Невеста по клятве, а не по расчёту

Глава 1. Щи в придачу — в разных лавках

— Эй, краля, налей-ка нам самого крепкого, да подсласти свою улыбку! — рявкнул бородатый извозчик, стукнув деревянным кружком по столу так, что задребезжали даже тарелки на соседнем столе.

Арина даже бровью не повела. Кончиком гусиного пера, затянутым в чернильное облачко, она вывела в гроссбухе ещё одну аккуратную цифру и лишь потом подняла глаза. Взгляд у неё был спокойный, как вода в колодце поздним вечером, но в уголках губ пряталась заноза иронии.

— Самого крепкого у нас, дядя Пахом, — рассол после Митиных солений, — сказала она ровным голосом, откладывая перо. — От пятой кружки бесплатно. А улыбка — бонус при полной и своевременной оплате счёта. Который, к слову, у вас уже третий день висит.

В таверне «Старый Клён» стоял тот самый предвечерний гул, который Арина любила и ненавидела одновременно. Воздух был густой, как кисель: запах жареного лука и тушёной баранины, хмельная перегарная нота, дымок от камина и вечная пыль с дороги, которую не выметали никакими силами. За одним столом спорили о ценах на шерсть, за другим уже пели протяжную, чуть фальшивую песню. У двери старик Климка играл в кости сам с собой, а его пёс Барбос, свернувшись калачиком, прикрывал лапой нос.

— Да какой там счёт! — отмахнулся Пахом, но в глазах мелькнула искорка смущения. — У меня завтра караван в город, золотом рассчитаюсь! А сейчас согрей душу!

— Душу греть — к попу Спиридону, — парировала Арина, плавно скользя за стойкой, чтобы налить ему обычного ржаного. — А у меня заведение питейное. На разогрев.

Она поставила перед ним кружку, и в этот момент из-за его спины вынырнул юркий паренёк с взъерошенными волосами — Митя, её брат и главная головная боль. В руках он нёс поднос, груженный пустой посудой, и глаза его горели азартом охотника.

— Арь, там у четвёртого стола спор! — прошептал он, искусно лавируя между скамейками. — Купец Игнат уверяет, что в прошлый раз ему недолили. Я ему говорю: «Дядя Игнат, у вас тогда усы были в пиве, может, они всосали?» Он аж побагровел!

— Митя, — сказала Арина с лёгким предостережением в голосе. — Дипломатия. Помнишь, что такое дипломатия?

— Это когда говоришь «вы ослы», но с улыбочкой и на древнеэльфийском? — бойко откликнулся парень и скрылся за дверью в кухню, прежде чем сестра нашла что ответить.

Арина покачала головой, но уголки её губ всё-таки дрогнули. Пятнадцать лет. В этом возрасте она уже таскала на кухне вёдра с водой и могла отличить просроченную говядину от свежей по одному взгляду. А Митя… Митя всё ещё верил, что главное в жизни — это найти самую острую шутку.

Она вернулась к своим счетам, к этому морю цифр, которое держало на плаву её маленькое царство. Царство с липкими от медовухи столами, с потертым полом и с иконой Покрова в красном углу, перед которой мама когда-то ставила полевые цветы. Родительского тепла здесь не осталось, выветрилось за четыре года, как запах старого букета. Остался лишь крепкий, немного солёный запах выживания.

И вот тогда дверь открылась.

Открылась не со скрипом и не с грохотом, а как-то очень тихо, будто её кто-то осторожно отодвинул. С улицы хлынула струя холодного осеннего воздуха, закружившая пыль на полу и заставившая пламя свечей на столах отчаянно затрепетать.

Гул в зале на секунду стих. Замерли даже певцы.

На пороге стояла высокая фигура в длинном дорожном плаще из плотного, тёмного, почти чёрного сукна. Плащ был в пыли и в каких-то брызгах, похожих на высохшую грязь. Лица не было видно — его скрывала глубокая тень капюшона, натянутого низко на лоб. За спиной у незнакомца болтался нехитрый дорожный ранец.

Он не огляделся, не покрутил головой в поисках свободного места. Он просто шагнул внутрь, и дверь сама собой захлопнулась у него за спиной. И пошёл. Чётко, не колеблясь, мимо стойки, мимо удивлённо уставившегося на него Пахома, прямо в самый дальний угол зала, где у стены стоял одинокий, всегда пустовавший стол. Тот самый, что был под лестницей на второй этаж, в вечной прохладной тени.

Таверна снова ожила, разговор и песня нарастали, как волна. Но Арина не отрывала от него глаз.

Он двигался слишком уверенно. Словно знал план этого помещения наизусть. Знает, что в том углу — стол. Знает, что там темнее всего. Знает, что оттуда видно и вход, и стойку, и кухонную дверь.

Незнакомец сбросил со спины ранец, поставил его на пол у ноги и сел на табурет, вжавшись спиной в стену. Движения были плавные, экономные, без лишней суеты. Он не скинул плащ.

Арина почувствовала, как по её спине пробежал холодок, мелкий и противный, будто кто-то провёл по коже сосулькой. Беспокойство. Пустое, беспричинное и оттого ещё более навязчивое. Может, это сборщик податей? Нет, у тех манера другая — горделивая и шумная. Может, беглый? Или вор, присматривающийся?

— Митя, — тихо позвала она, не отводя взгляда от тёмного угла.

Парень тут же материализовался у её локтя, как джинн.

— Вижу, — сразу сказал он, всматриваясь. — Новенький. Не местный. Дорога вымотала. Оружия не видно. Но под плащом может быть что угодно. Прикажешь прогнать?

— Не прикажу, — отрезала Арина. — У нас таверна, а не караульное помещение. Но… будь начеку.

Митя кивнул и растворился снова, заняв позицию у бочки с квасом, откуда был отличный обзор.

Арина глубоко вдохнула, сгладила невидимые складки на переднике и, взяв с полки под стойкой деревянную миску, наполнила её похлёбкой из котла, что булькал на краю очага. Добавила ломоть ржаного хлеба, кусок сыра, налила в глиняный кувшин сидра — самого простого, дешёвого. На поднос. И пошла.

С каждым шагом беспокойство росло, превращаясь в странную, тугую тяжесть под рёбрами. Гул зала отдалился, стал похож на шум моря из раковины. Она видела только этот тёмный угол и сидящую в нём неподвижную фигуру. Он даже не повернул головы в её сторону, просто сидел, уставившись в пространство перед собой сквозь ткань капюшона.

Глава 2. Номер десять. На десять ночей

Комната пахла пылью, старым деревом и тишиной.

Лев стоял у окна, отодвинув потертую штору из грубого полотна. Ладонь его правой руки, лежавшая на холодном подоконнике, медленно разжималась. На потёртой коже, пересечённой шрамами и прожилками, лежал небольшой, неровный осколок стекла. Зелёного стекла. Оно ловило последний свет угасающего за окном дня и светился тусклым, мутным огоньком, будто кусочек морской волны, навсегда застывший в камне.

Номер десять. Он попросил именно его. Не потому, что он был лучшим — боги знают, здесь все номера были одинаково скромными, с простой кроватью, столом и тазом для умывания. А потому, что окно здесь выходило не на улицу, а во внутренний двор таверны. На тот самый двор.

Он провёл здесь, у окна, уже больше часа. Не двигаясь. Почти не дыша. Стекляшка в его руке казалась обжигающе горячей, хотя на самом деле была холодной.

Двор изменился, конечно. Выросло то кривое деревце у забора. Исчезла куча старых колёс, где они с Аркой устраивали штаб. Но сам грунт, эти вытоптанные до твердости камня тропинки, низкая дровяная пристройка к конюшне — всё было на своих местах. Как будто время здесь текло медленнее, чем в остальном мире.

Его пальцы сомкнулись вокруг стекляшки, впиваясь в острые грани, которые за десять лет так и не сгладились. Боль была чёткой, ясной, знакомой. Она возвращала.

***

— Лёвка, давай поклянёмся!

Голосок звонкий, пробивной. Ей шесть, ему семь. Они сидят на крыльце этой же самой таверны, тогда ещё принадлежавшей её родителям, и жуют краюхи чёрного хлеба, посыпанные сахаром. У неё лицо в веснушках, как будто кто-то золотой пыльцой чихнул. Одна коса растрепалась.

— В чём? — он смотрит на неё, заворожённый серьёзностью в её больших, серых, как дождевая туча, глазах.

— Ну! Что поженимся, когда вырастем! — объявляет она, как приговор. — Это чтоб наверняка. А то я поеду, или ты уедешь…
Он смущённо ковыряет дыру на коленке штанов. Мысль о том, что она может куда-то уехать, кажется самой страшной в мире.

— Давай, — кивает он. — Клянёмся.

— Клянёмся! — она вытирает липкие пальцы о платье и протягивает ему мизинец. — Скрепляем!

Они сцепляют мизинцы. Её палец горячий и липкий от сахара.

— А теперь закопаем свидетельство! — она командует. И через минуту они бегут во двор, неся свой «клад»: ржавый гвоздь, две найденные у дороги стекляшки (синюю и зелёную) и бумажку, на которой Лев коряво вывел: «Арина и Лёва. Навсигда».

Зелёную стекляшку закапывает он. Синюю — она. Под камнем у забора.

— Теперь всё, — с удовлетворением говорит она, вытирая грязные руки о свои же босые ноги. — Теперь ты никуда не денешься.

Через три месяца после той клятвы.

Побег был внезапным и ночным. Отец, бледный как смерть, втолкнул его в повозку, мать плакала беззвучно, закрыв лицо руками. Он не успел ничего — ни предупредить, ни взять с собой хоть что-то на память. Только этот осколок зелёного стекла, который он в тот день сунул в карман, потому что он красиво блестел. Он выкопал его тайком, через день после клятвы. На удачу.

Повозка уносила их в темноту, а он, прижавшись лбом к холодной деревянной стенке, смотрел назад, на уходящие огоньки их улицы, и думал только одно: «Она подумает, что я соврал. Что я обманул. Что я не вернулся, потому что не захотел».

Годы смыли детали. С лица отца и матери, которых он похоронил на чужой земле, с дорог, по которым скитался, с дел, которыми занимался, чтобы выжить, а потом — чтобы преуспеть. Но это чувство — острый, режущий стыд за тот ночной побег — осталось. И образ. Девочка с веснушками и серыми глазами, смотрящая на него с безоговорочной верой.

«Теперь ты никуда не денешься».

И вот он вернулся. Не мальчишкой, а мужчиной, у которого за плечами была своя жизнь, своя борьба, свои победы и поражения. Он приехал не для того, чтобы требовать исполнения детской клятвы. Боги, нет. Он приехал… Увидеть. Узнать. Смогла ли она его простить просто за то, что он исчез. Хотя бы в душе.

Сегодня, внизу, он видел её. У стойки. Она была… боги. Он не был готов.

Он ожидал увидеть девушку, может быть, молодую женщину. А увидел Хозяйку. Это было видно во всём — в прямой спине, в твёрдом взгляде, в уверенных движениях, в том, как она, одним словом, усмирила того бородача. В ней не было и тени той легкомысленной, озорной девчонки. Была сила. Красота, да, ослепительная, от которой у него свело живот, когда он увидел её впервые за столько лет, — но суровая, отточенная, как клинок. Красота, которая не просит, а диктует.

И когда она подошла к его столу… Он думал, что задохнётся. Её запах — не духи, а простое мыло, хлеб и что-то тёплое, домашнее — ударил в голову, как удар молота. Он боялся пошевельнуться, боялся, что голос выдаст его с первого слова. А потом… потом она коснулась его руки.

Её пальцы скользнули по шраму. По тому самому шраму от зелёного стекла, которое он тогда разбил, пытаясь отломить самый красивый кусок для «клада». Она порезалась, он полез помогать и распорол себе руку по-серьёзному. Помнит её испуганные глаза, полные слёз…

И сегодня, при её прикосновении, всё внутри него сжалось в один тугой, болезненный комок. Он поймал салфетку на автомате, движением, отработанным в ситуациях, где надо было быть быстрым. И увидел, как она вздрогнула. Как её глаза расширились. Мелькнула ли в них искра узнавания? Или это был просто испуг от внезапности?

Он не дал себе посмотреть на неё дольше. Отвернулся. Позволил капюшону снова скрыть лицо. Сидел и слушал, как она уходит, как её шаги затихают. А сам чувствовал, как по спине градом катится холодный пот.

Теперь он здесь. В заточении собственной трусости. Стекляшка впивается в ладонь.

Глава 2.1

За окном смеркалось. Во дворе зажгли фонарь — старый, кованый, висевший на крюке у двери в кухню. Жёлтый свет размыл тени.

И тут дверь из таверны открылась. Лев замер.

На крыльцо вышла Арина. Она несла большое жестяное ведро, из которого шёл лёгкий пар. Видимо, помои для свиней или просто горячая вода. Она поставила ведро на землю, выпрямилась, потянулась, заложив руки за спину. Он видел, как под простой домотканой кофтой прогнулась уставшая спина, как она на мгновение запрокинула лицо к темнеющему небу, закрыв глаза.

И в этот момент рядом с ней возник тот самый юркий парень-подросток, который носился в таверне, как угорелый. Митя, кажется, его звали. Он что-то говорил, оживлённо размахивая руками. Арина слушала, потом рассмеялась. Звук смеха через закрытое окно был не слышен, но Лев видел, как её плечи вздрогнули, как всё её строгое, сосредоточенное лицо вдруг преобразилось. Озарилось. Стало молодым, почти детским. Таким, каким он его помнил.

Парень что-то показывал на своей куртке — оторванную, видимо, пуговицу. Арина, всё ещё улыбаясь, качнула головой, подозвала его к себе. Мальчишка послушно подошёл. И тогда она… поправила ему воротник. Потом, жестом, полным такой естественной, такой материнской нежности, провела рукой по его взъерошенным волосам, пригладила их.

Всё.

Весь воздух из лёгких вышел разом, будто его ударили под дых.

Лев отпрянул от окна, как от раскалённого железа. Спиной ударился о противоположную стену комнаты. Стекляшка выпала из ослабевших пальцев, звякнула об половицу и покатилась куда-то в темноту.

Он не видел. Он ничего не видел, кроме этой картинки: её нежный, заботливый жест. И его адресата — почти взрослого парня.

Ледяная игла ревности, острой и несправедливой, вонзилась ему прямо в сердце и расползлась по жилам холодным ядом.

«Муж?.. Нет, слишком молод. Но… сын?»

Арифметика давалась с трудом. Прошло десять лет. Ей сейчас должно быть… семнадцать? Восемнадцать? Парню на вид — лет четырнадцать, не меньше. Нет, не сын. Не может быть. Но кто тогда? Младший брат? О нём он не помнил. Или… или племянник? Или просто приёмный ребёнок? А может… может, у неё уже была своя жизнь. Своя семья. Может, этот подросток — сын от какого-то краткого, раннего союза, о котором он не знал?

Мысли неслись вихрем, каждая страшнее предыдущей. Он схватился за голову. Глупость. Он строил планы, лелеял надежду, нёс через годы эту дурацкую стекляшку, а у неё… здесь уже целая жизнь. Дом. Дело. Семья.

Он медленно сполз по стене на пол, в пыль и темноту. Сидел, подтянув колени к груди, и смотрел в одну точку. Шум из таверны доносился сюда приглушённо: смех, звон посуды, обрывки песен. Звуки её жизни. Жизни, в которой для него, похоже, не было места.

Он опоздал.

Эта мысль прозвучала у него в голове с железной, неопровержимой ясностью. Он опоздал на целую вечность. На десять лет тишины. На взросление. На все те дни, когда ей было тяжело, страшно, одиноко, а его не было рядом, чтобы помочь.

Зачем он тогда приехал? Чтобы мучить себя? Чтобы одним своим видом нарушить её покой, напомнить о том мальчишке, который сбежал, не попрощавшись?

Лев закрыл глаза. Внутри была пустота, холодная и беззвучная, как межзвёздная ночь. Даже боль ушла, осталось лишь тяжёлое, всепоглощающее понимание.

Он поднял голову. Его взгляд упал на ранец, стоящий у кровати. Там, среди немногочисленных вещей, лежал небольшой, туго набитый кошель. Деньги. Он привёз их с собой. Часть — как плату за долгое проживание. А часть… часть он наивно надеялся предложить ей. Как помощь. Как инвестицию в её дело. Как ничтожную попытку загладить вину.

Теперь это казалось смешным и жалким.

Он медленно поднялся с пола, нашел на ощупь выроненную стекляшку и зажал её в кулаке. Потом подошёл к столу, зажёг свечу. Жёлтый свет заплясал по стенам, оживив тени.

План, который он вынашивал все эти дни пути, рассыпался в прах. Оставался вопрос: что делать теперь? Уехать с первыми лучами солнца, не оставив и следа? Или… или остаться на эти десять дней, которые он оплатил вперёд? Просто побыть рядом. Посмотреть на неё. Убедиться, что у неё всё хорошо. А потом исчезнуть снова. Навсегда.

Он потуже затянул шнурки на своём дорожном плаще, который так и не снял. Решение созревало горькое, но единственно верное. Он даст себе эти десять ночей. Десять ночей, чтобы попрощаться с призраком своего детства. А утром десятого дня — уедет.

Он подошёл к окну в последний раз. Двор был пуст. Арина и подросток уже ушли внутрь. Только старый фонарь покачивался на ветру, отбрасывая на землю длинные, трепетные тени.

Лев отвернулся. Он задул свечу и лёг на кровать, не раздеваясь. Смотрел в потолочную темноту и слушал, как в деревянных стенах старой таверны поскрипывают балки, будто вздыхая во сне. Здесь, в нескольких саженях от неё, он чувствовал себя дальше, чем за все десять лет разлуки.

В кармане его плаща лежал запечатанный конверт — отчёт от его управляющего из столицы. Дела звали назад. Мир, суровый и реальный, напоминал о себе. Здесь же оставалась только сказка. Сказка, в которую он перестал верить, едва увидел, как она поправила чужому парнишке воротник.

«Прости, Арка, — прошептал он в темноту. — Я действительно оказался тем, кто сбежал».

А внизу, под полом его комнаты, звенели кружками, смеялись и пели. И там же, за стойкой, Арина, всё ещё чувствуя на щеках необъяснимый жар, пересчитывала дневную выручку и раз за разом бросала короткие, украдкой взгляды на тёмный угол зала, где на столе стояла нетронутая миска с похлёбкой, уже давно остывшей.

Глава 3. Бухгалтерия женихов по версии Мити

Солнце ещё только собиралось выбраться из-за крыш, а запах свежего хлеба и жареного лука уже плотной, уютной тучей висел во всём «Старом Клёне». Арина, засучив рукава простой домотканой рубахи, ловко орудовала у печи, переворачивая на сковороде яичницу с колбаской. Жир весело шипел, разбрасывая брызги.

— Итак, слушаем отчёт за вчерашний день, — раздался сзади деловой голос.

Арина, не оборачиваясь, протянула накрывать на стол, зная, что сейчас произойдёт. Митя, сидя за кухонным столом, с важным видом развернул потрёпанную тетрадь в кожаной обложке. На первой странице было выведено каллиграфическим, слегка вычурным почерком: «Учёт женихов сестры А. Конфиденциально. Том II».

— Претендент номер пятнадцать: дядя Пахом, извозчик, — начал Митя, водя пальцем по графам. — Щедрость: низкая. Рассчитался по старому долгу, чаевых не оставил. Назойливость: средняя. Ограничился стандартными призывами «подсластить улыбку». Прямой угрозы репутации не нёс. Польза для таверны: нейтральная. Стабильный, но скучный клиент. Итог: кандидатура отклонена. Следующая.

Арина поставила перед ним дымящуюся тарелку и фыркнула.

— Ты хоть понимаешь, что, если бы я выходила замуж за каждого, кого ты внёс в эту свою книгу, у меня уже был бы гарем, сравнимый с султанским?

— Я не учитываю неперспективных, — с достоинством ответил Митя, отламывая кусок хлеба. — Только тех, кто представляет хоть какой-то интерес. Или опасность. Кстати, насчёт опасности. Новый актив. Вчерашний «Тень» в углу.

Арина почувствовала, как у неё слегка ёкнуло под ложечкой. Она налила себе чай из глиняного чайника и села напротив брата, стараясь, чтобы лицо оставалось невозмутимым.

— И каков же вердикт?

— Данных мало, — признал Митя, нахмурившись. — Щедрость: неизвестно. Оплатил номер на десять дней вперёд золотом — факт в плюс. Но заказал хлеб, сыр и дешёвый сидр — факт в минус. Экономист или скряга? Назойливость: нулевая. Сидел тише мыши. Польза для таверны: потенциально высокая. Если он платит золотом за десять дней, не торгуясь, он либо дурак, либо у него денег куры не клюют. И дураком он не выглядит. Отдельная графа «Потенциальная опасность»… — Митя задумчиво постучал пером о зубы. — Ставлю предварительный плюс. Слишком уж он… нездешний. И смотрит.

— На кого смотрит? — спросила Арина, слишком быстро отхлебнув чаю и обжигая язык.

— На тебя, конечно, — удивился Митя. — Как только ты отворачиваешься. И смотрит так… будто сверяет с чем-то. Я пять раз мимо него с подносом прошёл — он и бровью не повёл. А ты появилась в зале — он в камень превратился. Интригующе.

— Прекрати интриговать, — отрезала Арина, но мысль о том тяжёлом, невидимом взгляде, заставила её снова почувствовать тот странный жар в ушах. — Может, у него просто неприязнь к шумным подросткам. Или вкус к женщинам постарше.

— Ему, на вид, самому-то лет двадцать пять, не больше, — парировал Митя. — Так что ты идеально в категорию «постарше» не попадаешь. Ладно, оставим «Тень» на наблюдении. А теперь, — он перевернул страницу с драматическим видом, — главный актив нашего портфеля. Гордей Мамонов.

Арина застонала.

— Митя, я тебя умоляю…

— Актив номер один, — невозмутимо продолжал брат. — Щедрость: высокая. Дарит цветы, сладости, однажды попытался подарить тебе брошь. Назойливость: запредельная. Нарушает личные границы, игнорирует словесные отказы, пытается решать за тебя. Польза для таверне: спорная. Может направить выгодный заказ, а может и поставки перекрыть, если ему отказать. Прямая угроза репутации и нервной системе владелицы. Итог: актив токсичен, требует нейтрализации, но избавиться от него без потерь сложно.

— Гениально, — сухо сказала Арина. — Ты теперь ещё и стратег.

— Я управляющий, — поправил её Митя, закрывая тетрадь. — А это в мои обязанности входит. Кстати, сегодня среда.

Арина вздохнула. Она и сама знала. Среда — день, когда Гордей, возвращаясь со своих складов на северной окраине, считал своим долгом «заглянуть на огонёк». Обычно — с подарком.

Они не успели доесть. Из зала донёсся громкий, властный стук в дверь — не просящий, а извещающий. Потом скрип — дверь открыли изнутри. Видимо, вошёл кто-то из ранних посетителей.

— Приёмная, судя по звуку, открылась, — мрачно пошутил Митя, доедая яичницу.

Арина встала, смахнула крошки с передника и, приняв то самое выражение лица — вежливо-ледяное, которое она называла «щитом от Мамонова», — вышла в зал.

Гордей уже стоял посреди помещения, снимая дорогие замшевые перчатки. Он был одет, как всегда, с вызывающей роскошью: кафтан из тонкого импортного сукна с серебряным шитьём по вороту, сапоги мягкой выделки, сверкавшие, как зеркала. Его лицо — полное, румяное, с аккуратной тёмной бородкой — выражало привычную уверенность в своём праве быть здесь центром вселенной.

— Ариночка! С добрым утром, солнышко моё! — прогремел его бархатный бас, заглушая тихий разговор двух мещан у окна. — Привёз тебе гостинец из города!

Он сделал широкий жест, и его слуга, робко жавшийся у порога, подал ему свёрток в дорогой шёлковой ткани. Гордей развернул его с театральным размахом, и в воздухе вспыхнула, переливаясь всеми цветами радуги, тончайшая кашемировая шаль. Такие привозили с самого юга, и стоили они целое состояние.

В зале наступила тишина. Даже мещане замолчали, впечатлённые.

— Чтоб не мёрзла, красавица, — сказал Гордей, приближаясь к стойке и кладя шаль на деревянную столешницу, будто водружая трофей. — Осенние ветра у нас злые. Тебе идти будет, цвет глаз подчеркнёт.

Арина не взглянула на шаль. Она смотрела прямо на Гордея, и её серые глаза были холодными, как речная галька в ноябре.

— Доброе утро, Гордей Семёнович. Очень любезно. Но я не могу принять.

— Пустяки! — махнул рукой Мамонов, как будто отгоняя назойливую муху. — Для тебя ничего не жалко.

Глава 3.1

Лицо Гордея потемнело. Он не привык к публичным отказам. Особенно от женщин. Особенно от этой, которую он уже мысленно приобрёл, как редкую безделушку.

— Ты слишком горда, Ариночка, — сказал он тише, но так, чтобы слышали все. — Гордыня до добра не доводит. Маленькой таверне нужна сильная рука. И надёжное плечо. Ты устаёшь, я вижу. Зачем тебе эта кабацкая каторга? Я бы тебя на руках носил.

— Я привыкла ходить сама, — парировала Арина, чувствуя, как начинает закипать гнев. — И таверна — не каторга, а мой дом. И моё дело.

— Дело? — Гордей усмехнулся. — Милое дело. Для женщины. Но всему есть предел. Я предлагаю тебе стать хозяйкой не этой… забегаловки, — он пренебрежительно обвёл взглядом зал, — а настоящего дома. И моей фамилии.

Это было уже слишком. И слишком публично.

— Ваше предложение, Гордей Семёнович, я уже слышала. И свой ответ дала. Он не изменился. — Арина говорила громко и чётко, чтобы каждое слово было слышно в наступившей гробовой тишине. — А теперь, если вы не как гость, то, пожалуйста, не отвлекайте меня от работы. У меня обеденная готовка.

Она развернулась и пошла за стойку, демонстративно открывая гроссбух. В её ушах стучала кровь. Она знала, что это вызов. Но терпеть эти унизительные «предложения» перед всем честным народом она больше не могла.

Гордей постоял секунду, и Арина видела, как его скулы задвигались. Он был в ярости. Но срываться при всех — ниже его достоинства. Он снова натянул на лицо маску светской улыбки, кривой и неприятной.

— Как знаешь, красавица. Подумай ещё. Шаль… оставь у себя. Выбросишь, если не понравится. — Он кивнул слуге, и тот, бросив свёрток на ближайший стол, поспешил за хозяином к выходу.

Дверь закрылась за ним. В зале вздохнули, будто сбросив тяжесть. Мещане снова зашептались, покачивая головами.

Арина стояла, упираясь руками в стойку, и пыталась унять дрожь в коленях. Не от страха. От унижения и бешенства. Этот человек считал, что всё можно купить. И её в том числе.

И тогда она почувствовала Взгляд.

Тяжёлый, как свинцовая плита. Пристальный. Он шёл из того самого угла. Она медленно подняла голову.

Незнакомец сидел в той же позе. Но теперь он смотрел прямо на неё. Капюшон скрывал его глаза, но она чувствовала их на себе — будто физическое давление. В этом взгляде не было ни жалости, ни любопытства зрителя. В нём была какая-то иная, густая, нечитаемая концентрация. Как будто он только что прочёл сложный текст и теперь обдумывал каждую строчку. Или оценивал противника на ристалище.

Он смотрел на неё, а она — на него, и несколько секунд в зале стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.

«Кто ты? — пронеслось в голове у Арины. — Что тебе нужно?»

Он первым отвернулся. Медленно, как будто с неохотой, опустил взгляд на свою нетронутую с прошлого вечера кружку сидра.

Арина, освобождённая от этого давящего внимания, вздохнула и отступила в тень за стойкой. Её сердце всё ещё колотилось.

Сзади раздался лёгкий шорох. Это Митя, как призрак, выскользнул из кухни и встал рядом.

— Всё записал, — тихо сказал он, и в его голосе звучало недетское восхищение. — «Публичный отказ активу номер один. Рискованно, но эффектно. Курс актива, вероятно, упадёт». — Он помолчал, кивнув в сторону угла. — А вот курс «Тени», похоже, пошёл вверх. Интерес к активу со стороны наблюдателя вырос в геометрической прогрессии после демарша. Взгляд был… аналитический. Очень.

— Перестань говорить, как ростовщик, — с раздражением буркнула Арина, но сама украдкой посмотрела в угол.

Незнакомец сидел неподвижно, превратившись обратно в тёмную, застывшую статую. Но в воздухе, который секунду назад был наполнен гневом и унижением, теперь висело что-то новое. Острое, натянутое, как тетива лука. Что-то, что заставляло кожу на её запястьях слегка поёживаться.

Митя, похоже, чувствовал то же самое. Он потянул носом воздух, как охотничья собака.

— Интригует, — повторил он своё любимое слово, и в его глазах зажегся азарт. — Очень-очень интригует. Я думаю, «Тень» требует дополнительного изучения. Внепланового.

Арина ничего не ответила. Она снова взялась за гроссбух, но цифры прыгали перед глазами, не складываясь в смысл. В ушах вместо звона монет отдавался низкий, бархатный голос Гордея: «Всякий сброд…» И поверх него — гулкая, оглушительная тишина, с которой человек в углу встречал и провожал каждое её слово.

Глава 4. Десять шагов через таверну

Солнце, пробивавшееся сквозь пыльные стёкла «Старого Клёна», медленно переползало с половиц на стены, отмечая неторопливый ход утра. Арина вытирала ту же самую кружку уже в третий раз, её взгляд раз за разом непроизвольно соскальзывал в тёмный угол. «Тень» не шевелился с самого рассвета. Он просто сидел, будто врос в стул и стену за спиной, перед ним стояла нетронутая еда со вчерашнего вечера и полная кружка сидра. Это начинало действовать на нервы.

— Он что, вообще не ест? — прошептал Митя, протирая соседний стол и следуя за взглядом сестры. — Может, призрак? Или аскет какой? Десять дней на хлебе, сыре и молчании — это даже для монаха крутовато.

— Молчи, — отрезала Арина, но и сама не могла оторваться от этой загадки. Чувство, что за ней наблюдают, не отпускало ни на секунду. Оно было другим, нежели наглый, пожирающий взгляд Гордея. Оно было… изучающим. И от этого не становилось легче.

Именно в этот момент «Тень» пошевелился.

Он сделал это резко, без предупреждения. Отодвинул стул, встал. Высокая, чуть сутулая фигура в плаще показалась ещё больше в полусвете зала. Арина замерла с тряпкой в руках. Митя застыл, как сурок, затаив дыхание.

Лев не пошёл к выходу. Он направился прямо к стойке.

Каждый его шаг отдавался в тишине зала глухим стуком подошв по деревянному полу. Он шёл не спеша, но без колебаний. Его руки были спрятаны в складках плаща, капюшон по-прежнему скрывал лицо. Арина непроизвольно выпрямилась, отбросила тряпку и приняла свою хозяйскую позу — руки на стойке, подбородок чуть приподнят. Защитная стена.

Он остановился в двух шагах от неё. Слишком близко для незнакомца. Она почувствовала запах — дорожной пыли, холодного воздуха, конской сбруи и чего-то ещё, тёплого и кожистого. Запах чужой, далёкой жизни.

— Месье? — произнесла Арина, и её голос прозвучал чуть резче, чем она планировала. — Что-то нужно? Еда не понравилась? Сидр холодный? Заменю.

Он медленно покачал головой. Потом, неожиданно, снял капюшон.

Арина невольно ахнула. В полумраке угла она не разглядела. Теперь, при дневном свете, падающем из окна за её спиной, она увидела его лицо. Настоящее.

Оно было не таким, как вчера при свечах. Моложе и старше одновременно. Жёсткое, с резкими чертами — высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. Кожа загорелая, обветренная. И глаза… Серые. Холодные, как зимний рассвет, и невероятно живые. В них плавала та самая золотистая искра, которую она запомнила навсегда. И шрам. Тот самый, тонкий белый штрих, пересекавший левый уголок губ. От него теперь расходилась сетка мелких, едва заметных морщинок — будто он часто щурился или хмурился.

Это был он. Лёва. И он не был призраком. Он был плотью и кровью, стоявшей в двух шагах от неё, и смотрел на неё так, будто видел впервые и в то же время знал её всегда.

В горле у Арины пересохло. Все слова, все вопросы, вся десятилетняя обида и тоска — всё смешалось в один ком, застрявший где-то между грудью и гортанью. Она не могла вымолвить ни звука.

И он заговорил первым. Его голос был низким, немного хрипловатым, будто от долгого молчания или простуды. Но говорил он чётко, без запинки.

— У вас проблемы с поставкой угля, — сказал он. Не вопрос. Констатация. — Старый поставщик, Гаврилов, завышает цену на тридцать процентов против рыночной и подмешивает сланец. Он в сговоре с лесным старостой, поэтому вы терпите.

Арина открыла рот, закрыла его. Мозг, отключившийся на секунду от шока, с треском заработал, переключаясь с эмоций на факты.

— Что? — выдавила она. — Кто вы такой, чтобы… Как вы можете это знать?

Он проигнорировал первый вопрос, ответив на второй.

— Я знаю рынок. И знаю честного поставщика. Артель «Северный уголь». Они работают напрямую с шахтой, минуя перекупщиков. Их бригадир — Степан Игнатьев. Он приведёт вам первую партию на пробу за полцены. Если устроит качество — подпишете контракт на сезон.

Он выложил информацию, как разложил бы на столе карты — ровно, без эмоций. В его глазах не было ни тени насмешки или снисхождения. Был только холодный, деловой расчёт.

Арина отпрянула, будто её ударили. Не физически — ментально. Всё её существо возмутилось. Кто этот человек, явившийся из ниоткуда, чтобы учить её, как вести её же дело? Дело, которое она поднимала с колен, в которое вложила душу, пот и бессонные ночи?

— Милостивый государь, — заговорила она, и в её голосе зазвенели стальные нотки, — я не знаю, какое вы имеете право лезть в мои дела. Мои поставки — это мои проблемы. И я с ними прекрасно справляюсь.

— Нет, не справляетесь, — спокойно возразил он. — Вы платите на треть больше и топите печь дровами вдвое чаще, чтобы компенсировать низкое качество угля. Это видно по золе и по тому, как быстро прогорают поленья в камине. Это нерационально. Вы теряете деньги.

Арина почувствовала, как кровь бросается ей в лицо. От ярости и от… стыда? Потому что он был прав. Чёрт возьми, он был насквозь прав! Гаврилов действительно обдирал её как липку, и она мирилась с этим, потому что боялась остаться совсем без топлива зимой, а искать нового поставщика было некогда, да и связей не было.

— И что вы предлагаете? — выпалила она, скрестив руки на груди. — Волшебное решение от доброго незнакомца? За которым, я не сомневаюсь, последует какой-нибудь счёт?

— Я уже предложил, — парировал он. — Связь с «Северным углём». Бесплатно. — Он помолчал, изучая её лицо. Его взгляд скользнул по её сжатым губам, по нахмуренным бровям. — Вы боитесь обязательств. Напрасно. Степан — человек слова. У него свой счёт к Гаврилову. Он будет рад заполучить постоянного клиента в городе.

Их диалог напоминал странный, нервный танец. Она — отступала, защищалась колючками недоверия. Он — наступал, но не грубо, а точными, выверенными доводами, будто раскалывая щит за щитом. Он знал детали, которые мог знать только тот, кто провёл настоящее расследование или… или очень долго наблюдал.

Глава 4.1

— Почему? — спросила она, глядя прямо в его серые глаза. — Почему вы помогаете? Что вам с этого?

Он не ответил сразу. Он смотрел на неё. Его взгляд скользил по её лицу, будто читая каждую чёрточку, каждую веснушку, каждую тень усталости под глазами. Он смотрел так, как будто пил её, утоляя долгую, мучительную жажду. И в этом взгляде не было ничего делового. Там было что-то глубинное, личное, от чего у Арины снова заколотилось сердце и перехватило дыхание.

Потом он медленно, почти неохотно, отвёл глаза. Взгляд снова стал непроницаемым, каменным.

— Инвестирую, — сказал он тихо, но отчётливо. — В перспективное дело.

И, не добавив больше ни слова, он развернулся и пошёл обратно к своему столу. Его плащ мягко взметнулся за ним.

Арина стояла, прикованная к месту, и смотрела ему вслед. В голове был полный хаос. Узнавание, ярость, недоверие, потрясение от его осведомлённости, и этот последний взгляд… Этот взгляд, который противоречил всем его деловым словам.

«Инвестирую в перспективное дело».

Что это значило? Что он хотел купить её таверну? Или… или что-то ещё?

Она не заметила, как к ней подкрался Митя. Он стоял рядом, держа в руках свою тетрадь, и его глаза были круглыми от изумления.

— Вот это да, — прошептал он с почтительным ужасом. — Это не просто «Тень». Это… стратег. Он за пять минут провёл полный аудит нашего хозяйства! «Щедрость» — пока неизвестна. «Назойливость» — ноль, но эффективность — зашкаливает. «Польза для таверны»… — Митя посмотрел на сестру. — Арь, если он не врёт про уголь и черепицу… это спасение. А что он хочет взамен?

— Не знаю, — хрипло ответила Арина, всё ещё глядя на спину человека, который снова уселся в своём углу, надев капюшон. — Он сказал… инвестирует.

— Инвестиции предполагают возврат, — мрачно заметил Митя, но в его глазах горел азарт. — Или долю в бизнесе. Или… что-то другое.

Арина медленно выдохнула. Она подняла руки и увидела, что они дрожат. Она сжала их в кулаки. Внутри неё боролись два чувства. Одно кричало: «Осторожно! Неизвестно кто, предлагает непонятно что! Нельзя доверять!». Другое, тихое, но упрямое, шептало: «Он знает. Он помнит твой жест. Он смотрел на тебя так, как не смотрит инвестор. И он сказал… он ненавидит, когда обманывают».

Она посмотрела на свёрток с дорогой шалью, брошенный Гордеем на стол. Символ покупки. Потом посмотрела в тёмный угол, где сидел человек, предложивший ей не подарок, а решение проблем. Бесплатно.

Мир перевернулся с ног на голову. И самое страшное было то, что она, Арина, всегда твёрдо стоявшая на земле, вдруг почувствовала, как эта земля уходит у неё из-под ног. Потому что в её жизнь вернулся призрак. И этот призрак разбирался в цене угля лучше, чем она сама.

— Что будем делать? — спросил Митя, прерывая её тяжёлые размышления.

Арина резко встряхнула головой, отгоняя слабость. Она — хозяйка. Она должна решать.

— Будем проверять, — сказала она твёрдо. — Найдём этого Степана Игнатьева. Узнаем про черепицу у Никифора. Если всё правда… тогда будем думать, что за инвестицию он затеял.

Она бросила последний взгляд в угол. Фигура в плаще была неподвижна, будто и не было только что этого странного, взрывного диалога. Но Арина знала — было. И что-то внутри неё, что заснуло много лет назад, проснулось и теперь тревожно билось, спрашивая лишь одно: «Лёва… это ты? И если ты, то зачем пришёл сейчас?»

А в углу, под сенью капюшона, Лев закрыл глаза, сжимая в кармане плаща зелёную стекляшку, края которой впивались в кожу. Он сделал первый шаг. Самый трудный. И теперь ему нужно было готовиться ко второму. Потому что игра только начиналась, и ставки были выше, чем просто уголь и протекающая крыша. Ставкой было прошлое. И, возможно, будущее.

Глава 5. Танец с медведем

Пятничный вечер в «Старом Клёне» был тем временем, когда стены, казалось, расходились по швам, чтобы вместить всех. Воздух гудел от десятков голосов, смеха, звона кружек и яростных споров. Пахло жареным гусиным жиром, хмелем, потом и древесным дымом. Арина, как канатоходец, лавировала между столами с подносами, её лицо горело от жара очага и напряжения, но внутри царило то самое удовлетворённое жужжание — касса будет полной, запасы пополнятся, неделя закончится в плюсе.

Именно в этот момент в таверну ввалился Гордей Мамонов.

Он не вошёл — ввалился, распахнув дверь с такой силой, что она ударилась о стену и задребезжала стёкла в окнах. Его сопровождала не привычная пара слуг, а трое крепких, скуластых ребят в поношенных, но добротных кафтанах — явно не городские, наёмники с дороги. Сам Гордей был пьян. Не подвыпивший, а именно пьян — шатающейся походкой, стеклянным блеском в глазах и той развязной, опасной агрессией, которая просыпается у сильных мужчин, когда они теряют контроль.

Тишина не наступила. Но гул заметно понизился, сменившись настороженным гулом. Все знали Мамонова. И все знали, чем могут закончиться его визиты в таком состоянии.

Гордей, не снимая шитого серебром кафтана, прошёл сквозь зал, как ледокол сквозь лёд, заставляя людей инстинктивно отодвигаться. Его взгляд, мутный и цепкий, сразу же нашёл Арину за стойкой, где она как раз пересчитывала сдачу.

— Ариночка! — прогремел он, и его голос перекрыл все остальные звуки. — Солнышко! Иди ко мне, красавица! Хватит прятаться за свои цифири!

Арина медленно подняла голову. Вся кровь отхлынула от лица, оставив холодную, ясную пустоту. Она видела это состояние раньше. Оно редко заканчивалось словами.

— Гордей Семёнович, добрый вечер, — сказала она ровно, откладывая монеты. — Вижу, настроение у вас праздничное. Присаживайтесь, закажу вам настойки мятной, прояснит голову.

— Голова у меня ясная! — отрезал он, подходя вплотную к стойке. От него пахло дорогим коньяком, потом и чем-то резким, животным. — Яснее не бывает. Я тут всё обдумал. Надоело мне ждать, когда ты образумишься.

Он протянул руку — не для поцелуя, а чтобы схватить её за запястье. Его пальцы, толстые и сильные, сдавили кожу как тисками.

Арина дёрнулась, пытаясь высвободиться. Бесполезно.

— Гордей Семёнович, вы мне делаете больно. И мешаете работать. Отпустите.

— Работать? — Он фыркнул, и брызги слюны блеснули в свете свечей. — Какая работа? Щи разливать? Это не для тебя работа, душечка. Я же тебе говорил. Пора определяться. Прямо сейчас. Все свидетели! — Он обвёл зал пьяным, властным жестом, не отпуская её руку. — Слышите? Эта женщина… она будет моей женой! И точка!

В зале воцарилась гробовая тишина. Даже песня в дальнем углу замерла. Все смотрели. Никто не двигался.

Арина чувствовала, как по спине струится ледяной пот. Страх, острый и липкий, сжал горло. Но вместе со страхом поднялась и ярость — чистая, белая, уничтожающая.

— Вы пьяны и невменяемы, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, пытаясь вывернуть руку. — Отпустите меня. Сейчас же.

— Ишь, какая строптивая! — Гордей усмехнулся, и его лицо искривилось в неприятной, сладострастной гримасе. Он потянул её к себе через стойку. — Люблю таких! Сейчас мы это исправим… Первым делом ты уволишься. С этой минуты.

— Это мой дом! — крикнула Арина, и её голос, звонкий и перекошенный от ярости, прозвучал неестественно громко. — Мой! И никогда вашим не будет! Ни дом, ни я!

Последние слова, кажется, сорвали у Гордея предохранитель. Глаза его налились кровью.

— Твоё? — зарычал он, и его голос стал низким, опасным. — Кто тебе этот дом поднял, а? Кто покрывал твои долги после родителей, а? Кто направлял к тебе купцов? Я! Я твой спонсор! Я твой благодетель, дура неблагодарная! А ты… ты мне нос воротишь! Да я тебя…

Он рванул её к себе с такой силой, что Арина вскрикнула от боли в плече. Её свободной рукой она инстинктивно ухватилась за край стойки, но её тело уже перевесило через неё. В этот момент Гордей, размахивая другой рукой для баланса, задел стоявший рядом стол.

Произошло это почти красиво. Стол, тяжелый, дубовый, качнулся, замер на мгновение на двух ножках, а потом рухнул на бок с оглушительным грохотом. Деревянные кружки, глиняные миски, остатки похлёбки и лужица пива — всё это разлетелось, покатилось, забрызгало пол и ближайших гостей, которые с воплями отскочили.

Тишина стала абсолютной. Звук падающего стола прозвучал как выстрел.

Гордей, на секунду отвлечённый, ослабил хватку. Арина вырвалась, отпрыгнула за стойку, прижимая покрасневшее запястье к груди. Сердце колотилось так, что ей казалось, его слышно во всём зале. Она видела лица гостей — испуганные, сочувствующие, но беспомощные. Видела своих постоянных посетителей, которые смотрели в пол. Никто не двинется. Гордей был слишком влиятелен, слишком опасен, а его наёмники, трое волков, уже расставились у входа, перекрывая путь.

— Вот видишь, — тяжело дыша, сказал Гордей, оправляя кафтан. — Всё ломается вокруг тебя. Всё идёт наперекосяк. Потому что ты не на своём месте. Твоё место — у меня дома. В шелках. А не здесь, в этой вонючей…

Он не закончил.

Из самого тёмного угла зала, оттуда, где неделю сидела немая, неподвижная тень, раздался скрип отодвигаемого стула.

Звук был негромкий, но в застывшей тишине он прозвучал резко, как скрежет стали.

Все головы, как по команде, повернулись.

Лев встал. Он сделал это плавно, без суеты. Его тёмный плащ сливался с тенями, и только лицо, освещённое теперь дрожащим светом центральной люстры, казалось высеченным из камня. Капюшона на нём не было. Его серые глаза, холодные и абсолютно трезвые, были прикованы к Гордею.

Он не побежал, не закричал. Он просто пошёл. Шаг за шагом. Его сапоги глухо стучали по деревянному полу, отмеряя тишину. Он шёл через весь зал, и люди расступались перед ним, образуя живой коридор. В его движении не было ни злобы, ни азарта. Была только неотвратимость. Как движение грозовой тучи.

Глава 5.2

Гордей, могучий, тяжёлый мужчина, вдруг закашлялся, его глаза полезли на лоб от боли и непонимания. Он рухнул на колени с таким глухим стуком, что снова задребезжала посуда на полках. Лев держал его в этом унизительном положении одной рукой, словно взрослый держит непослушного ребёнка.

В этот момент первый наёмник, с дубинкой, оказался сзади. Он замахнулся, целясь Льву в затылок.

Лев, не выпуская Гордея, будто у него были глаза на затылке, резко пригнулся. Дубинка со свистом прошла над его головой. Не теряя темпа, Лев резко выпрямился, бьющей локтевой костью приходясь наёмнику прямо под ребро. Тот ахнул, выпустил дубинку и схватился за бок, лицо его позеленело.

Второй наёмник бросился сбоку, пытаясь обхватить Льва сзади. Лев, используя всё ещё держащегося за его руку Гордея как точку опоры, нанес резкий, точный удар каблуком в коленную чашечку нападавшего. Раздался неприятный, сочный щелчок. Второй наёмник с воем рухнул на пол, катаясь от боли.

Третий, самый умный, остановился в двух шагах, увидев, как за секунду были нейтрализованы двое. В его руке блеснул узкий, длинный нож.

Лев наконец отпустил Гордея, который, хрипя, повалился на пол. Теперь Лев стоял к ножу лицом к лицу. В его руках не было оружия.

— Брось нож, — сказал Лев спокойно. — Уходи. Это не твоя драка.

Наёмник колебался. Его глаза бегали от Льва к стонущему на полу хозяину. Жажда денег боролась с инстинктом самосохранения. Он сделал выпад — быстрый, профессиональный, чтобы вспороть живот.

Лев отреагировал движением, похожим на удар кнута. Его рука метнулась вперёд, не к клинку, а к вооружённому запястью. Пальцы сомкнулись, раздался хруст. Наёмник вскрикнул, нож со звоном упал на пол. Лев тут же, тем же движением, нанёс ему короткий, сокрушительный удар основанием ладони в челюсть. Третий наёмник рухнул как подкошенный, не издав больше ни звука.

Всё заняло меньше минуты.

В зале стояла такая тишина, что слышно было, как трещат угли в камине и как тяжко дышит, пытаясь подняться, Гордей. Он смотрел на Льва снизу вверх, и в его глазах уже не было ярости. Был животный, неприкрытый ужас.

Лев наклонился к нему. Не чтобы ударить. Чтобы говорить.

— Теперь слушайте внимательно, — сказал он, и каждый слог падал, как ледяная глыба. — Вы больше никогда не придёте в эту таверну. Не посмотрите в сторону её хозяйки. Не произнесёте её имя. Если я услышу, что вы нарушили любое из этих правил… — Лев сделал паузу, давая словам впитаться. — Я найду вас. И мы поговорим ещё раз. На другом языке. Поняли?

Гордей, бледный, с перекошенным от боли лицом, смог лишь кивнуть.

— Отлично. Теперь возьмите свой… сброд, — Лев кивнул на копошащихся на полу наёмников, — и исчезните. Пока я не передумал.

Потребовалось ещё несколько минут унизительной возни, чтобы Гордей и двое его охранников (третьего пришлось нести) выползли из таверны. Дверь закрылась за ними.

Тишина всё ещё висела в воздухе, густая и тяжёлая.

Лев стоял посреди зала, выпрямившись. Он медленно вытер ладонью щёку, куда попала слюна Гордея. Потом его взгляд медленно, неотвратимо поднялся и встретился с взглядом Арины.

Она стояла за стойкой, всё ещё прижимая к груди руку, на запястье которой уже проступали тёмные, отчётливые следы пальцев. Она смотрела на него. Её лицо было белым как мел, глаза — огромными, полными невероятной смеси шока, облегчения, страха и чего-то ещё, чего она сама не могла определить.

Он смотрел на неё. И в его глазах не было триумфа, не было гордости за содеянное. Была только усталость. И глубокая, неизбывная боль. Как будто он только что сделал что-то, чего отчаянно не хотел делать, но был вынужден.

Он видел её испуг. Видел, как она дрожит. И это, казалось, причиняло ему больше боли, чем всё остальное.

Он кивнул ей, коротко, почти не заметно. Словно говоря: «Всё кончено. Ты в безопасности». Потом развернулся и пошёл обратно к своему столу в углу. Его шаги снова были мерными, тихими. Он сел на свой стул, спиной к стене, и снова стал той самой неподвижной, тёмной фигурой. Как будто ничего и не произошло.

Но что-то произошло. Навсегда.

В зале медленно оживали. Зазвучали шёпоты, потом голоса. Кто-то начал поднимать опрокинутый стол. Митя, бледный как привидение, выскользнул из-за бочки и бросился к сестре.

— Арь… Арина, ты цела? — прошептал он, хватая её за локоть.

Она кивнула, не в силах говорить. Её взгляд всё ещё был прикован к углу. К той точке, где он только что был. Где он… сокрушил Гордея. С такой лёгкостью, с таким леденящим хладнокровием.

«Кто ты? — снова забилось в её висках. — Кто ты, Лёва? Во что превратился тот мальчик, который боялся лягушек и плакал, когда порезался о стекло?

И самый главный вопрос, который встал в её сознании чётко и ясно, как слова на пергаменте: Зачем он это сделал? Просто потому, что «ненавидит, когда обманывают»? Или… потому, что это была я? Та самая девочка с двумя косичками, которая когда-то потребовала с него клятву?

Ответа не было. Только тяжёлый, испепеляющий взгляд из темноты угла, который она всё ещё чувствовала на своей коже. И от которого по всему телу бежали мурашки, смешивая ужас с чем-то тёплым, тёплым и запретным.

Ну что, друзья, вот и состоялась первая настоящая встреча со старой клятвой, которая умеет драться 😉 Напряжение нарастает, как и чувства. Что вы думаете о Льве после этой главы? Страшно? Загадочно? Притягательно?

Если история цепляет вас так же, как и меня, буду очень рада вашей поддержке! Она для автора — как тот самый спасительный луч света в тёмном углу трактира.

Что вы можете сделать, если хотите:

Подписаться на мой профиль — чтобы не пропустить новые главы (а впереди ещё много всего!).

Добавить книгу в «Библиотеку» — чтобы всегда легко найти продолжение.

Поставить лайк — если глава зашла и вы ждёте развития.

Глава 6. Лицо из прошлой жизни

Тишина после драки была не тишиной вовсе. Она была тяжёлой, густой субстанцией, напичканной приглушёнными вздохами, скрипом половиц и лихорадочным стуком собственного сердца в ушах. Арина стояла, вцепившись пальцами в край стойки, и не могла оторвать глаз от центра зала, где на полу копошились побеждённые.

Гордей, хрипя и ругаясь, пытался подняться, опираясь на опрокинутый стол. Его лицо было землистым от унижения и боли. Двое его наёмников — один хромал, держась за колено, второй сидел, обхватив голову руками, — выглядели как щенки, выпоротые взрослой собакой.

И над всей этой сценой, неподвижный, как столб, стоял Он.

Тёмный плащ, сбившийся в драке, теперь распахнулся, обнажив простую, но прочную дорожную одежду — тёмно-зелёную рубаху, кожаную безрукавку. Он стоял, слегка расставив ноги, дыша ровно и глубоко, будто только что не разнёс троих взрослых мужчин, а просто поднялся по лестнице. Его руки, сильные, с чёткими сухожилиями и старыми шрамами на костяшках пальцев, были расслабленно опущены вдоль тела.

И вот тогда, в этот момент мертвенной тишины, он поднял руку. Не для угрозы. Медленно, почти машинально, он провёл ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль или усталость. И этим жестом… он сдвинул капюшон.

Тот самый тёмный капюшон, который скрывал его лицо все эти долгие дни, сполз на плечи.

И Арина увидела.

Увидела всё.

Волосы, тёмные, почти чёрные, коротко остриженные, в беспорядке падали на лоб. Высокий лоб, прорезанный одной чёткой морщиной — морщиной концентрации или постоянной думы. Скулы, ставшие острыми, как лезвия. Прямой нос, который когда-то был слегка вздёрнутым. И шрам. Новый. Не тот, тонкий у рта. Другой — неглубокий, белесый, прочертивший левую бровь и уходящий к виску, будто чья-то милость или чья-то жестокость отвели лезвие в последний миг, лишь слегка задев кожу.

Он повернул голову. И его глаза нашли её через весь зал, через толпу замерших гостей, через осколки разбитой посуды и опрокинутый стол.

Время споткнулось, замерло и рухнуло.

Весь шум — бормотание гостей, стон Гордея, треск огня в камине — исчез, будто кто-то выдернул пробку из мира. В ушах остался только высокий, звенящий тишиной гул.

Его глаза.

Серые. Как промозглый ноябрьский рассвет над рекой. И в глубине, у самых зрачков — те самые, крошечные, золотистые искорки. Как вкрапления тёплого янтаря в холодный камень. Точь-в-точь такие, какими она помнила их десятилетие. Только тогда в них было озорство и безграничное доверие. Сейчас… сейчас в них бушевала буря. Боль, которую невозможно скрыть. Надежда, которую страшно выпустить на волю. И усталость. Такая глубокая, вековая усталость, что от неё сжалось сердце.

Он смотрел на неё. Не отрываясь. Будто вырезал её образ из реальности и впитывал в себя, боясь, что она вот-вот рассыплется, как мираж.

Арина не дышала. Весь воздух будто выкачали из лёгких. Голова закружилась. Перед глазами поплыли тёмные пятна, и в них проступали картинки: смеющийся мальчишка с разбитой коленкой, серьёзное личико, склонённое над бумажкой с «клятвой», испуганные глаза в окне уезжающей повозки…

И этот… этот мужчина. С шрамом на виске и руками, знающими, как ломать кости. С глазами её Лёвы.

Губы её сами собой приоткрылись. Звук родился где-то глубоко внутри, в самом ядре памяти, пробился сквозь ледяной панцирь неверия и вырвался наружу тихим, надтреснутым стоном:

— Лёва?..

Это не было вопросом. Это было признанием. Капитуляцией перед фактом, который мозг отказывался принимать, а сердце уже знало как истину.

Он не моргнул. Не отвел взгляда. Его собственные губы, тонкие, с белым шрамом у уголка, сжались ещё сильнее. Он медленно, так медленно, будто каждое миллиметровое движение давалось с неимоверным усилием, кивнул.

Один раз. Коротко. Тяжело.

И всё.

Всё внутри Арины рухнуло, перевернулось и смешалось.

Волна невероятного, ослепляющего облегчения накатила первой — он жив! Он здесь! Не призрак, не сон, не плод больного воображения! Потом, тут же, вцепившись в горло острыми когтями, поднялась дикая, десятилетняя обида — как ты мог? Как ты посмел исчезнуть? Как ты смеешь стоять тут сейчас, глядя на меня этими глазами?!

И за ними, сметая всё на своём пути, хлынула радость. Глупая, всепоглощающая, иррациональная радость. Та самая, от которой в шестнадцать лет хочется прыгать по лужам и кричать на весь мир. Он вернулся. Её Лёва. Долговязый, неуклюжий, самый лучший друг. Вернулся.

Ноги у неё вдруг стали ватными, подкосились. Она качнулась, и вовремя подоспевший Митя подхватил её под локоть.

— Арина? — испуганно прошептал он. — Ты… ты знаешь его?

Она не ответила. Не могла. Она просто смотрела, а по щекам у неё текли горячие, неконтролируемые слёзы, оставляя солёные дорожки на пыльной от кухонного чада коже.

В это время Гордей, с трудом поднявшись, опёрся о стол. Его взгляд, тупой от боли и злобы, метнулся от Арины к незнакомцу.

— Ты… — прохрипел он, вытирая разбитую в кровь губу. — Ты кто, чёрт тебя дери?! Откуда ты взялся?!

Лев даже не повернул головы в его сторону. Его взгляд всё ещё был прикован к Арине. Будто только она одна существовала в этом разрушенном зале. Будто только её слёзы и её безмолвный вопрос имели значение.

И когда он заговорил, его голос был низким, хрипловатым от недавнего напряжения, но абсолютно чётким. Он сказал это не Гордею. Он сказал это ей. И всем, кто был в зале.

Глава 6.2

— Тот, — произнёс Лев, и в этих словах прозвучала вся тяжесть прошедших лет, вся решимость и вся незащищённость, — кто за ней вернулся.

В зале ахнули. Митя вытаращил глаза. Гордей опешил, его налитое кровью лицо выразило полное непонимание.

А Арина… Арина услышала в этой фразе что-то ещё. Не просто декларацию. Не вызов. Это было… объяснение. Оправдание. «Я тот самый мальчишка. И я пришёл. Несмотря ни на что».

Лев медленно перевёл взгляд на Гордея. И в его глазах теперь не было той бури, что он показывал Арине. Там была только холодная, безжизненная сталь.

— Вы получили ответ, — сказал он, и это уже был приказ. — И последнее предупреждение. Уходите. Сейчас.

Гордей посмотрел на своих покалеченных охранников, на испуганные лица гостей, на этого неведомого дьявола с глазами убийцы, который смотрел на него как на мусор. В его взгляде на секунду мелькнуло было прежнее высокомерие, желание пригрозить, сказать что-то вроде «ты ещё пожалеешь». Но он увидел что-то в лице Льва. Что-то, что заставило его заткнуться. Он отвёл глаза, пробормотал что-то невнятное под нос и, хромая, двинулся к выходу, делая знак своим людям следовать за ним. Унижение и ярость витали вокруг него почти осязаемой аурой, но страх оказался сильнее.

Дверь снова закрылась. На этот раз — за спиной отступающего врага.

В зале повисло тягостное молчание. Гости переглядывались, не зная, что делать: остаться, уйти, начать аплодировать? Лев стоял на своём месте, и казалось, он вообще забыл о существовании других людей. Он снова смотрел на Арину.

А она, собрав всю силу воли, оттолкнулась от стойки и вышла из-за неё. Её ноги всё ещё дрожали, но она заставила их двигаться. Шаг. Ещё шаг. Она прошла мимо опрокинутого стола, мимо осколков, остановившись в нескольких шагах от него.

Они смотрели друг на друга. Десять лет разлуки, боли, взросления и невероятных перемен висели между ними непроходимой стеной. И в то же время их не было вовсе.

— Лёва, — снова сказала она, но теперь это было уже имя. Звук, наполненный смыслом. — Это… правда ты.

Он кивнул. И в этом кивке была вся его неуклюжесть, всё его мальчишеское «да».

— Я, — просто сказал он.

И тут Митя, который всё это время наблюдал с открытым ртом, нашёл в себе голос.

— Подождите… Лёва? — переспросил он, ошеломлённо глядя то на сестру, то на незнакомца. — Тот самый Лёва? Из твоих рассказов? Который… который сбежал?

Лев медленно перевёл на него взгляд, и в его глазах промелькнула тень чего-то — боли? Вины?

— Не сбежал, — тихо, но отчётливо поправил он. — Меня увезли. Ночью. Не было возможности… даже записки оставить.

Он сказал это, глядя на Арину. Ища в её глазах понимание. Прощение.

Арина чувствовала, как внутри неё бушует ураган. Она хотела кричать. Хотела бить его кулаками по этой груди, заросшей в дорожную пыль. Хотела обнять так сильно, чтобы сломать рёбра. Она ничего не сделала.

— Почему? — спросила она шёпотом. — Почему сейчас? Почему… так?

Он опустил глаза, будто её вопросы были физическими ударами. Потом снова поднял их.

— Это долгая история, — сказал он хрипло. — И не для всех ушей. — Он обвёл взглядом зал, где гости, понимая, что спектакль окончен, но начинается другая, более интимная драма, начали потихоньку, с крадущимися взглядами, собираться и выходить. — Я… я могу уйти. Если хочешь. Дать тебе время. Понять.

В его голосе прозвучала неуверенность. Та самая, мальчишеская, которую она помнила. И это окончательно сломило её оборону.

— Нет, — резко сказала она, вытирая тыльной стороной ладони слёзы. — Не уходи. Никуда не уходи. — Она обернулась к Мите, к оставшимся двум-трём постоянным гостям, которые делали вид, что не подслушивают. — Всем… всем спасибо. «Старый Клён» сегодня закрывается. По… по техническим причинам. Митя, помоги дяде Климке добраться до дома и вернись.

Митя, всё ещё под огромным впечатлением, лишь кивнул, его ум уже, наверное, строил новые теории для своей тетради.

Лев стоял и смотрел, как она, всё ещё дрожа, но с привычной хозяйственной хваткой, начинает наводить порядок в опустевшем зале. Он видел, как она избегает смотреть на него прямо, как её руки трясутся, когда она поднимает упавшую кружку. Видел, как она сильна. И как разбита.

Он сделал шаг вперёд.

— Давай я, — тихо сказал он, наклоняясь, чтобы поднять тяжёлую ножку от стола.

— Не надо, — буркнула она, но уже без прежней резкости. Просто устало.

Они молча, не глядя друг на друга, стали поднимать стол, расставлять уцелевшую посуду. Работа спасала от необходимости говорить. От необходимости думать о том, что сейчас, вот прямо сейчас, в этой самой комнате, прошлое догнало настоящее и смотрит на неё серыми глазами с золотистыми искорками.

И когда дверь закрылась за последним гостем, и в зале остались только они двое, да треск огня в камине, Арина обернулась к нему. Лицо её было измученным, но чистым от слёз.

— Расскажи, — потребовала она, и её голос звучал не как просьба, а как приговор. — Всё. С самого начала. Почему ты исчез? И почему… почему ты выглядишь так, будто прошёл сквозь ад?

Лев вздохнул. Он подошёл к камину, протянул к огню руки — сильные, шрамыстые руки, которые только что защитили её. Он смотрел на пламя, и тень от его профиля с шрамом на виске танцевала на стене, делая его похожим на персонажа старой, грустной баллады.

— Потому что я через него и прошёл, Арка, — тихо сказал он. — И мне так жаль, что я тащил его шлейф сюда, к тебе.

Он обернулся. И в его глазах она прочла ту самую историю, ещё нерассказанную, но уже обещающую быть долгой и тяжёлой. Историю, которая начиналась в ту самую ночь, когда исчез мальчишка по имени Лёва, и заканчивалась здесь, сегодня, мужчиной по имени Лев, умеющим драться и смотрящим на неё так, будто она — его единственный якорь в бушующем море.

Ну вот, долгожданная (или неожиданная?) встреча состоялась! Эмоции льются через край, в воздухе витает десятилетняя боль, облегчение и куча вопросов. 💔

Глава 7. Объяснения на осколках

Тишина, наступившая после хлопка двери, была иной. Не тяжёлой и гулкой, как после ухода Гордея, а хрупкой, звенящей, будто сделанной из самого тонкого стекла. Один неверный звук — и она рассыплется на острые осколки.

Арина стояла посреди зала, спиной к Льву, и смотрела на оставшийся после драки хаос. Опрокинутый стол лежал на боку, как поверженный зверь. Осколки глиняной кружки поблёскивали в луже пива. Стул с отломанной ножкой валялся у стены. И повсюду — следы: грязные подошвы, капли чего-то тёмного (крови? вина?), смятые клочки скатерти.

Она чувствовала его взгляд на своей спине. Жгучий, как раскалённое железо. Но она не могла обернуться. Ещё нет. Если она обернётся и снова увидит его лицо — это лицо Лёвы, искажённое шрамами и взрослой болью, — она может либо разрыдаться, либо броситься на него с кулаками. А ей нужно было держаться. Хотя бы ещё минуту.

Она медленно, будто скрипя всеми суставами, наклонилась и подняла уцелевшую свечу в подсвечнике со стойки. Пламя заколебалось, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени.

— Садись, — сказала она, не оборачиваясь, и голос её прозвучал чужим, безжизненным. — Куда-нибудь. Где целый стул.

Она услышала, как за её спиной скрипнули половицы под его шагами. Он выбрал столик в стороне, уцелевший, и отодвинул стул. Скрип. Он сел.

Арина поставила свечу между ними на стол. Свет выхватывал из мрака его руки, лежащие на столешнице. Сильные. Изнанкой вверх. На костяшках — сбитая кожа, царапины. На тыльной стороне левой — тот самый длинный, побелевший шрам от стекла. Она невольно отвела глаза.

Молча, она прошла за стойку, достала глиняный кувшин с недорогим, но крепким вином и три кружки. Налила две почти до краёв. Потом, подумав, налила и третью, меньшую.

— Митя! — позвала она, и голос её наконец приобрёл что-то, похожее на твёрдость.

Мальчик, который как тень стоял у двери в кухню, вынырнул из темноты. Его глаза, круглые от возбуждения и потрясения, перебегали с сестры на незнакомца.

— Садись здесь, — кивнула Арина на соседний столик. — Пей. И слушай. Потому что это… это тоже касается тебя. Только не перебивай.

Митя беззвучно кивнул, взял свою кружку и устроился поодаль, как судья на возвышении, готовый вынести вердикт.

Арина села напротив Льва, отодвинув кружку. Она взяла свою, сделала большой глоток. Вино обожгло горло, разлилось тёплой, горьковатой волной по пустому желудку, придав какую-то призрачную опору.

— Ну, — сказала она, глядя не на него, а на пламя свечи. — Говори. Начиная с той ночи. Почему? Как? И… что с тобой было потом?

Лев не сразу потянулся к своей кружке. Он сидел, сгорбившись, его плечи были напряжены под тканью рубахи. Он смотрел на её руки, сжимающие глиняный бокал, будто искал, с чего начать.

— Отец был должен, — наконец выдавил он, и первый звук его голоса в этой тишине был похож на скрип ржавых ворот. — Большие деньги. Не просто ростовщикам. Людям… у которых нет понятия «прощение долга». Только «возврат с процентами». Кровью или золотом.

Он замолчал, сделал глоток вина, поморщился — не от вкуса, а от слов, которые приходилось вытаскивать наружу.

— Они пришли днём. Поговорили. Вежливо. Очень вежливо. Сказали — неделя. Отец… он не был плохим человеком. Он ошибся. Вложился в авантюру. Она прогорела. Он пытался найти деньги… — Лев провёл рукой по лицу, и тень от его пальцев скользнула по шраму на виске. — В ту ночь меня разбудила мать. Ничего не объясняя. Просто «одевайся, тихо, ни звука». Вывели через черный ход. Повозка уже ждала. Отец был… он был седой. За одну ночь.

Арина слушала, не дыша. Её собственное горе — внезапная смерть родителей от повальной болезни — казалось ей до этого момента пределом несправедливости. Но это… это было иное. Это был побег. Как у преступников.

— Мы уехали. Меняли города. Потом — другие земли. Отец пытался наладить дело, отдать долг издалека. Не вышло. Эти люди… у них длинные руки. Они нашли нас через два года. В портовом городе на юге.

Он снова замолчал. Его пальцы сжали кружку так, что Арине показалось, глина вот-вот треснет.

— Была драка. На набережной. Отец… он не вернулся. Мать нашли через три дня в канале. — Он сказал это ровно, без дрожи. Словно рассказывал не о своей жизни, а о чужой, прочитанной в дешёвой газетёнке. — Мне было четырнадцать. И за мной тоже началась охота. Потому что сын — это тоже актив. Или способ наказать семью до конца.

«Господи», — прошептала про себя Арина. Она видела, как Митя замер с поднесённой ко рту кружкой, его глаза стали ещё круглее.

— Почему… почему ты не написал? — выдохнула она, и в её голосе уже не было обвинения. Была только жалость и непонятная, съедающая боль за него. — Хоть слово. Я бы… я бы хоть знала, что ты жив.

Лев поднял на неё глаза. И в них вспыхнула та самая, знакомая ей, мальчишеская боль.

— За мной следили, Арка. Первое время — точно. Они проверяли все связи отца. Все адреса. Если бы я написал сюда… они бы поняли, что для меня это место — не просто точка на карте. Что здесь есть кто-то важный. И приехали бы сюда. К тебе. — Он качнул головой, и его голос наконец дал трещину. — Я не мог. Я видел, что они сделали с матерью. Я не мог рисковать тобой. Даже мыслью о тебе.

Арина зажмурилась. Слёзы, которые она сдерживала всё это время, хлынули горячими, солёными потоками. Она плакала не только из-за его боли. Она плакала от злости — на тех неведомых ублюдков, на несправедливый мир, на эти десять лет пустоты, которые оказались наполнены таким ужасом. И от дикой, всепоглощающей жалости к тому мальчишке, который в четырнадцать остался один, с охотниками на пятках.

— А шрам? — спросила она, открывая глаза и указывая пальцем на свой висок. — Этот? От них?

Лев машинально дотронулся до белесой полоски.

— Нет. Это позже. Когда я уже сам мог постоять за себя. Конфликт с одним… деловым партнёром. Он считал, что молодого конкурента можно запугать. Ошибся. — В его глазах на миг мелькнуло что-то тёмное, опасное, но он тут же погасил это. — Это уже не важно.

Глава 7.2

Он вынул маленькую, потрёпанную, в потёртом кожаном переплёте книжку. «Сказки старого леса». Издание было дешёвое, для простонародья, с корявыми картинками. Та самая, которую она подарила ему на свой седьмой день рождения, за неделю до его исчезновения, гордо вручив со словами: «Тебе надо больше читать, а то ты только в войнушку играешь!»

Лев положил книжку на стол между ними, рядом со свечой.

— Всё, что было от дома, — хрипло сказал он, не сводя с неё глаз. — Всё, что осталось от той жизни. Больше ничего не взял. Не успел.

Арина смотрела на книжку. На её потрёпанный уголок, на следы пальцев на обложке. Эта вещь проделала с ним весь его страшный путь. Она была свидетельницей смерти его родителей, его бегства, его борьбы. Она была единственной ниточкой, связывающей его с тем миром, где он был просто Лёвой.

Всё внутри неё перевернулось. Все обиды, все претензии, вся ярость — рассыпались в прах перед этой потрёпанной книжкой сказок.

Она резко встала. Стул с грохотом упал назад. Она обошла стол и встала перед ним. Он смотрел на неё снизу вверх, его лицо было беззащитным и испуганным.

И она ударила его. Кулаком. Со всей дури. Прямо в плечо.

— Ах ты, дурак! — крикнула она, и в голосе её снова зазвенели слёзы, но теперь это были слёзы ярости. — Дурак бестолковый! Идиот! Я бы спряталась! Я бы дралась! Мы бы вдвоём… мы бы вдвоём что-нибудь придумали! Мы же всегда всё вдвоём придумывали!

Она била его кулаками по плечам, по груди, несильно, истерично, выплёскивая десятилетнюю беспомощность и тоску.

— Я не хрустальная! Я не сломалась бы! А ты… ты решил один героем быть! Самый умный!

Лев не сопротивлялся. Он сидел и принимал её удары, и по его лицу текли беззвучные слёзы, оставляя блестящие дорожки на пыльной коже.

А потом её силы иссякли. Руки опустились. Она стояла перед ним, вся дрожа, и смотрела на него — на этого израненного, уставшего, бесконечно родного дурака.

И она обняла его.

Нежно. Крепко. Забравшись в его объятия, как когда-то в детстве, когда он был выше её на голову, а теперь он сидел, и её лицо уткнулось ему в шею, в тёплую, пахнущую кожей и дорогой кожей.

— Дурак, — снова прошептала она, уже без злости. — Мой дурак.

И тогда сломался он. Его тело содрогнулось от глухого, сдавленного рыдания. Он обхватил её руками, прижал к себе, будто боялся, что её отнимут. И он плакал. Так, как не плакал, наверное, с той ночи, когда потерял родителей. Плакал за все страхи, за всю боль, за все годы, когда нельзя было показать слабину ни на секунду.

Они стояли так посреди разгромленного зала, при свете одинокой свечи, обливаясь слезами, в которых смешалась горечь прошлого и слабая, дрожащая надежда на будущее.

Митя, сидевший поодаль, тихо утирал глаза рукавом. Потом, понимая, что его присутствие здесь больше не нужно, встал и на цыпочках ушёл в кухню, оставив их наедине с их болью и их невероятным, чудом вернувшимся друг к другу.

Когда слёзы иссякли, они сидели, всё ещё обнявшись, и слушали, как трещит свеча.

— А мальчишка… — тихо, с опаской спросил Лев, глядя куда-то поверх её головы. — Который с тобой во дворе… Он кто?

Арина оторвалась от его плеча, посмотрела на него заплаканными, опухшими глазами. И вдруг… фыркнула. Потом рассмеялась. Сначала тихо, потом всё громче, истерично-облегчённо.

— Митя? — выдохнула она сквозь смех. — Это Митя! Мой брат, болван! Родился уже после твоего отъезда! Ему было четыре, когда наши родители умерли. Я его вырастила!

На лице Льва произошла удивительная метаморфоза. Растерянность, затем дикое, непереносимое облегчение, и наконец —всепоглощающий стыд. Он закрыл лицо руками.

— Боже… я… я думал…

— Я знаю, что ты думал, — перебила его Арина, всё ещё улыбаясь сквозь слёзы. — Видела твою физиономию в окне. Ревнивый идиот.

Лев опустил руки. Смотрел на неё. И в его глазах, помимо стыда и облегчения, зажглась та самая, давно забытая искорка. Искра надежды. Настоящей, живой.

— Значит… значит, никто? — тихо спросил он.

— Никто, — подтвердила она, и её улыбка стала мягче. — Только эта таверна. Он. И воспоминания о долговязом мальчишке, который когда-то дал дурацкую клятву.

Он взял её руку. Осторожно. И провёл пальцем по красным, уже синеющим следам на запястье — следам от пальцев Гордея. Его лицо снова стало жёстким.

— Этого больше не повторится. Никогда.

— Я и сама по себе неплохо справлялась, — сказала она, но не отняла руку. Его прикосновение было тёплым. Твердым. Настоящим.

— Знаю, — прошептал он. — Я видел. Ты… ты стала удивительной, Арка.

Они снова замолчали. Свеча догорала, отбрасывая последние, длинные тени. В таверне было темно, холодно и разгромлено. Но в этом маленьком круге света у стола было тепло. Было тихо. И было двое людей, которые, наконец, нашли друг друга в руинах прошлого.

Лев потянулся и поднял с пола свою потрёпанную книжку сказок. Перелистнул страницы. На внутренней стороне обложки, детской, корявой рукой было выведено: «Дружба навсегда!»

Он протянул книжку ей.

— Я свой долг вернул. И своё имя очистил. Осталось только… — он не закончил, но его взгляд сказал всё.

Арина взяла книжку. Прижала её к груди, рядом с той самой стекляшкой, которую она когда-то закопала, а потом, после его отъезда, откопала и хранила в шкатулке.

— Осталось самое сложное, — тихо сказала она. — Разобрать эти осколки. И понять, что мы строим из того, что осталось.

Он кивнул. Его глаза уже не были полны боли. В них появилась решимость. Та самая, с которой он входил в драку.

— Я помогу, — просто сказал он. — Если позволишь.

И в этот момент с улицы донёсся далёкий, но отчётливый звук — тяжёлый, мерный топот нескольких лошадей. Он замер, не на шутку встревожившись. Лев мгновенно насторожился, его тело вновь стало собранным, готовым к действию. Его взгляд метнулся к запертой двери, потом к окнам.

— Поздно для караванов, — пробормотал он себе под нос. — И едут слишком ровно. Как стража.