Невеста напрокат 2. Вернуть истинную

Глава 1. Кольцо, чай и привкус несбывшегося

Утро в столовой было таким же, как и предыдущие за пять лет. Солнечный луч, словно давний, слегка надоевший любовник, робко ласкал краешек дубового стола. Анна неспешно пила чай. Ароматный, с каплей молока, точно такой, какой любил Эдмунд. Мысли в голове кружились стаей беспокойных воробьев: от банального «нужно сходить в лавку за свежим хлебом» до философски-тяжеловесного «почему в жизни столько несправедливого, и почему я должна каждое утро ходить за свежим хлебом для Эдмунда?».

Пять лет брака. Пять лет, один месяц и… она сбросила счет. Эдмунд был воплощением списка «идеальный муж»: статный, с наследством, помнил о днях рождения и приносил по субботам цветы. Несомненно, замечательный человек. И муж. Но не было ни дня, чтобы Анна не ловила себя на мысли, что совершила ошибку размером с целую жизнь. Это было похоже на то, как если бы её собственное нутро, воспитанное на романтических балладах и намёках матери, что «ты должна ловить момент, дитя мое», теперь тихо, но методично выцарапывало на стене её души: «Здесь скучно. Пленница собственного благоразумия».

Она сама не понимала, откуда эти мысли. Её жизнь была образцовой гравюрой «Довольство среднего класса». Но, видимо, где-то в процессе нанесения красок художник забыл добавить ультрамарин страсти и охру безумств.

Из мыслей её вырвал крайне радостный и пронзительно громкий голос, сравнимый по воздействию с внезапным падением подноса с посудой. Это была сестра, Шарлотта.

— О, боги, Анна! — возопила она, влетая в столовую подобно урагану в кринолинах. — Уже сколько лет замужем, скоро и старость встречать, а ты всё мечтаешь с тем видом, будто героиня дешёвого романа, ждущая, что твой садовник внезапно окажется заколдованным принцем! Хотя, — она оценивающе осмотрела интерьер, — твой садовник – мистер Хиггинс, семидесяти лет от роду и с поясницей, говорящей о близком конце света. Небогатый выбор для сказки.

Анна посмотрела на сестру, поставила чашку на блюдце с таким звоном, который красноречиво говорил: «Щит треснул». Затем она взяла бархатную подушечку с кресла и запустила в Шарлотту.

— Не смей записывать меня в старухи! Мне всего-то кхмм…всего то ничего! Это не старость, это… расцвет разочарования!

Подушка, издав мягкий «пуф», упала к ногам сестры. Они обе засмеялись, и на мгновение тяжесть рассеялась. Шарлотта, успокоившись, спросила:

— Ну что, ты готова? Идём в булочную? А то твой идеальный Эдмунд, не дай бог, вернётся с заседания магистрата и не обнаружит на столе свежих булочек. Это же может потрясти основы мироздания сильнее, чем нашествие демонов из Бездны.

— Один момент, — кивнула Анна. — Сейчас только накину что-нибудь.

Она поднялась в спальню. Прохладная полутьма, тяжелая дубовая кровать, портрет Эдмунда на стене, где он выглядел чуть более величественно, чем в жизни. Она накинула лёгкий плащ. Проходя мимо туалетного столика, её взгляд упал на небольшую перламутровую шкатулку, затерявшуюся среди щёток и флаконов.

Сердце ёкнуло. Ну, конечно. Как же я могла забыть про тебя.

Руки сами потянулись к шкатулке. Она открыла её. Внутри, на тёмном бархате, лежало кольцо. Оно было не похоже на её обручальное — изящное золотое, а старинное с витыми узорами, напоминавшими то ли сплетённые ветви, то ли древние руны. В его центре мерцал не камень, а капля чего-то тёмно-синего, почти чёрного, в глубине которой, если приглядеться, поблёскивали крошечные искорки, словно запертые звёзды.

Анна надела его на безымянный палец левой руки.

И мир… сдвинулся. Не физически. Но внутри неё будто распахнулось окно, в которое ворвался ветер с запахом далёкого моря, диких трав и чего-то невозможного, забытого. Тяжесть в груди отступила, уступив место странному, щемящему теплу и лёгкости. Она вдруг ясно, до боли, почувствовала, что кольцо — её. Настоящая её часть. Осколок другой жизни, другого выбора.

Она не помнила его историю. Оно просто было всегда. Но ее сердце, теперь бьющееся чаще, знало правду — кольцо было дороже всех бриллиантов в мире.

Посмотрев на своё отражение в зеркале, Анна увидела не просто Анну, жену Эдмунда Верелей. Она увидела женщину с тайной в глазах и звёздами на пальце.

Спустившись вниз, она сказала Шарлотте:
— Идём. Я готова.

Шарлотта, уже на пороге, улыбнулась:

—А зайдём после булочной к маменьке и папеньке? Они уже соскучились. Папенька, я уверена, снова заведёт речь о том, как тебе «стоило бы поинтересоваться садоводством, это успокаивает нервы и отбивает дурные мысли».

— Конечно, — механически ответила Анна, потирая пальцем холодное золото кольца.

На улице их встретил ясный, но прохладный день. Пока они шли по мостовой, Анна ловила на себе взгляды. Не мужские — на Шарлотту, веселую и яркую, смотрели всегда больше. А вот старушка у лавки прищурилась, глядя на её руку. Кот, греющийся на подоконнике, вдруг поднял голову и проводил её жёлтым, знающим взглядом.

А когда они повернули за угол к булочной, внезапный порыв ветра сорвал с Анны капюшон и закрутил её юбки. И в этом ветре, показалось ей, прозвучал не голос, а само ощущение, шёпот из самого металла кольца: ...наконец-то...

И в тот же миг, из дверей булочной вышел он.

Незнакомец. Высокий, в длинном, поношенном, но хорошего покроя дорожном плаще. Его волосы были темны, как ночь в её кольце, а глаза… Боги, глаза цвета старого золота смотрят прямо на неё, мимо хихикающей Шарлотты, будто видят только её, кольцо на её пальце и ту самую, спящую до сей поры, часть её души.

Глава 2. Круассаны, невысказанные слова

В булочной пахло грехом, сахарной пудрой и тёплым дрожжевым тестом. Анна на автомате взяла два идеальных круассана — золотистых, воздушных, с хрустом, обещающим эпикурейское наслаждение. Эдмунд обожал их с абрикосовым джемом по утрам. Эта мысль теперь вызывала у неё странную, почти саркастическую резинку в душе: Он обожает круассаны. Я обожаю… не это. В чём разница? Всего лишь в масле и муке, замешанных в геометрию несбывшихся надежд.

Шарлотта, рассматривая пирожные с видом искусного критика, сказала между делом, слишком небрежно:

— Видела недавно Сесилию. Она передавала тебе привет.

Анна раздражённо закатила глаза.

— Шарлотта, мне-то не ври! Я знаю, что она ничего не передавала. Она перестала со мной общаться с самого дня моей свадьбы. Ровно пять лет, один месяц и… — она снова сбилась. Кольцо на пальце будто сжалось, напомнив о себе холодком.

— Но я не могу смотреть на вас, — вздохнула Шарлотта, откладывая эклер, как неинтересную доказательную базу. — Вы же сёстры! Нельзя так взять и оборвать сестринские узы из-за мужчины. Это противоестественно! Это как разорвать булочку с изюмом пополам и выбросить всю сладкую часть!

Анна будто не слышала. Она уставилась на витрину.

— Ой, а ты не пробовала вот эти булочки с малиной? Говорят, они такие кисло-сладкие, что прямо-таки метафора жизни. Хочешь?

Шарлотта отбросила всякую театральность. Её лицо стало серьёзным, что случалось реже, чем солнечное затмение. Она наклонилась и прошипела:

— Я знаю, что ты нарочно переводишь тему! Но вам нужно поговорить! Хочешь ты этого или нет! Тем более, её тоже можно понять! Она была молода, глупа и носила розовые очки толщиной с телескоп!

Анна, стараясь говорить тише, но с яростью, от которой заледенел бы крем в соседнем эклере, ответила:

— Откуда мне было знать, что она тайно влюблена в Эдмунда?! Она мне в этом призналась, Шарлотта! Сразу после свадьбы! Со слезами, истерикой и фразой «ты украла моё счастье»! Разве так делается?! Нужно было об этом сказать хотя бы перед свадьбой, либо вообще закопать эту любовь в саду вместе с прошлогодней розой и никогда не поднимать! И всё. Я больше не хочу говорить на эту тему. Для меня этот вопрос закрыт. Как тот несчастный пирог, который забыли в печи.

Она с такой силой сжала бумажный пакет с круассанами, что тот жалобно захрустел. Шарлотта закусила губу. Она видела боль в глазах сестры — не только от ссоры с Сесилией, но и от чего-то большего, того самого, что заставляло Анну «мечтать» за утренним чаем. Она была бессильна, и это чувство было ей ненавистно больше, чем модные шляпки без единого цветка.

Выбрав всё, что хотели (Анна — круассаны, Шарлотта — три эклера «для утешения нервной системы»), они рассчитались. Всю дорогу к дому родителей они шли в гробовом, густом молчании. Это была не тишина неловкости, а тишина поля битвы, где всё уже сказано, но раны ещё кровоточат.

Анна машинально терла кольцо. Ей чудилось, что холодное золото впитывает её раздражение и печаль, превращая их в те самые далёкие искорки внутри камня. Мысли путались: Сесилия, Эдмунд, круассаны, вопли её нутра… и золотые глаза незнакомца. Этот взгляд был как нож, разрезающий паутину её жизни. И от этого было и страшно, и… невыносимо интересно.

Они уже почти дошли до уютного, слегка старомодного особняка своих родителей, когда Шарлотта, не выдержав тишины, робко произнесла:

— Маменька, наверное, испекла свой яблочный пирог. Тот самый, от которого папенька всегда говорит, что «это не пирог, а пощёчина здравому смыслу и моей талии».

Анна хотела было улыбнуться, но в этот момент её взгляд упал на окно гостиной в родительском доме. За стеклом, рядом с матушкой, размахивавшей, судя по всему, очередной захватывающей историей, сидела она.

Сессилия.

Она выглядела бледной и сосредоточенной, словно готовилась к дуэли, а не к семейному чаепитию.

Анна замерла на месте. Кольцо на её пальце вдруг стало ощутимо тёплым, почти горячим.

— О, — только и выдохнула Шарлотта, увидев то же самое. — Ну что ж. Видимо, боги, а скорее всего маменька, решили, что сегодня идеальный день для семейной терапии в духе «выговорись и получи пирог».

Но Анна уже не слышала её. Всё её существо было приковано к окну. И в этот самый момент, словно почувствовав её взгляд, Сесилия повернула голову. Их взгляды встретились через стекло, расстояние и пять лет молчания. В глазах Сесилии не было былой детской обиды. Там было что-то другое. Острая, почти болезненная решимость. И… ожидание?

Деваться было некуда. Поправив пакет с круассанами — этими символами её старой, скучной жизни — она решительно направилась к двери родительского дома.