Невеста по приказу

Глава 1

Матвей

Я открываю глаза медленно, будто выныриваю из густой, липкой темноты.

Во рту сухо — не просто жажда, а вкус пепла. Я провожу языком по нёбу и морщусь. Голова пульсирует тупыми ударами — не боль даже, а настойчивое напоминание: ты жив.

Потолок надо мной белый, безупречный, дорогой. Как и всё в этом доме. Как и вся моя жизнь — идеально оформленная клетка.

Вчера я снова пил.

Сначала это было развлечением. Потом привычкой. Теперь — почти обрядом, личной религией саморазрушения. Странно, как легко человек начинает поклоняться тому, что его убивает.

Но я могу себе это позволить.

Мне вообще можно всё.

Я — сын человека, чьё имя открывает двери быстрее ключей и закрывает рты любому. В этом городе его фамилию произносят тише, чем молитвы.

Мне можно разбить чужую машину.
Мне можно устроить драку.

Мне можно всё.

Кроме единственного, ради чего вообще стоит жить.

Свободы.

Забавно, правда? У меня есть деньги, охрана, связи, влияние, будущее, расписанное на годы вперёд… и ни одного права на собственную жизнь.

Я не сын.
Я проект.

Инвестиция с пульсом.
Актив с фамилией.
Контракт в человеческой оболочке.

Телефон вибрирует на тумбочке.

Коротко.
Жёстко.
Настойчиво.

Отец никогда не звонит просто

Я сажусь. Мир на секунду качается, будто комната — палуба, а я единственный пассажир тонущего корабля. Ладонь проходит по лицу, стирая остатки сна, алкоголя и иллюзий.

Телефон продолжает вибрировать.

Я беру трубку на третьем гудке.

— Да.

— Через час ты будешь у меня в кабинете, — голос ровный, холодный. — И постарайся выглядеть человеком.

Он сбрасывает.

Ни приветствия.
Ни вопроса.
Ни паузы.

Только приказ.

Разумеется.

Кабинет отца пахнет дорогим деревом, кожей и властью. Здесь даже воздух дисциплинирован. Кажется, если вдохнуть глубже, можно почувствовать вкус подчинения.

Он не предлагает мне сесть.

Сажусь сам.

— Ты взрослеешь, — говорит он спокойно, как врач сообщает диагноз. — Пора принимать серьёзные решения.

Я усмехаюсь.

— Чьи?

Взгляд у него ледяной, как стекло в морге.

— Наши.

Вот и всё. В одном слове — вся моя биография.

— Через месяц состоится помолвка.
Ты женишься.

Тишина падает между нами тяжёлой плитой.

Смысл его слов доходит не сразу. Сначала — звук. Потом — значение. И только потом внутри что-то резко сжимается, словно невидимая рука сжала сердце.

— На ком? — спрашиваю я слишком спокойно.

— На Кате Яровой.

Он произносит имя.

И в этот момент похмелье исчезает.
Усталость исчезает.
Даже боль исчезает.

Остаётся только ярость.

Тихая.
Холодная.
Трезвая.

— Ты издеваешься? — спрашиваю почти шёпотом.

— Это выгодный союз. Объединение активов. Расширение влияния.

Он говорит о браке так же, как о слиянии компаний. Для него чувства — это дефект логики.

— Я не вещь, — выдыхаю я.

— Ошибаешься, — отвечает он спокойно. — Пока живёшь на мои деньги — вещь.

Удар.

Не громкий.
Не резкий.
Но точный.

Я встаю так быстро, что кресло откатывается назад, скрипнув, как свидетель.

— А если я откажусь?

Он смотрит на меня без злости. Без угрозы. Без сомнений.

— Тогда ты перестанешь быть моим сыном.

Не ультиматум.
Не шантаж.

Факт.

И вот он — тот самый момент, о котором пишут в книгах. Когда внутри что-то должно сломаться, треснуть, рухнуть.

Но ничего не ломается.

Наоборот.

Внутри становится удивительно спокойно.

Опасно спокойно.

Он думает, что загнал меня в угол.
Что у меня нет выбора.
Что правила уже написаны.

Он ошибается.

Потому что настоящие бунтари не кричат.
Не хлопают дверями.
Не бросают вызов.

Они улыбаются.

И начинают играть.

По своим правилам.

Я слишком хорошо знаю Яровых.

Их папаша — ходячий придаток к власти моего отца. Не партнёр. Не союзник. Прилипала. Вечно согнутый, вечно согласный, вечно с этой подхалимской ухмылкой, будто ему за неё зарплату платят. Тип, который смеётся над шуткой ещё до того, как понял смысл, лишь бы угадать настроение начальства. Он не живёт — он обслуживает. И делает это с таким рвением, что иногда кажется: если отец прикажет лаять, этот начнёт с правильной интонации.

Его жена — вообще отдельный цирк.

По одному её лицу видно: за деньги она подпишет хоть контракт с дьяволом, хоть брачный договор с холодильником, если у того окажется счёт в банке. Всё в ней вылизано, натянуто, натренировано — взгляд, улыбка, поворот головы. Женщина-витрина. Женщина-ценник.

А как она смотрит на меня…

Не как на человека.
Как на сейф.

Глаза цепкие, липкие, будто пальцами трогают. В них прям читается калькулятор: сколько стоит, сколько принесёт, как быстро окупится. Там не интерес — там жадность. Густая, жирная, почти слышно, как она внутри неё чавкает.

Но самая отвратительная — их дочурка. Катя.

Мы знакомы с детства. Нас таскали на одни и те же мероприятия, ставили рядом для фотографий, как два брендовых логотипа. И за все эти годы у меня к ней ни разу не возникло ни уважения, ни симпатии.

Я терпеть не могу таких.

Она слишком старается выглядеть правильной. Не быть — выглядеть. Разница огромная. Она всегда тихая, всегда аккуратная, всегда «как надо». Никогда не спорит, не огрызается, не закатывает глаза, не говорит лишнего. Будто в ней встроен датчик одобрения взрослых.

Скажут — сидит.
Скажут — улыбается.
Скажут — молчит.

И молчит ведь.

Не потому что нечего сказать.
А потому что боится сказать не то.

В ней нет дерзости.
Нет характера.
Нет искры.

Она как идеально выглаженная рубашка — ни складки, ни жизни.

Такие люди бесят больше, чем откровенные стервы. С теми хотя бы честно: видишь зубы — знаешь, укусят. А эта… гладкая, вежливая, правильная до скрипа зубов. Смотришь — и не понимаешь, то ли она святая, то ли просто пустая оболочка с хорошими манерами.