Невеста по приказу, или Когда свекровь ведьма

Глава 1

— Барышня, кажется, приехали…

Пилар отпрянула от суконной шторки, закрывающей покрытое инеем оконце кареты, и уставилась на меня. А я вся заледенела от страха, несмотря на жаровню с углями в ногах. Сердце сейчас выскочит.

— Встречают? Много народу? Он там, да? — Я нервно схватила ее за руку: — Посмотри, миленькая, герцог Кальдерон де ла Серда там?

Служанка потерла пальцем замерзшее стеклышко, вновь глянула, но, тут же, покачала головой:

— Никого, барышня. Ни души. Будто вымерли… — Она растерянно помедлила, надула губы: — Да как такое возможно? Ведь известили же, что вы едете. Как так: невесту не встретить? В такую холодину! Да вы же здесь хозяйка!

Я забилась в угол салона, будто пыталась спрятаться.

— Может, и к лучшему, что никого. Чем меньше шума — тем лучше. Я здраво сужу о своем положении. Меня навязали, Пилар, этим все сказано. Нам не рады. Я могла это предвидеть.

А в голове уже кружилась шальная мысль, что сейчас постоим у запертых ворот, и поедем обратно. Домой. Но я пыталась гнать ее. Назад дороги нет — отец дал это понять, яснее ясного. Мне некуда возвращаться. Он откупился ненужной дочерью по приказу короля. Свадьба по доверенности уже состоялась, я уже жена. Жена незнакомца… Даже бог не поможет.

Вдруг открылась каретная дверца, и показался один из стражей сопровождения:

— Донья Лорена, нет никого. Что прикажете?

Пилар даже подбоченилась, вскинула остренький подбородок:

— Так чего ждете, олухи? Всему учить? В ворота колотите! Кричите погромче, что хозяйка прибыла! Пусть вся округа слышит! Где это видано, чтобы благороднейшую донью у ворот держали!

Я чуть не подскочила:

— Не смейте кричать! — Повернулась к служанке: — Пилар, не смей так себя вести. Мы больше не дома. Крепко это запомни, слышишь? Не надо позориться. — Я взяла ее за руку, сжала: — И не смей меня объявлять здесь хозяйкой, не сотрясай воздух раньше времени.

Та лишь фыркнула:

— Думаете, сестрица ваша ждать бы стала? Здесь бы уже пыль столбом стояла. Донья Финея и одной минутки бы не прождала! И такого отношения не потерпела!

Я покачала головой:

— Я не сестрица. Я не донья Финея. Поэтому, будь добра, веди себя осторожно. Это чужой дом. Понимаешь? Совсем чужой. И люди, и стены. Негоже начинать со скандала, не разобравшись, что к чему.

Пилар закатила глаза:

— Но если я не посмею, то кто постоит за вас, душенька моя ненаглядная! Нет уж! Пусть сразу узнают, что с моей госпожой так нельзя! Вы из семьи Абрабанель! Где это видано, чтобы таким именем пренебрегали?

— Не смей!

Служанка сдалась, посмотрела на сопровождающего:

— Что уши развесил, олух? Сказано: колотите без криков, пока не отворят. Госпожа шуму не хочет.

Казалось, мы ждали у запертых ворот целую вечность. Наконец, меня попросили покинуть экипаж.

Пилар опять всполошилась. Бойкая она у меня. Порой, даже слишком… Зато честная и преданная. С малолетства со мной.

— Выйти на дорогу? У ворот? На холод? Барышня, они там с ума посходили, что ли? Предлагают вам пешком идти? По такому снегу?

Я постаралась взять себя в руки, хоть на душе было сквернее некуда.

— Если нужно выйти, Пилар, я выйду. Мне не сложно.

— Барышня!

Я лишь подтолкнула ее к дверце. Охранник подал руку, и я спустилась на дорогу, на рыхлый снег перед запертыми коваными воротами. По ту сторону решетки суетился, звеня ключами, старый краснолицый привратник в плаще на овечьем меху. Низко поклонился, увидев меня, стянул шерстяную шляпу:

— Благородная донья, мое почтение. Мое почтение. Мое почтение…

Он разогнулся, снова зазвенел ключами, но кинулся не к воротам, а к глухой калитке в высокой каменной стене. Наконец, отпер, вышел сам и снова согнулся в поклоне. Прижимал шляпу к груди:

— Прошу сюда, благородная донья. Соблаговолите. Уж, простите, ворота заклинило — никак не отпереть. За кузнецом послали еще с утра, да не явился еще, мерзавец. А вас только к вечеру ожидали. Думали, поспеем. — Он вытянул руки, приглашая: — Извольте белыми ножками, не побрезгуйте, благородная донья.

Я лишь кивнула, стараясь не думать об этой ситуации. Потом, не сейчас… Прошла в калитку. Пилар семенила рядом, неся мой дорожный несессер, куталась в накидку на заячьем меху. Аж подпрыгивала от возмущения. От нее почти искрило.

— Почему не встречают, госпожа? Какое неуважение! — Она посмотрела на длинную подъездную аллею, обсаженную соснами. Белую от снега, как чистая простыня. — Могли подать вам коляску. Или портшез. Где это видано: благородной донье своими ногами столько идти! По сугробам! Не ровен час, башмаки промочите! Заболеете!

— Прекрати, Пилар! Больше не смей причитать. Считай это прогулкой. Здесь прекрасный воздух. Дыши поглубже. И помалкивай.

Я прекрасно понимала, чем возмущена Пилар. Все, что она говорила, было справедливым. Но я не могла сейчас позволить себе поддаться эмоциям. Я должна была сохранить лицо. Тем более, я даже не сомневалась — все это неспроста. Мне дают понять, насколько я нежеланна. Хоть и очень горько было осознавать, что такое позволяет себе мой… уже муж. Пусть церемония по доверенности была формальной, но она уже имела юридическую силу. Как бы то ни было, у нас теперь общее имя. И общая репутация… Но мне не дали выбора.

К тому же, как узнала Пилар, здесь живет его мать, ведет все хозяйственные дела. Я обязана относиться к ней с почтением, как к родительнице, и постараться произвести благоприятное впечатление. Я не слишком надеялась понравиться этой госпоже, и из кожи вон точно не буду лезть. Но для спокойной жизни следует попытаться найти с ней общий язык и, хотя бы, не конфликтовать. Лучше просто держаться подальше. Лишь выказывать дочернее почтение ровно столько, сколько требуют приличия. Не меньше. Но и не больше.

Глава 2

Я остановилась у подножия лестницы, поклонилась, как могла изящнее. Но вышло скверно. Мои промокшие ноги давно замерзли и начали неметь, а губы наверняка были синими. Я и без того после долгой дороги и вынужденной прогулки выглядела не лучшим образом, а с такой грацией, и вовсе представляла собой жалкое зрелище. Цепкий взгляд этой женщины подмечал все мелочи. И очевидные, и скрытые. Никакого сомнения. Казалось, будто меня прилюдно раздевали и придирчиво рассматривали, в надежде отыскать изъян. Много изъянов… Очень… много изъянов.

Заговорить первой я не решилась — сочтут грубостью. Я должна соблюдать этикет и проявить учтивость, как к матери. И простоять на холоде ровно столько, сколько потребуется. Если в сеньоре де ла Серда есть хоть немного милосердия, она не станет держать меня на улице.

Если…

Висело многозначительное молчание. Начинало казаться, что я выгляжу настолько нелепо и неуместно, что все вокруг глубоко шокированы. Наконец, толстуха пошевелилась в своих мехах:

— Добро пожаловать в Кальдерон, мое дорогое дитя. Надеюсь, дорога не слишком утомила вас.

Я не ожидала, что у такой грузной почтенной дамы окажется настолько молодой приятный голос. Будто за нее говорил кто-то другой, спрятавшийся за спинкой кресла.

Я сцепила зубы, которые уже стучали от холода:

— Совсем немного, сеньора. Благодарю. Любая дорога утомительна. Это неизбежно.

Она мило улыбнулась и подалась вперед, придерживая маленькой изящной рукой роскошные меха у ворота:

— Прошу называть меня матушкой, дорогая, как и подобает невестке.

Я снова поклонилась:

— Я сочту это за честь, матушка.

С языка соскочило скверно, будто ободрало. Но я знала, что смогу привыкнуть. Мачеху я тоже называла матушкой. Иногда слово — это просто слово без особого смысла. Набор звуков. Тогда его произносить несложно. Значение имело лишь то, что в него вкладываешь.

— Так подойдите же, дитя мое, и примите мой материнский поцелуй.

Медлить было нельзя ни мгновения, иначе свекровь сочтет себя глубоко оскорбленной. Я придержала юбки и поднялась по ступеням на верхнюю площадку лестницы. Снова поклонилась прямо перед креслом:

— Матушка…

Та не без усилий приподнялась и чмокнула меня в лоб. И меня окатило облаком приторных духов. Я только теперь заметила, что у этой женщины были необыкновенные янтарно-медовые глаза, под стать ее богатым мехам. Дивные глаза. Какие же дивные…

— Добро пожаловать, дочь моя. — Она втиснулась обратно. — Я непременно хочу принести вам извинения за оплошность наших слуг. Все, кто доставил вам неудобства, разумеется, будут наказаны. Слуг всегда надо держать в узде — только тогда будет толк. А чуть проявишь слабину, — и выходит сплошной бардак, за который всегда краснеть господину. Ведь вы согласны?

Я кивнула:

— Разумеется. Слуги — лицо благородного дома. Оно должно быть безупречным.

Свекровь удовлетворенно закивала и даже улыбнулась, обнажая великолепные белые зубы:

— Вот и славно… Как же славно, что вы меня понимаете. Теперь я вижу, что мы найдем с вами общий язык, как нельзя лучше. Дитя мое, сейчас я непременно должна представить вам моих сыновей. Надеюсь, в каждом из них вы всегда найдете искреннее братское участие.

Я смиренно склонила голову:

— Я в этом не сомневаюсь, матушка.

Мои надежды не оправдались — она намеревалась держать меня на морозе, хоть в том не было никакой нужды. Для всех этих расшаркиваний вполне можно было зайти в дом. Она не могла не понять, что я продрогла.

Сеньора де ла Серда посмотрела на старшего:

— Леандро. Мой второй сын. Носит титул графа Аро, пожалованный его величеством. Он уже помолвлен с девицей Тельес-и-Сора. Свадьба должна состояться через год.

Леандро выступил вперед на шаг, изящно поклонился, стянув широкополую шляпу со смоляных волос, и кольнул черным наглым взглядом:

— Добро пожаловать… дорогая сестрица.

Мальчишка был высок, красив, впрочем, как и все братья. И если мой муж тоже унаследовал семейные черты, можно было надеяться, что он, хотя бы, окажется весьма недурен.

— Мануэль и Рамон. Они еще не удостоились титулов. Но все, разумеется, еще впереди.

Я только теперь заметила, что эти двое — близнецы, похожие, как две капли воды. Лет семнадцати. На хорошо очерченных подбородках у обоих пробивалась маленькая козлиная бороденка. Отец тоже носил такую. Оба поклонились, обшарили меня взглядами, потом переглянулись и без стеснения ухмыльнулись друг другу.

— Керро. Подает большие надежды в науках и хочет держать экзамен в Королевскую академию.

Этому было лет пятнадцать. И если старшие братья позволили себе пренебрежительные вольности, Керро не позволил себе ничего. Надменное отрешенное лицо, стеклянные глаза. Он будто не видел меня в упор. Казалось, ему было все равно, кто перед ним стоит: столб или живой человек. И он без какого-либо различия одинаково поклонился бы и тому и другому, если так велит мать.

— И мой самый младший сын — Эдуардо. Но мы зовем его Лало. В прошлом месяце ему исполнилось восемь. — Она повернулась к мальчику: — Поприветствуй сестрицу, дорогой.

Лало снял шляпу, обнажая буйные черные кудри, спускавшиеся на плечи локонами, сделал несколько шагов и, единственный, подошел прямо ко мне, как и следовало бы поступать, приветствуя даму.

— Добро пожаловать, сестрица. Я очень рад вашему приезду. Надеюсь, мы с вами станем добрыми друзьями.

Я постаралась улыбнуться ему:

— Я тоже очень на это надеюсь, братец.

Толстуха умилилась. Буквально расцвела, ожила, будто даже помолодела. Поманила сына, чмокнула в щеку, когда мальчик подошел:

— Ты прекрасно справился, мой дорогой. Я очень довольна. Настоящий кавалер.

А у меня замерло внутри. Кажется, младшего сына моя свекровь искренне и самозабвенно любила. Как настоящая мать. Такой взгляд не способен лгать. В конце концов… может, я поторопилась с выводами?

Глава 3

Еще дома я крепко-накрепко усвоила одну вещь — не оправдываться, что бы ни случилось. Кто захочет оправдать — и без того простит. А кто намерен обвинить — при любых условиях останется при своем. Если что спрашивали — я обычно отвечала без попытки обелить себя. Приносила извинения, если было необходимо. А не спрашивали — молчала, будто ничего и не случилось.

Да… вышло донельзя скверно, иначе и не скажешь. Но входить без доклада и подслушивать чужой разговор — скверно вдвойне. Воспитанный человек сразу обозначает собственное присутствие, чтобы не вышло какой неловкости. Так кто должен краснеть?

Пилар едва не тряслась от страха. Тайком бросала на меня умоляющие взгляды. Я поклонилась, стараясь казаться совершенно спокойной — что-что, а это я умела, практики не занимать.

— Добрый вечер, матушка. Вам стоило предупредить о визите, чтобы я могла принять вас, как подобает, и не оскорблять внешним видом.

Я нарочито поправила мятое домашнее платье, в которое переоделась. У Пилар не было возможности приготовить его, как следует.

На губах свекрови мелькнула приветливая улыбка, но взгляд был совсем недобрым. Она уставилась на мою служанку:

— Тебя, кажется, зовут Пилар?

Та снова поклонилась:

— Да, сеньора.

Свекровь удовлетворенно кивнула сама себе и небрежно махнула изящной рукой:

— Выйди вон, Пилар, сделай милость. Вернешься тогда, когда мы закончим. Я хочу побеседовать со своей дорогой невесткой наедине.

Служанка вздрогнула всем телом, посмотрела на меня с неподдельным ужасом.

Я кивнула:

— Делай, как велит матушка. Займись сундуками — начни разбирать вещи.

Та молчала, уставившись на меня. Не решалась оставлять один на один с этой женщиной. Наконец, поклонилась нам обеим:

— Как прикажете. — И скрылась за дверью.

Ну, что ж… оставалось только гадать, что теперь последует. Устроит скандал? Глупо не понимать, что отношения не заладились. Они не задались уже там, у проклятых ворот. Не заладились, когда она меня еще даже в глаза не видела. У меня изначально не было шанса.

Сейчас я хотела, чтобы эта новоявленная «матушка» оказалась такой же вздорной глупой скандалисткой, как мачеха. Тогда бы я точно знала, как себя вести. Но что-то мне подсказывало, что это птица иного полета. Они даже внешне отличались, как день и ночь. Настолько, насколько только возможно. Супруга моего отца была тощей, как палка, с бледным узким лицом и невыразительными водянистыми глазами. Какая-то постная, серая, острая. А когда она злилась, лицо еще больше заострялось, и на шее натягивались отвратительные жилы. Она вся ходила ходуном, словно гуттаперчевая кукла.

А сеньора де ла Серда будто дышала каким-то спокойным величием. Высокая, справная, степенная, с выдающимся бюстом, колонноподобной талией и массивной шеей. К тому же, даже при всей своей чрезмерной полноте, она была весьма хороша собой и одета с большим вкусом. Ее необыкновенно украшали глаза. А маленькие белые кисти были почти безупречны. Она даже старела иначе, чем мачеха. У этой женщины, можно сказать, и вовсе не было морщин. Лицо лишь немного тяжелело, оплывало, закладывая от уголков губ и крыльев носа усталые складки. Явный возраст выдавали лишь густые, наполовину поседевшие волосы, бывшие когда-то русыми. Наверное, в молодости она была хороша.

Я замерла в мучительном ожидании, напряглась. Дома у меня, все же, было свое место. Пилар права: по бумагам я законная признанная дочь, как ни крути. А здесь? Я едва не улыбнулась собственным мыслям. А здесь я по бумагам законная супруга. Но на деле… до церемонии настоящего венчания я даже жена лишь наполовину… и, по большому счету, могу ею и не стать.

Я молчала. А свекровь без стеснения рассматривала меня. После долгой дороги я не имела возможности искупаться, помыть волосы. Лишь кое-как обмылась в тазу. Завтра. Сейчас даже комнаты еще не протопились, как следует, а я меньше всего хотела заболеть.

Толстуха кивнула несколько раз, но я не поняла этот жест: удовлетворение или сожаление?

— Нравятся ли вам ваши покои, дитя мое?

Похоже, скандалить она не намеревалась… даже если что-то и слышала. Но яда в ее тоне и без того было достаточно.

Я выдавила улыбку:

— Благодарю, матушка, я всем довольна.

Та просияла:

— Это прекрасно. Тебе было бы не к лицу требовать большего. И я рада, что ты это понимаешь, моя дорогая. Всегда надо знать свое место.

Ах, вот как… Внутри отвратительно заскребло.

— Простите матушка, но я не возьму в толк: что вы имеете в виду?

Она поджала губы:

— Разве?

Я молчала.

Свекровь нашарила взглядом кресло, с надсадным скрипом собственноручно подвинула его ближе к камину и уселась, будто заполнила собой все пространство. Без стеснения рассматривала меня.

— Надеюсь, ты понимаешь, дитя мое, что никак не можешь составить пару моему сыну? Лелеять подобные надежды — донельзя глупо.

Я покачала головой:

— Нет, матушка. Я лишь выполняю приказ. Если его величество счел мою кандидатуру достойной, разве посмею я ставить это решение под сомнение? Это не мой выбор.

Та отмахнулась:

— Полно, моя милая. Полагаю, нам стоит говорить начистоту. Ты не производишь впечатления беспросветной глупышки, и кое-что, все же, способна понять. Как и то, что подобный брак просто невозможен. Ты незаконнорожденная, и этим все сказано. Я, разумеется, не позволю влить в мою семью дурную кровь. Даже если это приказ его величества.

Не думала, что все начнется настолько стремительно…

Я вскинула подбородок:

— Дурную кровь?

Толстуха кивнула:

— Разумеется. Кто-то может поручиться за безродную женщину, которая произвела тебя на свет? Конечно, нет.

Ей удалось меня задеть. Без предисловий, молниеносно. Это было похоже на ловкий укус гадюки. Я знала, что меня обязательно будут попрекать происхождением, но не думала, что это будет вот так. Совершенно открыто.

Глава 4

Я проснулась от холода, едва рассвело. Пилар сидела на коленях у камина и, согнувшись, усердно раздувала огонь. За ночь комнату выстудило, я промерзла до костей. Свезла за собой одеяло и села, закутавшись, у огня, протягивала к пламени руки.

Пилар с ужасом посмотрела на мои синеватые ногти:

— Донья Лорена, миленькая, я не должна была так долго спать. Совсем вас заморозила!

Я нетерпеливо отмахнулась:

— Не говори глупостей, все хорошо. Ну? Вызнала что вчера?

Вечером я не дождалась Пилар. Залезла под одеяло, чтобы согреться, и сама не заметила, как уснула. Сморило.

Та пожала плечами:

— Что смогла… Прислуга-то здесь не слишком болтливая. Смотрят свысока, будто я не служанка благородной сеньоры, а последняя скотница. Снизошли, лишь когда порешили, что я с придурью. Верно вы все сказали, барышня, как в воду глядели.

Я даже улыбнулась:

— Вот и славно. Пусть так и думают. Только уж и ты их не разочаруй.

Пилар улыбнулась в ответ:

— А мне и самой дурить их понравилось. Видели бы вы, как они переглядывались да глаза закатывали! И тайком у виска покручивали.

— Говори же, не тяни. Про герцога что узнала? Давно он уехал?

Пилар посерьезнела:

— Недели две как…

— В Толеро?

Та округлила черные, как агаты, глаза:

— А вы откуда знаете?

— Мегера так сказала. Выходит, не солгала… Сказала, уехал, чтобы только меня не видеть…

Я передала Пилар вчерашний разговор. Она сидела, открыв рот. Наконец, опомнилась, коснулась губ кончиками пальцев:

— Да что же такое происходит, донья моя миленькая? Разве заслужили вы такого обращения? Тут и святой не стерпит. А домой нам никак теперь нельзя — ведь не примут вас, со двора погонят. Шутка ли — королевский приказ! Да они же просто счастливы были от вас избавиться!

Я отмахнулась:

— Не причитай. Какой в этом толк? И без того тошно.

Пилар все никак не могла прийти в себя. Теперь на ее побледневших щеках от возмущения проступили лихорадочные красные пятна.

— Да она же оболгать вас хочет! Стерва проклятая! Перед всем светом опозорить!

Я шумно выдохнула:

— Думаешь, осмелится? Ведь так она не только меня, она и своего драгоценного сына ославит. Я-то буду опозорена, а он — осмеян и объявлен рогоносцем. Захочет она такого? Как думаешь?

Пилар задумчиво покачала головой:

— Да разве разберешь, что у такой ведьмы на уме? Такая — как бешеная собака: никогда не предскажешь, когда цапнет.

Да… это было справедливо. К тому же, я совсем не знала эту женщину, чтобы суметь что-то наверняка предсказать. Возможно ли с ней вообще тягаться? Даже если и возможно — это будет очень непросто…

— Так когда, говоришь, герцог уехал? Две недели назад?

Пилар кивнула, нахмурилась:

— Не рановато ли, барышня? Уж больно загодя сбежал. Если сбежал.

— А что слуги говорят? Часто он в разъездах бывает?

— Частенько. Сказывают, отлучается то в Толеро, то в Капиану.

— Это далеко?

Она пожала плечами:

— Вроде как, далеко… Где-то на побережье.

— И что же там за дела? Имения?

— Да кто же мне такое скажет? Слуги в дела хозяйские носа не суют. А если суют, так кто же в таком признается?

Я кивнула:

— Тоже верно… Что еще?

Пилар пожала плечами:

— Что смогла… Единственно, что еще говорят, так то, что разъезды у господина все больше по зиме. Как снега начинаются, так порой он подолгу отсутствует. А возвращается всегда не в духе. Говорят, тогда даже ведьма осторожничает.

Я задумчиво кивнула.

— Вот как… А говорили что о его отношениях с матушкой?

Пилар покачала головой:

— Нет. Может, при мне не смеют.

Я отвернулась к огню. Частые отъезды, значит… Есть вероятность, что мегера врет, и теперешний отъезд со мной никак не связан, лишь пыль пускает… Но это было слабым утешением — я не знала о своем муже ровным счетом ничего. Вполне может статься, что мать выполняет его распоряжения. Кабы знать…

Я повернулась к Пилар:

— Про монастырь узнала?

На лице служанки отразился неподдельный ужас:

— Барышня, скажите, ради бога: неужели в монастыре себя запрете? Неужели в монашки собрались?

Я едва не поперхнулась — такая мысль у меня даже не возникала.

— С ума сошла? Конечно, не от чего зарекаться нельзя, но это уж совсем крайний случай! Нет у меня склонности к монашеству.

Пилар выдохнула с нескрываемым облегчением, прижимая ладонь к груди:

— Гора с плеч… Знатно вы меня напугали. Уж не знала со вчерашнего дня, чего и думать. Но тогда зачем монастырь? Ведьме глаза отвести?

А я ведь об этом даже не подумала…

— Честь свою хочу сберечь. Чтобы монашки засвидетельствовали. Мера крайняя, но так будет сложнее меня оболгать.

Пилар наградила меня восхищенным взглядом:

— Ваша правда, барышня. — Но, тут же, помрачнела: — Только ближайший монастырь, как говорят, в трех днях пути. Три туда, три назад. Чем такой отъезд объяснить? Да и позволят ли? Велит на привязи сидеть — так за ворота не ступишь.

Я даже улыбнулась:

— А тем и объяснить. Ты сама уже все придумала лучше некуда. Пусть считает, что я смирилась и к монашеству склоняюсь. Это на время мегеру успокоит, а нам с тобой дышать полегче будет. Уж такому делу она с охотой должна поспособствовать.

Пилар широко улыбнулась и даже раскраснелась. Едва не взвизгнула от восторга.

— Барышня! Вот будет дело, если вы ведьму в дураках оставите!

Я кивнула:

— Да, это было бы неплохо…

Вдруг ветка в камине звонко щелкнула, и пламя выплюнуло на одеяло яркую искру, которая даже на миг ослепила. Пилар, не мешкая, затоптала занявшуюся, было, ткань, но огонь уже прожег заметную черную дырку. Мы переглянулись. Но обе промолчали. Уж больно на дурной знак походило. Но я не хотела об этом сейчас даже думать — тут кругом дурные знаки. Дурнее некуда.

Я поднялась, отбросила одеяло на кровать:

Глава 5

Пилар с самого утра была мрачнее тучи. Бросала на меня робкие взгляды, будто иголкой колола. Я слишком хорошо знала свою служанку, чтобы не понимать, что та вот-вот взорвется. Наконец, Пилар не выдержала:

— Барышня, миленькая! — Она нервно расправляла мою шерстяную дорожную юбку. — Что хотите, делайте, а я все равно скажу! Дурная затея. Хребтом чую! — Она ухватила меня за руку, сжала: — Скажитесь больной. Не ходите!

Я даже улыбнулась:

— Она решит, что я струсила. Ты же понимаешь.

Пилар удовлетворенно кивнула:

— Так и пусть решит. И успокоится. Меньше лезть будет.

Я медленно покачала головой:

— Не думаю… Так тоже нельзя. Я не хочу все время мышью в углу сидеть. Это не выход. А чтобы играть по ее правилам, их нужно сначала узнать. Не забывай, что дороги домой у нас нет. Никогда это не забывай.

Пилар лишь горестно вздохнула:

— Не забываю, барышня. — Она замолчала, задумчиво смотрела в сторону. Не выдержала и заглянула мне в лицо: — А если что случится?

Я поняла, что она хотела сказать.

— Не случится. По крайней мере, до второй свадьбы им ответ перед королем держать. До тех пор мне точно нечего опасаться.

Пилар посерела на глазах:

— А после?

Я кисло улыбнулась:

— А после будет видно…

В полдень Лало ждал меня у замковых конюшен. Я морально уже приготовилась встретиться с мегерой, но та не явилась. Я с облегчением выдохнула — не хотелось любоваться на «матушку» лишний раз. Она уже и так в рекордный срок встала поперек горла, как рыбья кость. Но не оставляло ощущение, что та наблюдала исподтишка. Каждую минуту. Я никак не могла отделаться от этого гадкого чувства. Будто каждая мышь в доме ей что-нибудь, да нашептывала.

Свиту мальчика составляли хмурый конюх, вертлявый камердинер лет тридцати и два конных егеря в полной экипировке. Мне помогли забраться в седло серой кобылы, и наш маленький отряд тронулся. Но вместо того, чтобы вывернуть на главную аллею, мы обогнули замок и рысью направились к северным воротам. Лало держался в седле очень хорошо, уверенно сжимал повод. Но время от времени косился на меня, и я понимала, что ему было неловко. Мальчик будто отбывал какую-то повинность. Похоже, ведьма сочла, что пригласи меня кто-то из старших братьев, я могу отказаться… Мне, впрямь гораздо приятнее было видеть рядом Лало, чем остальных. Особенно близнецов с их козлиными бородками. Мне почему-то казалось, что из всех сыновей именно эта парочка была больше всех достойна своей мамаши. И от кого ждать возок дерьма с горкой — так это от них… А Лало… может, представится случай, и мне удастся его немножко разговорить? С детьми прислуги я всегда хорошо находила общий язык. В конце концов, под всем этим манерным этикетом скрывался всего лишь обычный восьмилетний мальчик.

Мы выехали за ворота в полном молчании. Спустились с плато и свернули на узкую тропу меж скал, заваленную снегом. Один из егерей поехал впереди, прокладывая дорогу, и его лошадь увязала в рыхлом снегу по грудь. Но никого это, похоже, не смущало. Лишь мне было как-то не по себе. Казалось, камни в любой момент могут сомкнуться и всех нас раздавить. И когда мы миновали расщелину, мне даже стало легче дышать.

Я повернулась к Лало:

— Братец, куда мы едем?

Тот демонстративно приосанился:

— Матушка просила показать вам окрестности, пока не пришел большой снег. Иначе уже не спустимся до Лисьего носа.

Я даже нахмурилась:

— Большой снег?

Невольно огляделась. Морозный воздух казался кристально чистым, и будто хрустально звенел. Мы выехали на продутое ветром горное плато, с которого открывался умопомрачительный вид: необъятная нестерпимая белизна на фоне чистого лазурного неба и горных пиков. Внизу виднелась густая графитная кромка леса.

Я посмотрела на Лало:

— А это — еще небольшой?

Мальчик не ответил. С каким-то немым отчаянием посмотрел на камердинера:

— Джозу, у сестрицы есть вопросы.

Тот приблизился на своей пегой кобыле, почтительно склонил голову:

— Сеньора, если позволите, я постараюсь помочь.

Я кивнула:

— Так что за большой снег?

Джозу приложил руку ко лбу козырьком, посмотрел вдаль, потом вытянул палец:

— Видите, сеньора, вон там, за самым высоким пиком? Темное пятно на небе?

Я тоже прикрыла глаза от света рукой. Наконец, различила далеко впереди этот самый пик, за которым небо густо серело, как перед грозой. Кивнула:

— Да, вижу.

— Это и есть большой снег. С севера идет.

— Он приближается?

Джозу кивнул:

— Да. К счастью, к нам через пару дней лишь остатки докатят. Но за пиком — монастырь Альто. До него три дня пути. Его уже завалило по крышу. Дальше перевала Предо теперь уже до весны не проехать.

Я опустила руку:

— И так каждый год?

— Да. Местные привыкли. Плохо только, что со снегом зверье из леса идет.

Я кивнула, но внутри будто что-то сжалось. Как назывался монастырь, про который говорила Пилар? Она не называла. Но точно говорила о трех днях пути. Так выходило… он самый и есть? И его теперь завалило так, что до весны не стало дороги?

— Джозу, а это единственный монастырь в округе?

Тот вновь кивнул:

— Да, сеньора.

Я молчала, сосредоточенно глядя вдаль. Вот, значит, как… уже пронюхала… Стерва! Только знать бы, о чем именно. В конце концов, Пилар спрашивала прислугу — и это не скрывалось. Ведьме, наверняка, доложили. Но что-то мерзко нашептывало, что мегера знала больше… Знала то, что не должна знать… Потому и велела привести меня сюда и показать этот проклятый пик… Будто насмехалась. Или совпадение? Нет, не верю я в такие совпадения…

Дома у отца во многих комнатах были потайные щели. И я далеко не обо всех знала. Так почему им и здесь не бывать? Ведьме ничего не стоит и днем, и ночью усадить там кого-то из прислуги. Смотреть, слушать и ей передавать.

У меня будто земля уходила из-под ног. Мой незатейливый план накрылся медным тазом, даже если мегера и не знала истинной цели. Дорога в монастырь закрыта. Но в ситуации был и свой несомненный плюс: я не должна забывать, что кругом могут быть глаза и уши.

Глава 6

К счастью, мы с Лало рухнули в рыхлый глубокий снег и больше напугались, чем пострадали. Я отыскала взглядом мальчика, кинулась к нему. Заглянула в насмерть перепуганное лицо, по которому вовсю катились слезы. Утерла пальцами его красные щеки и постаралась задорно улыбнуться:

— Ну же, братец! Чего раскис? Ну?

Он молчал. Лишь яркая розовая губа капризно дрожала. Еще немного, и, кажется, Лало просто разрыдается… Только не это!

Я постаралась растормошить его, стряхивала снег:

— Ну! Смотри! Руки-ноги целы! Все хорошо. Ты ведь не ушибся? Скажи: не ушибся? Ничего не болит?

Он напряженно покачал головой.

Я нашла его слетевшую бархатную шапочку на вате, тщательно стряхнула снег и вернула мальчику на голову. Оправила камзол, ворот плаща. Ущипнула Лало за щеку:

— Вот и все! А с остальным сейчас обязательно разберемся. Мы ведь вместе. А вместе совсем не страшно. Ведь так?

Он сосредоточенно смотрела на меня своими жгучими черными глазищами. Кивнул:

— Так, сестрица…

Но стоял в нерешительности, все время порывался заглянуть вниз. И я даже знала, о чем думал — о всяких зверях, которыми его напугали эти балбесы-братья. Чтобы окончательно приободрить мальчика, я его просто обняла. Поглаживала рукой по спине. Без всяких условностей и этикетов. В конце концов, здесь никто не видит, а Лало — всего лишь маленький ребенок.

Он напряженно уткнулся носом в мое плечо и, спустя несколько мгновений, наконец, обмяк. Какое-то время просто сопел, судя по всему, борясь с подкатившими слезами. Наконец, пробормотал:

— Сестрица, вы хорошая... Я же вижу. А матушка говорила, что вас надо сторониться. Почему?

Я даже усмехнулась. Хорошо, что он не видел. Какая прелесть… Сторониться, значит… Представляю, что еще эта мегера сочинила! Скоро всем расскажет, что я прокаженная! Или сумасшедшая!

Я отпрянула, заглянула Лало в лицо. Старалась быть серьезной. Настраивать его против матери было первейшей глупостью. Этого нельзя допустить.

— Не знаю, — я покачала головой. — Правда. Наверное, у нее были какие-то причины. Но с матушкой никогда не надо спорить. Ведь это неуважение. Ведь так?

Лало кивнул, но в его глазах застыло сомнение:

— Я непременно скажу, что матушка ошиблась. И спрошу, почему она так сказала.

Я вновь покачала головой:

— Не стоит. Не перечь матушке Лало. Прошу тебя. И не говори, что мы с тобой подружились. Ладно? Это будет нашим самым большим секретом. Договорились? Ведь так здорово, когда есть большой общий секрет. И о нем больше никто-никто не знает! Настоящая тайна! Согласен?

Мальчик с недоумением смотрел на меня, и сердце нервно забилось. Если Лало впрямь попытается в чем-то убеждать мать, будет только хуже. Такого она точно не стерпит. Сожрет меня живьем. Сейчас все это совсем некстати… Да и ему самому наверняка достанется за такие крамольные рассуждения.

Я щелкнула Лало по носу:

— Ну, как? Договорились, братец? Тайные друзья?

Он все еще смотрел на меня, упрямо нахмурившись. Наконец, яркие губы тронула робкая улыбка:

— Договорились, — он кивнул. — Тайные друзья.

Я чмокнула его в щеку:

— Вот и отлично. А теперь давай думать, как отсюда выбираться. Мы же не собираемся здесь ночевать!

Я, наконец, как следует, огляделась, и оптимизма это поубавило… Мы съехали на засыпанный снегом узкий скальный выступ. Внизу — отвесный обрыв. Вверху, изрядно правее, — мутные очертания Лисьего носа. Я велела Лало встать у самой стены и никуда не отходить. А сама опустилась на четвереньки и принялась на краю сгребать вниз снег, чтобы понимать, куда можно наступить. Наконец, с опаской встала и посмотрела наверх. Не слишком далеко, но… странно.

«Нос» будто тонул в каком-то мутном сером тумане. Сейчас было немного за полдень. Солнце ярко светило, небо было безоблачным. Но отсюда казалось, что скалу накрыли сумерки. Я повернула голову, посмотрела вниз, в долину, и прикрыла глаза рукой от слепящего света — там был ясный звенящий день.

— Сеньор Эдуардо!

— Донья Лорена!

— Сеньор Эдуардо!

Я вновь подняла голову. Казалось, кричали где-то очень далеко. Голоса долетали будто через преграду. Я узнала голос камердинера.

— Джозу! Мы здесь, внизу! С нами все в порядке! Сеньор Эдуардо не пострадал!

— Донья Лорена… Сеньора… Донья Лорена! Сеньор Эдуардо!

Я нервно сжала ледяные кулаки. Что за ерунда? До «носа» не больше четырех-пяти метров!

— Джозу! Вы слышите меня?

Вверху что-то маячило мутным пятном. Кажется, Джозу, свесившись, лежал на краю выступа и махал руками.

— Очень плохо, сеньора! Что с сеньором Эдуардо?

Я крикнула так, что заложило уши и засаднило горло:

— Все хорошо! Хорошо! Киньте нам веревку!

— Сеньора! К вам сейчас спустятся!

Я не стала отвечать, лишь надсадно прокашлялась. Улыбнулась, ободряюще кивнула Лало:

— Ничего, братец! Сейчас спустится егерь — и мы выберемся. Зато будет, что вспомнить! Целое приключение!

Тот лишь сосредоточенно кивнул. Он наверняка уловил, что происходит что-то не то, но старался не раскисать. Лишь смотрел на меня с надеждой и бесконечным доверием.

Минуты казались невыносимыми, но к нам никто не спускался. Я видела наверху смутные движения, но, кажется, там что-то не задалось. Наконец, раздался далекий голос Джозу:

— Сеньора! Так не выходит! Вам придется подниматься самостоятельно! Сможете?

Я кивнула:

— Хорошо! Мы справимся! Давайте веревку!

Сердце бешено колотилось. Самое главное — хорошо обвязать Лало. Чтобы беды не случилось. А я, уж, как-нибудь, выберусь. Мне еще с ведьмой воевать! Не будет ей такого подарочка! Да и глупо пропасть, так и не увидев собственного мужа! Оба перебьются!

Наконец, показалась веревка. Но повисла над обрывом так, что до нее предстояло еще дотянуться. Я осматривалась в поисках какой-нибудь палки, но уступ был совершенно голым. Что ж… ладно…

Глава 7

Здесь было совсем сумрачно. Я, распластавшись, лежала на мягкой снежной подушке. Смотрела вверх, не в силах пошевелиться. Лисий нос отсюда совсем не было видно. Ничего... Будто надо мной лишь набухало низкое предгрозовое небо. Сизо-черное, плотное. Не долетало ни звука, хоть я и не сомневалась, что меня наверняка звали.

Я с трудом села, лихорадочно растирала заледеневшие руки, пытаясь согреть дыханием. Чтобы поймать веревку, я сняла перчатки, и они теперь остались там, на скальном выступе. То тут, то там из снежной пены торчали камни. Один был почти под боком. Мне чудом повезло остаться невредимой.

Я поспешила подняться на ноги. Обтрясла с себя снег, огляделась. Слева простиралась залитая солнцем долина, чернела опушка проклятого Мертвого леса. Но скала буквально растворялась в нависшей темноте. И сердце остро кольнуло суеверным страхом. В это мгновение я уже верила и в дурную силу леса, и в тех самых морозных зверей, которых так боялся Лало. На пустом месте ничего не бывает. Так нянька говорила… Не думаю, что кто-то осмелится спуститься сюда за мной — я слишком хорошо запомнила, какие у них у всех были лица. Ни за что не пойдут. Да и сверху спуститься на веревке у них не вышло. Значит, я должна, во что бы то ни стало, сама подняться на Лисий нос. И как можно быстрее, иначе попросту замерзну.

Я вязла в снегу выше колена, но, к счастью, под моим дорожным платьем были простеганные шерстяные штаны и высокие сапоги. Я задрала юбку, перекинула через локоть, чтобы подол не цеплялся за камни и коряги, и медленно пошла вдоль скалы, внимательно осматриваясь в странных густых сумерках. Выступ, расщелина, козья тропка, русло замерзшего ручья. Должно быть хоть что-нибудь, что может вести наверх. Но скала казалась совершенно неприступной. Угрюмой, мрачной… пугающей. Я старалась гнать дурные мысли, но они появлялись сами, едва я смотрела наверх. В природе такого быть не может. Невозможно, чтобы долина искрилась от солнечного света, а здесь, у открытой скалы, были настоящие сумерки. Другой свет, другое небо. Другое время суток.

Колдовство? Эта мысль совсем не добавляла оптимизма…

Колдовство…

Я никогда не видела колдовства собственными глазами. Ни загадочного древнего, ни даже рукотворного. В семье не было никого с такими способностями. Никогда. И в семьях тех, кого я знала, тоже не было. Того, кто своими глазами видел хоть что-то, я тоже не знала. Лишь одни разговоры, что где-то, кто-то, когда-то… Шепотки, слухи, домыслы. Сходились лишь в одном: способности якобы передаются по женской линии, от матери к дочери — и никак иначе. И сестрица Финея все из кожи вон лезла, пытаясь в себе что-нибудь отыскать. Все прислугу пугала. Даже глупые фокусы выдумывала. Но никто ей, само собой, не верил, больше смеялись тайком. Нет там ничего, ни крупицы. А мне казалось, что если такое и впрямь существует, так разумные люди, скорее, скроют, чем на всю округу трубить станут. Я бы точно утаила… От всех. Даже от Пилар.

Мои поиски пока так ничем и не увенчались. Не знаю, сколько времени прошло, но солнце над долиной уже цеплялось за скальный гребень. Когда оно скроется за горами, здесь станет еще темнее. И что тогда? Ни фонаря, ни огнива. Сердце лихорадочно забилось, предвещая приступ паники, и я изо всех сил старалась задушить это непрошеное чувство. Сжала ледяные кулаки, глубоко дышала. Нельзя отчаиваться. Никогда нельзя отчаиваться. Просто нужно идти дальше и найти путь наверх. Не может быть, чтобы его не существовало. Но с каждым шагом я лишь все ближе и ближе подступала к Мертвому лесу. Уже можно было рассмотреть очертания отдельных деревьев. И постоянно казалось, что вот-вот впрямь выскочит какой-нибудь ужасный зверь… Я отыскала в снегу подходящую палку и зажала в кулаке. Так себе оружие, но лучше, чем совсем ничего.

Наконец, я заметила, что отвесная скала стала положе. Под шапкой снега то тут, то там виднелись камни, меж которых можно было угадать кривую проваленную борозду. Хоть бы русло! Я вновь бросила взгляд на солнце — оно уже скрылось наполовину, и моя собственная тень заметно удлинилась. Стемнеет очень быстро — моргнуть не успею. Я прибавила шаг. Я не могу остаться здесь ночью. Ни за что! И не останусь!

Палка пригодилась — забираясь на гору, я прощупывала толщу снега. Судя по ощущениям, это впрямь был ручей — ноги скользили по гладкому льду. Но, шаг за шагом, я понемногу поднималась. Оставалось лишь надеяться, что ручей тек с самой вершины. Солнце почти скрылось за гребнем. Время от времени я смотрела вниз, на глубокую кривую траншею, которую оставила. И все время она оказывалась короче, чем я ожидала. Я прошла слишком мало. Но с каждым разом она становилась все чернее — долину накрывали настоящие сумерки.

Я остановилась на очередном выступающем камне, присела, чтобы перевести дух. Я старалась не думать о том, что продрогла до костей, что почти не чувствовала пальцев. Об этом подумаю потом, когда выберусь. Посмотрела наверх. Слепое беззвездное небо над головой стало совсем черным, и мутные контуры скалы теперь казались сизыми. А в паре метров выше виднелся пологий уступ — я хорошо различала его горизонтальный штрих. Я выбралась на уступ, осмотрелась, как могла. Рядом была небольшая пещера, из которой, видимо, вытекал замерзший ручей. Но слева склон стелился гораздо положе, и на нем были различимы редкие тонкие деревца. Так подниматься будет легче. Главное — не останавливаться. Я должна подняться на уровень Лисьего носа. Судя по всему, тогда видимость изменится.

Я заметила у пещеры бахрому сосулек. С плотным сухим треском сломала одну из них и поднесла к губам, лизнула, смачивая горло. Я не пила и не ела с самого утра, но голода совсем не ощущала. Интересно: меня ищет хоть кто-нибудь? Хоть одна душа? Или ведьма на радостях закатила пир? Ее младший сын вернулся домой, а ненавистная невестка исчезла сама собой — чего еще желать? Куда лучше?

Я прислушалась, даже дыхание задержала. Да, я, все же, наивно надеялась услышать далекие выкрики или звуки охотничьих рожков. Я видела их на седлах егерей. Но слышала лишь мертвую тишину… в которой что-то странно вибрировало. Словно глухо урчала огромная кошка.

Глава 8

Душная тягучая тишина. Хотелось глотнуть морозного воздуха. Я не могла пошевелить даже пальцем. Открыть глаза тоже не было сил. В голове проносились обрывки то ли видений, то ли воспоминаний. Обрывки… Они не выстраивались в ясную картину. И я не могла определить, что из них было сном, а что явью.

Последнее, что я помнила отчетливо и достоверно — морозного зверя. Как сжимала палку, как просила его уйти. А потом… Я не могла с уверенностью сказать, существовал ли тот мужчина на самом деле. Слышала ли я его голос. Может, мне настолько хотелось встретить живого человека, что воображение попросту сыграло дурную шутку?

Сердце билось так быстро и ощутимо, что хотя бы в одном я была уверена полностью — я была жива. Но… Откуда-то из глубины памяти воскресло чувство совершенного бессилия¸ когда я вспоминала, как мое тело немело. Во сне или наяву?

Я снова и снова пыталась открыть глаза, но ничего не выходило. И мне становилось очень страшно. Веки налились неподъемной чугунной тяжестью. Силилась шевельнуть пальцем, разомкнуть губы, но тоже не могла. Оставалось лишь слушать.

Тишина. Но я чувствовала чье-то присутствие. Здесь точно кто-то был. И я была уверена, что нахожусь в помещении, где горит очаг. Время от времени раздавалось знакомое потрескивание дров, а в воздухе расползался легкий запах смолистой гари и пряная сладость лечебных трав.

Так чудилось или нет?..

Мне казалось, что я временами вырывалась из забытья. Помнила ощущение сильных надежных рук. Звук чужих шагов в снегу. Порой мне казалось, что я видела его, склонившегося надо мной. Но не могла воскресить в памяти черты. Лишь смутный образ. И холодные серые глаза под темными бровями. Единственное, что я запомнила. Мне даже казалось, что в них отражался тот самый морозный свет. Реальность или игра болезненного сознания? Была ли эта проклятая змея? И где я сейчас? Я, во что бы то ни стало, должна открыть глаза.

Щеки коснулось что-то прохладное и влажное — кто-то осторожно обтирал мое лицо. И это касание освежало, как порыв ветра, будило чувства, оживляло. Я собралась с силами и смогла, наконец, открыть глаза. Правда, различила лишь мутные цветные пятна. Зато яснее ясного услышала счастливый вскрик Пилар:

— Барышня! Миленькая моя! Наконец-то! Ожила! — Она ухватила мою слабую правую руку и принялась с жаром целовать. — Душенька моя! Сеньора! Как сказали, что вы со скалы сорвались — я чуть со страху не померла!

Я моргнула несколько раз, и зрение обрело четкость.

Я лежала в своей спальне, в замке. На своей кровати. За окнами было светло, и я отчетливо видела зареванное лицо Пилар с покрасневшими глазами. Она сидела рядом на стуле. На столике, возле моего зеркала, стоял медный тазик, какие-то аптекарские склянки.

Пилар, наконец, отпустила мою руку, выдохнула с облегчением, заливаясь слезами:

— Донья Лорена! Душенька моя! Слава богу! Слава богу, очнулась! Я сейчас же позову лекаря!

Она подскочила, но я остановила:

— Постой, Пилар…

Та испуганно застыла. Молчала, уставившись на меня. Лишь терла мокрые щеки. И я молчала, собираясь с силами. Змея укусила меня в левую руку. Так я помнила. И сейчас я, наконец, узнаю, где правда, а где морок. Я подняла руку, поднесла к глазам. Кисть была аккуратно перевязана бинтом, желтым от мази. Значит… была проклятая змея? И тот человек был? Но боли почти не ощущалось.

Я протянула руку:

— Пилар, сними бинт.

Та встревожено покачала головой:

— Не надо, барышня. Я сейчас лекаря позову. Он велел звать сразу, как вы очнетесь.

— Сними. Я хочу увидеть рану.

— Барышня…

— Снимай. А лекаря пока не надо. Мне уже лучше. Не хочу лекаря. Снимай.

Пилар выполнила приказ, хоть и не одобряла его. Я с замиранием сердца посмотрела на руку. Значит… была змея… На моей кисти отчетливо виднелись четыре отметины: две с тыльной стороны, и две со стороны ладони. Большие багровые точки, покрытые коркой. Не меньше волчьего клыка. К счастью, отека не было, лишь легкая краснота. Видно, мазь хорошо помогла.

Я с ужасом посмотрела на Пилар:

— Сколько я пролежала?

Та нервно утерла руки о передник:

— Целые сутки, донья Лорена. Вас вчера утром к воротам привезли.

— Кто привез? Ты знаешь? Видела?

Пилар покачала головой:

— Не видела, барышня. Только слыхала, что люди говорили.

— Что говорили? Кто это был?

Она замялась. Поджала губы. Смотрела на меня, и тут же отводила глаза. Наконец, пожала плечами.

— Сказывают, какой-то бродяга на волокушах вас к северным воротам притащил. Знал, что вы из замка.

Сердце замерло.

— Бродяга?

Пилар кивнула:

— А вы совсем ничего не помните?

Я не ответила.

— Молодой? Старый? Как выглядит?

Та снова пожала плечами:

— Кто же его знает? Говорю же: сама не видала.

Я даже приподнялась на локтях:

— Так поспрашивай! Сейчас же! Иди! Может, скажут, кто он такой. Он мне жизнь спас, я должна знать. Надеюсь, его отблагодарили.

Пилар вздохнула, опустила голову. Молчала. Но я знала такое молчание.

— Прогнали, да?

Та кивнула.

— Вас сразу в дом понесли. И побежали мегере докладывать. Так та приказала… — она сглотнула, — избить его, и гнать, как паршивую собаку.

Внутри все ухнуло. Я села на постели.

— Избить? Ты не шутишь?

Глупый вопрос. Кто же такими вещами шутит? Пилар лишь покачала головой:

— Говорят, за воротами крови полно… До сих пор не засыпало. Даже не поручусь, жив ли он, барышня…

Внутри клокотало, биение сердца отзывалось в ушах. Я даже разом позабыла про свое недомогание. Гадина! Ни сердца, ни чести! Ладно, погнать! Но избить! Неужели ее драгоценный сын это бы одобрил? Да я теперь спокойно жить не смогу, не зная, что стало с этим человеком.

Я вскочила с кровати, протянула раненую руку:

— Назад завяжи.

Пилар принялась усаживать меня обратно:

— Донья моя миленькая, нельзя вам! Вернитесь в постель! А я лекаря позову, он и завяжет. Мне велено сразу звать, как вы очнетесь. Можете сколько угодно браниться, а я за лекарем!

Глава 9

Мне даже показалось, что ведьму вот-вот хватит удар. Она вспыхнула, как раскаленная кочерга, и покрылась испариной. Яростно дернулась:

— Да как ты смеешь! Мерзавка!

Но я крепко держала ее за руку. Сама удивилась собственной силе. Больше не ударит. Никогда. Я больше не позволю.

При всей праведной ярости, ее лицо отчетливо выдавало замешательство. Да… она не ожидала такой наглости, и попросту растерялась. Здесь никто не смел ей слова поперек сказать, это я уже поняла. Тогда, на ступенях, она восседала в своих умопомрачительных мехах, как настоящая королева. А то и вовсе как местное божество! И все остальные казались на ее фоне такими незначительными, такими мелкими… Даже сыновья. Мой поступок просто никак не вписывался в ее картину мира. Что ж…ей придется с этим смириться, потому что под ее дудку плясать я больше не буду. Это бесполезно и даже разрушительно. Хуже уже и так быть не может. Надо было дать отпор сразу, как она тогда явилась оскорблять меня. Но я все еще на что-то надеялась… Вот же глупости…

Наконец, сопротивление свекрови ослабло. Она даже в лице изменилась, осунулась. Выплюнула совершенно ровно и бесцветно:

— Отпусти.

Я помедлила мгновение и разжала пальцы. Она отстранилась на пару шагов, потерла запястье, совсем как колодочник, тем же жестом. Ошпарила меня взглядом:

— Бесноватая девка!

Я пропустила это оскорбление мимо ушей:

— Мне искренне жаль, если я причинила вам боль матушка. Но мне тоже было больно. И я не могла позволить вам опуститься еще ниже. Вы не кухарка. Вам не к лицу.

Та инстинктивно снова занесла руку, но опомнилась. И это отразилось какой-то ломкой на ее все еще красном лице. Странным бессилием. Казалось, еще немного, и из ушей свекрови пойдет пар. Как из кипящего чайника. Мне даже стало жаль ее. Нервы… Сердце… Впрочем, откуда здесь сердце?

Ведьма вскинула голову, сверкнула глазами. Даже улыбнулась.

— Юродствуешь? Дурная кровь беснуется? — закивала. — А если бы с моим сыном что-то случилось? С моим маленьким Лало? Тоже хватило бы наглости смеяться над горем матери?

В ее глазах тут же скопились слезы, задрожали, угрожая вот-вот сорваться с ресниц, голос треснул. Она картинно заламывала руки. Да она либо сумасшедшая, либо отменная лицедейка! О… я могу представить, как все эти жесты и слезы действуют на ее сыновей. Вообще на мужчин! Мачеха тоже любила всплакнуть. И, что интересно, отец постоянно поддавался, хоть и знал, что все напускное. Но куда мачехе до таких вот высот? Куда жалкой амбарной крысе до исполинского огнедышащего монстра?

Я с трудом устояла на месте, не попятилась. Хотя хотелось отойти от нее подальше. А еще лучше — выйти прочь и хлопнуть дверью. И никогда больше не видеть ее, никогда не говорить. Но ведьма все это сочтет за капитуляцию. Я больше не могу себе этого позволить — война объявлена яснее некуда…

Я сглотнула.

— С Лало все в порядке, матушка. К чему слезы? Единственный, кто пострадал в этой ситуации — это я. Неужели это вас огорчает?

Мегера скривила губы, и слезы разом высохли:

— Чему здесь огорчаться? Всего лишь жалкая царапина. Ничего стоящего, чтобы поднимать столько шума. Ничего с тобой не сделалось.

— Это правда, что вы приказали избить и прогнать человека, который привез меня к воротам? Человека, который спас меня?

Она молчала. Лицо закаменело. Краснота, наконец, сошла.

— Разумеется, нет. Кто сочинил такую глупость? Твоя полоумная служанка?

— Так этого не было?

Свекровь посмотрела на меня со снисходительным презрением:

— Наверное, тебе все же стоит вернуться в постель. Ты, впрямь, нездорова. Я велю лекарю зайти еще раз. Проверить, не ударилась ли ты головой.

Я даже подалась вперед:

— Ведь это ложь. Скажите правду!

Разумеется, Пилар я доверяла гораздо больше.

Ведьма картинно прижала пальцы к вискам:

— У меня от тебя разболелась голова.

— Неужели, будь ваш сын здесь, он одобрил бы это?

Мегера медленно развернулась, и у меня по спине пробежало морозцем. Она приторно улыбнулась:

— Разумеется, моя дорогая. Я никогда не позволю себе ничего, что не одобрил бы мой сын. Он здесь господин. И рано или поздно вернется, когда закончит с делами. Он-то и расставит все по местам. Даже не сомневайся. Только жалеть будет уже поздно, моя милая... Ты сама роешь себе яму.

От этого притворно-елейного тона едва не подкашивались ноги, но… мегера забылась? Оговорилась?

— Вы сказали, матушка: «Закончит с делами»? Значит, мой супруг в отъезде по делам? А вовсе не из-за моего прибытия? Значит, вы солгали?

Она фыркнула, как вспуганная кошка:

— Ты все не так поняла! Я будто говорю с сумасшедшей! Это невыносимо! Я немедленно пришлю лекаря!

Ведьма с видом, полным самого глубокого возмущения, выкатилась, наконец, за дверь.

А из меня будто кровь выпили… Заскочившая в комнату Пилар, тут же, помогла мне сесть на кровать.

— Что? Что, барышня? Что тут было?

— А ты не слышала?

Само собой, Пилар подслушивала под дверью, если не было других слуг. Она кивнула:

— Слышала. Но не все поняла.

Я в двух словах обрисовала эту короткую беседу, и Пилар от ужаса закрыла рот ладонями. Наконец, опомнилась:

— Вы схватили ее за руку? Правда? Прямо за руку?

Я кивнула:

— Ага…

Она все никак не могла прийти в себя:

— И что теперь будет?

Я пожала плечами:

— Больше не посмеет руку на меня поднимать.

Пилар подскочила и мельтешила перед глазами туда-сюда:

— Ой, барышня… Как бы хуже не стало…

Я посмотрела на нее:

— А куда хуже? Хорошей и достойной я для нее никогда не стану. Хоть наизнанку вывернись. И я ничего не смогу с этим сделать. Даже если нет причины — она всегда ее выдумает. Не поймет она другого языка.

Та лишь качала головой, открыла, было, рот, что-то сказать, но я оборвала:

— Хватит вопросов. Даже думать об этом не хочу. Лучше поесть принеси. Я голодная.

Глава 10

Я присела рывком, смахнула перчаткой свежий невесомый снег. Алые капли въелись в слежавшийся плотный наст. Не потемнели на морозе. Видимо, здесь попросту не заметили. И сердце сжалось. Значит, все правда… Эта ведьма приказала избить человека, которого стоило отблагодарить. У нее вместо сердца огромная черная дыра.

Я увидела лишь незначительные брызги крови, то, что забыли убрать — по ним нельзя было судить, насколько покалечили этого несчастного. А если он где-нибудь упал и не смог подняться? А если до сих пор лежит в снегу? А если ему еще можно помочь?

Я опустила голову, понимая, что это глупая надежда. Прошли сутки. Если он обессилел, значит, замерз. Мороз не оставляет шансов. Но я должна знать, что случилось с моим спасителем. Я должна хотя бы попытаться это узнать.

Дорога от замка здесь была лишь одна — через расщелину. Значит, и уходил он по ней. Я без раздумий пошла по тропе, позабыв про свой страх. Судя по всему, люди из замка здесь больше не проезжали — отчетливо виднелись чуть припорошенные следы волокуш, и тянулась тоненькая дорожка кровяных капель. И у меня съеживалось сердце. Я боялась сделать очередной шаг и обнаружить незнакомца бездыханным. Но, к счастью, этого не происходило.

Я вышла на первое плато. То самое, с которого Джозу показывал мне проклятый монастырь, и меня едва не сшибло с ног. Здесь ветер бил в лицо с какой-то яростной штормовой силой и пугающим свистом. Капюшон соскользнул с головы и надулся, как парус, едва не душа тесемками. Даже показалось, что меня сейчас свалит вниз. Я прикрыла глаза ладонью, посмотрела на горный пик. Темное пятно за ним стало почти черным и теперь набухло еще сильнее, закрыло половину неба. А присмотревшись получше, я поняла, что оно стало бурлящим и буквально надвигалось. С очень ощутимой скоростью. Если не сказать… стремительно.

Стало так страшно, что я ухватилась за скалу. Очередной порыв ветра сорвал с головы шапку, и я чудом умудрилась ее поймать. Да, Джозу говорил тогда, что через пару дней должен прийти большой снег. Но ведь там, у ворот, сейчас ничего не предвещало. Совсем ничего. Там было тихо и солнечно. В лицо швырнуло горсть снега, и даже перехватило дыхание. Я присела, сжалась, вцепившись в шапку. Здесь сейчас завалит все оставшиеся следы. Я вернулась к выходу из расщелины, снова присела и сметала свежий снег рукой, отыскивая кровяную дорожку. Тогда, с Лало, мы сворачивали с этого плато налево, но капли тянулись совсем в другую сторону. Вдоль скалы направо. И, вдруг, вместо едва намеченной дорожки я увидела приличное красное пятно. Дальше — снова капли. Вероятно, этот несчастный просто останавливался на время. Потом продолжил путь. Он потерял много крови.

Дальше идти было опасно — нужно немедленно возвращаться. Но я снова заметила большое алое пятно, и сердце съежилось. Если этот человек совсем рядом? Если он еще жив? Я, все же, решилась пройти меж валунами и посмотреть, что за ними. Но дальше не пойду. Я снова взглянула на темнеющее небо — пятно было уже почти над головой, стало сумрачнее. Снег и ветер усилились.

Я добралась до последнего валуна, прикрыла глаза руками. Передо мной простиралось плоскогорье с редкими деревцами. Снег казался нетронутым. Дальше дороги не было, и оставалось только гадать, куда исчез незнакомец. Но, вдруг, сердце оборвалось. Я заметила в снегу припорошенный холмик, очень похожий на человека, закутанного в темный меховой плащ. Если память не подводит, именно такой был на нем.

Даже в горле пересохло. Деревенея от ужаса, я без раздумий пошла вперед, мысленно стараясь подготовиться к тому, что могу увидеть. Но, к счастью, мне повезло — это был мертвый морозный зверь. Как тот, что нападал на меня. А, может, тот же самый. При свете он выглядел иначе. Шерсть, которая показалась мне тогда белой, была на самом деле почти черной, темно-серой. И сейчас совсем не светилась. Морозный зверь? Здесь? Джозу ведь говорил, что эти звери не поднимаются выше Лисьего носа…

Прошибло паникой. Нужно возвращаться немедленно! Но пробираться в снегу становилось все труднее. Яростный ветер слепил и оглушал. Вдруг поднялась такая метель, что я просто села в снег и закрыла лицо руками, чтобы не задохнуться.

— Ты чокнутая!

Я не сразу осознала, что меня буквально выдернули из снега, как морковку с грядки. Этот голос я теперь узнаю всегда. Значит… живой. И я рассмеялась, как ненормальная. Как же я была счастлива! И не важно, откуда он взялся!

Вдруг чужая ладонь легла мне на глаза. Охватило странное ощущение потери опоры под ногами и все затихло. Ни ветра, ни снега. Меня обдало приятным влажным теплом. Незнакомец отпустил меня, и я с удивлением огляделась. Мы оказались в каком-то доме, судя по всему, крестьянском. Мутное заиндевелое оконце, простая мебель. Большой, ярко горящий очаг, над которым булькало какое-то ароматное варево. Как мы здесь очутились?

— Ты ненормальная?

Я повернулась на голос и застыла, впервые увидев своего спасителя так ясно. Он был довольно молод. Высокий, черноволосый, небритый. Нос с небольшой горбинкой. Желчно поджатые губы. Но глаза… Я запомнила его сероглазым, но сейчас в его глазах буквально бесновался этот ярко-голубой огонь. Как у морозного зверя. Но страшно мне не было. Он спас меня. Кажется, теперь уже дважды. Его фигуру скрывал толстый меховой плащ, и я просто пыталась угадать, насколько его покалечили. Но на лице не было никаких следов. Может, он искусный лекарь и сумел себя исцелить?

Незнакомец снял плащ, стряхнул его и отшвырнул на лавку. Ничто в его жестах не выдавало травмы. Он вновь повторил:

— Ты ненормальная?

Я растерянно покачала головой, отмечая, что он хорошо сложен.

— Пришел большой снег. Кто тебя выпустил за ворота? — Кажется, он терял терпение.

Я опустила голову:

— Мне сказали, что тебя избили у ворот. Я боялась этому верить и пошла посмотреть сама. Я видела кровь. Много крови. Ты сильно пострадал? — На глаза наворачивались непрошеные слезы: — Прости… Это все ужасно. Так не должно было быть. Это несправедливо! Я очень испугалась. Очень! Я боялась, что ты погиб из-за меня. Никто не должен платить злом за добро!

Глава 11

Незнакомец лежал на низкой грубо сколоченной кровати. Его руки над головой удерживали массивные деревянные колодки. Глаза закрыты, зубы сжимали обструганную палочку. Невозможно было понять, в себе ли он. Но происходило что-то… непостижимое и пугающее. Голова запрокинута, лицо наливалось уже знакомым голубым светом, который будто расползался по шее, спускался на гладкую грудь, видневшуюся в вороте разорванной сорочки. Белая ткань сейчас была мокрой и желто-зеленой в свете горящих свечей. Вероятно, Чиро пролил отвар.

Сердце пропустило удар. Незнакомец велел мне никуда не лезть. Но ведь я уже здесь. И я все увидела. Как любит говорить иногда Пилар: обратно не развидеть! А раз не развидеть, я могу хоть немного помочь. Слуга искалечен из-за меня. Я повернулась к Чиро. Тот как раз снова наливал в миску из бурлящего котла, разбавил водой. С трудом поднял со стола — и та заплясала в его руке. Содержимое расплескалось. Я поймала его перепуганный взгляд. Лицо пошло нервными пятнами, взмокло, глаза покраснели. Я буквально чувствовала его отчаяние и панику.

Я подошла и решительно забрала миску:

— Я помогу. Я и так все увидела. Чего, уж, теперь… От меня тоже может быть прок. Только покажи, что делать.

Слуга колебался, я видела яростное смятение в его глазах. Наконец, он решительно покачал головой, замычал, выражая протест, взял чашку у меня из рук. Поставил на стол и вновь принялся наливать. Но забрать я ему не позволила. Подхватила сама и решительно направилась в комнату:

— Показывай, что делать! Вдвоем у нас получится лучше.

Бедняга Чиро лишь мычал у меня за спиной, но я не обращала внимания. Проснулась какая-то азартная решимость.

Работы я не боялась. Да и не считала ее ниже своего достоинства, как сестрица Финея. Нянька правильно говорила: хоть я девица и благородная, с именем, но все должна уметь сама. Потому что никто не знает, как жизнь сложится, да какой муж достанется. Чтобы вести хозяйство, нужно знать все изнутри, чтобы слуги не обманывали. И самой руками почувствовать, и не брезговать. А когда Пилар болела — я с малолетства сама за ней ухаживала.

Я поставила чашку на табурет у кровати. Чиро, тут же, замахал на меня руками, чтобы уходила. Но усердствовал совсем недолго. Видимо, мы теряли время. Он кинулся к табурету, подхватил большую губку, смочил в желто-зеленом отваре и принялся обтирать своего господина. Там, где на коже проступало это голубое свечение. И оно на время затухало, а над губкой поднимались тенета сизого тающего дымка. Но все это надо было делать снова и снова. И менять чашку, как только отвар начинал терять цвет.

Рука Чиро дрожала. Я размотала свои бинты, забрала у него губку:

— Я все поняла — гасить этот свет.

Тот снова замычал, замотал головой, выражая протест, махал над чашкой, запрещая.

Я не обращала внимания. Села на край кровати.

— А ты возьми вторую чашку. Наливай, а когда надо поменять, чем-нибудь стучи — и я ее заберу. Так мы не будем терять время, и отвар все время будет свежим.

Слуга сдался и вышел за дверь.

Я смочила губку и только теперь поняла, почему Чиро запрещал — кожу ощутимо драло, будто крапивой. Но никаких следов не оставалось. Я сцепила зубы, сцеживая выдох. Ничего, нужно просто немного потерпеть. Это не самое страшное.

Я коснулась губкой лица своего спасителя, и заструился легкий дымок. Несчастный обмяк в своих колодках, дыхание стало чуть ровнее. Я обтирала его шею, грудь, не думая, что предо мной незнакомый мужчина, и это было попросту неприлично. Он был человеком, который боролся с какой-то неодолимой силой. Страшной силой, о которой я не имела никакого понятия. Он страдал. И я искренне хотела облегчить эти страдания. Чем бы это ни было… Он спас меня, а я очень хотела спасти его.

Я не считала, сколько раз бегала за новой порцией отвара. Много, очень много. Чиро готовил его, буквально не переставая. Наконец, это голубое свечение стало ослабевать, тускнеть, и мой подопечный начал легче дышать. Его грудь под моей рукой вздымалась медленно, размеренно. Зубы разжались, и на лице отразилось спокойствие. Теперь он будто безмятежно спал и был похож на поверженного прекрасного рыцаря.

Видимо, все осталось позади. Я прочитала это на блаженном лице Чиро. Бедолага выглядел очень уставшим, буквально раздавленным. А я понимала, что не окажись меня здесь, все могло кончиться иначе. Чиро мог не справиться. Не знаю, что было бы тогда с его господином, но что-то подсказывало, что ничего хорошего.

Чиро вытащил металлический штырек, запирающий колодки, освободил руки своего хозяина. Поклонился мне несколько раз, едва не встал на колени — травмы помешали. Я удержала его и усадила на табурет.

— Перестань. Меня не за что благодарить. Если бы не я, ты бы не нуждался сейчас в помощи.

И мы сидели молча, глядя на то, как ровно дышит мой спаситель. Через какое-то время я осознала, что снаружи уже не выло, и повисла странная непривычная тишина. Был слышен треск очага и свечных фитилей.

Длинные ресницы незнакомца дрогнули, и он, наконец, открыл глаза. Какое-то время смотрел на нас с Чиро мутным взглядом. Его глаза изменились. Стали серыми, как сталь. Без всяких голубых отблесков. Такими я их и запомнила. Или почти такими.

Придя в себя, он посмотрел на меня и отвернулся, будто стеснялся собственного положения. Процедил с раздражением:

— Выйди отсюда. Я должен переодеться.

Я не заставила просить дважды, сама чувствовала себя неловко. Я прикрыла за собой дверь, собрала свою просохшую одежду. Сколько времени прошло? Я не могла даже предположить. Может, час.. А, может, пять … Но оконце казалось серым. Значило ли это, что уже спускались сумерки? Пилар там с ума сошла!

Скрипнула дверь, и я обернулась. Незнакомец сменил одежду и стоял, прислонившись к стене. Он зря поднялся. Наверняка был еще слаб, это чувствовалось в каждом движении. Едва стоял на ногах. Но я промолчала.

Он стиснул зубы:

— Пообещай, что ни одна живая душа не узнает о том, что ты здесь видела. Пообещай мне!

Глава 12

Пилар выглядела совершенно убитой, измотанной. Красные припухшие глаза говорили о том, что она долго ревела. Я понимала, что должна успокоить бедняжку, но у меня у самой не было сил. Как только я пересекла порог своей спальни, кости будто размякли, и я буквально теряла опору. А раненая рука теперь пульсировала, как нарыв и отдавала болью в плечо и шею. Но посылать за лекарем я не хотела — никого не хочу видеть. Он оставил какие-то склянки, там должна быть нужная мазь…

Пилар раздела меня, усадила на кровать, сама опустилась на пол и принялась стаскивать с меня сапоги. И отчаянно заревела, аж руки тряслись.

— Барышня, родненькая! Вы смерти моей хотите! Ноги, как ледышки! Я же что только не передумала! Я за ворота ходила! Я к управляющему ходила, чтобы людей послали на розыски! Я же чуть сама не пошла вас искать! В такую метель!

У меня у самой защипало глаза. Единственная родная душа, которая всем сердцем за меня переживает. Я наклонилась, поцеловала Пилар в макушку и обняла:

— Прости, миленькая моя. Так вышло. Но все же обошлось. Я вернулась. Целая и невредимая. Сейчас ужинать будем. Ну! — Я утерла пальцами ее слезы, щелкнула по носу: — Ну, взбодрись! Тащи с кухни всего и побольше… если, конечно, мегера нас на хлеб и воду не посадила…

Слезы Пилар разом высохли. Она поднялась, уперла кулаки в бока:

— А, уж, это пусть только попробует, ведьма старая! Собственную невестку голодом морить? Не бывать такому. Я все, что вам причитается, зубами выдеру, уж будьте спокойны! Они там у меня попляшут!

Вот теперь я узнавала свою дорогую Пилар! Она и рыдала навзрыд, и смеялась от души. Вскидывалась, как бойцовый петушок. Если сейчас кто с ней схлестнется, точно перья полетят, и мало не покажется!

Служанка вихрем выбежала за дверь, а я в изнеможении откинулась на подушку, другую подложила под больную руку. Оставить Пилар без ответов я никак не могу. Но и правду сказать не могу — я пообещала…

Теперь я мысленно снова и снова возвращалась в тот дом. И понимала, что все время буду это делать. Снова видела перед глазами полубесчувственного человека в колодках. Его напряженное лицо с закрытыми глазами, острые черты, голубые всполохи на его коже. Вспоминала, как над губкой струился сизый дымок и таял, а дыхание незнакомца выравнивалось. Мне казалось, что он сильно страдал. И моя больная рука представлялась в сравнение с его недугом сущим пустяком. Но что это за недуг? Этот голубой свет ясно говорил о некой общности с морозным зверьем. А большой снег? Имел ли значение большой снег?

Когда я возвращалась, сгустились сумерки и яростная метель совершенно утихла. Ни снега, ни ветра. Я не видела, как выходила из хижины. Чиро протянул мне повязку и попросил завязать глаза. И я это сделала честно. Потому, что сочла недостойным обмануть их. И хотела избавить себя от соблазна запомнить дорогу. Незнакомец просил не ходить туда... Но я не хотела врать сама себе. Прекрасно понимала, что спустя какое-то время пойду снова в надежде, что он выйдет ко мне. Просто чтобы увидеть, что он здоров. И узнать, что Чиро поправился.

Меня огорчало только одно — то, что я так и не узнала его имени. У человека, который спас меня дважды, обязательно должно быть имя. Я не хотела, чтобы он оставался просто незнакомцем. А он, кажется… хотел. Впрочем, он наверняка знал, кто я, и неважно, как обстоят дела на самом деле. Жена хозяина замка, картонная герцогиня… Картонная или нет, но я считалась замужней, не имела права встречаться с чужими мужчинами. Тем более, наедине… Он может поплатиться за это жизнью. Думаю, незнакомец это понимал, и оттого мое присутствие становилось еще более нежеланным.

Пилар едва не надорвалась, неся поднос. Нагрузила столько, что одержимое возвышалось горой. Плюхнула на кровать и сдернула салфетку с видом триумфатора:

— Па-бам!

И рот тут же заполнился слюной, потому что атаковали самые аппетитные запахи. Жареный на вертеле цыпленок, грибное рагу, запеченная в хрустящем тесте телятина, булочки из белой муки, маленькие пышные блинчики, джем из брусники, тарталетки с белым кремом, целая вазочка марципанов и глазированных орешков. И даже большой свежий апельсин в яркой кожуре. Вдобавок, приличный кувшин муската с сахаром и специями.

Я едва не присвистнула, не верила своим глазам:

— Все это дала тебе кухня? Для меня?

Пилар пожала плечами:

— Я сама взяла, никого не спрашивала.

Я нахмурилась:

— И никто слова не сказал?

Та округлила глаза:

— А им всем некогда было. Там кругом такой переполох! Тварь какую-то ловят. Вся челядь по замку с палками да метлами. Все как сбесились!

— Какую тварь?

Пилар отмахнулась:

— Да какую тварь! Барышня, миленькая! Сами знаете, какая метель была. А зверье всякие вещи лучше нас чует. Вот и понабежали в тепло из подвалов. Крыс гоняют, кого еще! Там у них такой бардак! — Она заметила мою руку: — Ой, донья Лорена, бинты бы наложить. Тут лекарь мази оставил. Сейчас все сделаю. Только свечей добавлю.

Она подскочила, принесла еще подсвечников, и в комнате стало светлее. Я терпела, пока Пилар накладывала мазь и бинтовала руку. Смотрела по сторонам. Вдруг взгляд упал на напольное зеркало, которое бликовало у стены.

Я повернулась к служанке:

— А зеркало зачем достала? Я же убрать велела.

Пилар пожала плечами, покачала головой:

— Я не трогала. — Насторожилась: — Может, заходил кто, пока я к воротам ходила? — Она сузила глаза: — Опять в вещах рылись! Мерзавцы! Ох, барышня… Все просмотрю, не пропало ли чего. Ясно, как божий день — ведьма измышляла, как вам еще нагадить! Наверняка что-то сперли! Что-то ценное! Надо бы ваши драгоценности проверить.

Она не стала дожидаться приказа, сбегала за шкатулкой, разложила содержимое на одеяле. Пересчитала:

— Вроде, все на месте. Только цепочки не хватает… Той, с рубинами. Вашей любимой.

— Она на мне, — я инстинктивно провела ладонью по груди и только тогда вспомнила, что цепочку отдала.

Глава 13

Мы разглядывали съежившееся в самом углу невероятное создание. Я даже не могла понять, кто перед нами: птица или зверь. И впрямь ли это нечто живое. Настолько зрелище было невероятным. Мы с Пилар никогда в жизни не видели ничего подобного. Впрочем… после морозного зверя, ледяного змея и всего того, что происходило сегодня в хижине… должна ли я еще удивляться хоть чему-то?

У Пилар аж голос осип:

— Барышня… оно дрожит…

В горле мигом пересохло.

— Вижу.

Тельце зверя трепыхалось так, что буквально ходило ходуном. Рубиновые глазищи были широко распахнуты, и я готова была поклясться, что вижу в них панический ужас. Самый настоящий, человеческий. Казалось, это чудо вот-вот заплачет. Кто же это такой? Что за невидаль?

В самый первый миг я подумала, что это цыпленок. Пушистый, желтый-прежелтый. Но слишком большой для цыпленка — размером с добрую сытую курицу. Да и не бывает у цыпленка торчащих кошачьих ушей с кисточками, четырех звериных лапок и длиннющего пушистого подвижного хвоста. Но и у зверя не бывает золотистого изогнутого клюва и пары самых настоящих, покрытых желтыми перьями крыльев...

Девчонкой я любила разглядывать диковинные картинки в бестиарии. И единственный мифический зверь, с которым я могла хоть как-то соотнести это чудо — грифон. Смесь зверя и птицы. Только в книгах грифон всегда изображался огромным и грозным, а это создание выглядело страшно милым и беззащитным.

Вот только Пилар, похоже, моих чувств не разделяла. Она воинственно сжимала кочергу, готовая в любой момент пустить ее в ход. Я положила каминные щипцы на пол и отвела руку служанки:

— Мы его испугали. Не надо.

Та посмотрела на меня:

— Так как его выгнать?

Я покачала головой:

— Никак. Не надо его выгонять.

Пилар искренне недоумевала:

— Да как же, барышня, миленькая? Наверняка это его по замку гоняли. Значит, гнать надо. Мы даже не знаем, что это за тварь. Раз его гнали — значит неспроста. Им тут виднее! Может, пакостник какой!

С одной стороны я понимала, что Пилар дело говорит. Это разумно и практично. Но, глядя на этого бедолагу, у меня сердце сжималось. Загнанный, дрожащий. Может, замерзший и голодный. И он такой милый!

Я забрала у Пилар кочергу:

— Давай так: зверек до утра останется — никто его здесь не обидит. А потом он сам решит, куда ему идти. Или здесь оставаться. Если останется — я его в обиду не дам. Даже тебе. Поняла?

Та с неодобрением покачала головой:

— А если он нас тут перекусает во сне? Барышня! — Пилар почти канючила. — Вот с малолетства вы зверье в дом таскаете. То мышь амбарную, то птенцов, которые гадят кругом! То жирную пятнистую жабу! Да кого только не было!

Ее правда… Жабу я приволокла с озера. Она была толстая, фантастически уродливая, в оранжевых пятнах. И получила имя Тыква. Пилар от нее буквально воротило, и она в итоге отныла, чтобы жабу вернули на озеро. Кажется, сейчас она намеревалась провернуть что-то подобное. Только не выйдет!

— Сеньора, миленькая, давайте выгоним его. Просто выгоним. И все. Ведь мы даже не знаем, что это за зверь! Кто это? Демон какой-то! Ни кошка, ни собака, ни птица! Да где такого видали? Кто это?

Я пожала плечами:

— Какой-то грифоныш…

Пилар округлила глаза:

— Грифоныш? Что еще за грифоныш?

Я щелкнула ее по носу:

— Надо книжки умные читать! Ты грамотная, между прочим!

Та тут же сконфузилась. К ученью у нее не было никакой тяги. Хоть я и заставила ее выучиться читать, писать и считать, дальше дело не пошло. Она подобрала щипцы и кочергу:

— Ладно, барышня, будь по-вашему. Только если что случится, с меня не спрашивайте.

Я кивнула:

— Договорились. А теперь посмотри там, в подносе. Там курятина осталась. Может, зверь будет есть?

Пилар ворчала, как столетняя бабка:

— Да тут разве разберешь, чем его потчевать? То ли шматок мяса подавать, то ли зерна птичьего сыпать!

Я присела, поставила подсвечник на пол. Отщипнула куриной грудки и осторожно положила, так далеко, как смогла. Ждала, не шевелясь. Зверь перестал дрожать. Все еще сидел, сжавшись, но смотрел смелее. Поводил птичьим носом с выпуклыми круглыми ноздрями, втягивал воздух. Вертел ушами. Наконец, набрался смелости, выскочил вперед, схватил кусочек мяса в клюв и вернулся в свой угол. Там ухватил добычу передней лапой и принялся жевать. Тут же умилительно закатил глаза и издал звук, похожий на «ум-ум-ум».

Я улыбалась до ушей и ничего не могла с собой поделать. Это было невероятное зрелище. Ему было вкусно! Я отломила еще кусочек и снова положила. На этот раз грифоныш вел себя смелее. Забрал кусочек не так стремительно, и запрятался не так далеко. Жевал, умкал, и посматривал на меня. А у меня от улыбки уже щеки заболели. Да за ним можно до утра наблюдать!

— Вкусно, малыш? Кушай, у меня еще есть. И никто у тебя не отнимет. А, может, ты хочешь сладкий орешек?

Тот оторвался от курицы и будто внимательно слушал. Я повернула голову:

— Пилар, дай орешки!

Та с явной неохотой принесла вазочку. Но уже молчала. Сдалась. Я достала орех, но на пол класть не стала. Просто вытянула руку. Интересно, осмелится взять? Зверь долго присматривался, принюхивался, прислушивался. Приближался медленно и опасливо. Наконец, приподнял крылья, вытянул шею и аккуратно вытащил ядрышко из моих пальцев самым кончиком клюва. Есть уселся совсем недалеко. С наслаждением грыз орех и смотрел на меня.

Он съел еще несколько штук, и потом уже не взял. Наверное, наелся. И весь будто расслабился. Стал осматриваться. Может, собирался уйти… Мне этого совсем не хотелось, но не могла же я силком его удержать. Он — зверь вольный. Я подошла к двери в спальню, приоткрыла, посмотрела на него:

— Вот здесь дверь. Если хочешь, можешь уходить… Когда захочешь.

Тот будто понял. Приосанился и направился к двери. А я посмотрела на торжествующее лицо Пилар. Она была счастлива, что грифоныш не захотел остаться. Но тот на полпути свернул, забрался на стул, потом на стол. Осматривался, сверкая глазами, и, вдруг, расправил крылья, сорвался с места и сделал по полутемной комнате круг. И тут раздался грохот.

Глава 14

Новость буквально поставила на уши весь замок. Точного дня и часа никто не знал, потому старались быстрее все успеть и все предусмотреть. Плюс в этом был только один — свекровь нашла себе занятие и больше не пыталась меня ужалить. По крайней мере, пока. Я ее даже не видела несколько дней. Но я прекрасно понимала, что после этого мнимого затишья грянет настоящая буря. Мегера сделает все, чтобы убедить сына расторгнуть брак. Если в нем совсем нет чести, и клевета сгодится. И что тогда? Как это предотвратить? Как оправдаться? Я понимала лишь одно: не могу вернуться домой. Мне некуда возвращаться. И я не могу позволить себя опозорить.

Я старалась гнать дурные мысли, так можно сойти с ума. Нужно хотя бы посмотреть на этого человека, иначе все мои рассуждения — лишь догадки, фантазия. Я должна знать, какова реальность. Какой бы она ни была. Я дала себе срок до этого самого взгляда. Тогда и приму решение. А сейчас постараюсь жить, как прежде.

Но как прежде уже не выходило… И Пилар подливала масла в огонь, хоть и видела, что я не слишком хочу об этом думать.

— Барышня, ну, вы решили? Какое платье готовить? Какие драгоценности? Вы должны быть красивой. Очень красивой. Чтобы ваш муж увидел, и дар речи потерял. Вы же понимаете? — Она приосанилась со знанием дела, будто только кавалерами и вертела: — В этом наше женское оружие и заключается! Сразить красотой наповал, а потом вить веревки!

В другой ситуации я бы рассмеялась: тоже мне, знаток! Но сейчас было совсем не до смеха. Я молчала, опустив голову. Нервно поглаживала Желтка, лежащего рядом на постели. Как же вовремя он появился! Освоился с фантастической скоростью, поросенок, и вел себя, как хозяин. Будто всегда здесь был, возле меня. А я уже даже и не представляла, как это — спать без него в ногах?

— Барышня!

Я отмахнулась:

— Давай, потом, Пилар…

Та напирала:

— Когда потом? Потом поздно будет! Не пойдете же помятая! Стыд какой! А если где, не дай бог, оборка оторвалась! Ну?

Пилар была права, я это понимала. Идти замарашкой я и не собиралась. Вот только не верила, что в таких вот потугах в данном случае есть толк. Я не хотела выглядеть смешной, словно из кожи вон лезу. Да и как он меня примет? Вдруг, даже не взглянет? В этом браке не были важны ни красота, ни взаимная симпатия. О любви и речи быть не могло — в таких ванильных мечтах я и не витала. Просто королевский приказ. И совсем неважно, кто что думает или чувствует. Я с детства была готова к тому, что замужество мало будет похоже на сказку. Есть только долг. И ничего больше…

Вдруг в дверь постучали. Желток подскочил, как ужаленный, и тут же с проворством ящерицы нырнул под одеяло. Будто осознавал, что никому больше на глаза показываться не стоит.

Пилар изменилась в лице, вытаращилась на меня:

— Кого это там принесло?

Прошла к двери, с кем-то пошушукалась. Вернулась с поджатыми губами:

— Ой, барышня… Ведьма служанку прислала. У себя вас видеть желает.

По хребту прокатило мерзкими мурашками. Ничего хорошего от этого приглашения ждать, разумеется, не стоит. Я села на табурет у зеркала:

— Прическу поправь.

Пилар застыла с перепуганным лицом:

— Донья Лорена, не ходите. О чем с ней говорить? Вы еще больной можете сказаться.

Я покачала головой:

— Не могу. Она — мать. Пренебречь ее приглашением — прямое оскорбление. Если я не приду, здесь все, до последнего поваренка, будут кудахтать о том, что я проявила чудовищное непочтение. Я пойду, Пилар. Хочу послушать, что она скажет на этот раз. Не переживай, меня уже сложно удивить. — Я поднялась: — Платье поправь.

Та села на пол, расправляла оборки.

— Глупости все это. Все тут распрекрасно знают, какая она змея. И никто вас не осудит.

— Есть вещи, Пилар, которыми нельзя пренебречь. Как бы не хотелось. Поэтому я пойду.

Она подскочила:

— Тогда я с вами.

Я покачала головой:

— Нет. Останься. Я не хочу, чтобы здесь снова рылись. Тем более, никто не должен видеть Желтка.

Я вышла из комнаты и пошла за молоденькой служанкой в свежем чепце. Она молчала, даже не смотрела на меня. На все мои вопросы отвечала односложно. Судя по всему, за душевную беседу со мной девица могла здорово схлопотать. Даже если мегера этого не видела.

Покои свекрови находились в другом строении, до которого мы шли по многочисленным лестницам и галереям. Здесь было много света, который проникал через большие витражные окна. Даже в примыкающих галереях пылали огромные жаркие камины. В самих же комнатах было почти нестерпимо. Пряное обволакивающее тепло, пропахшее духами, сшибало с порога. Хозяйка комнат восседала в мягком кресле, прикрывшись меховой горжеткой, за маленьким сервированным сладостями столиком. Как только не сварилась!

Служанка впустила меня в дверь и тут же выскользнула. Я поклонилась, как полагается:

— Доброго дня, матушка. Вы меня звали?

Та даже улыбнулась. Самодовольно и лениво, словно обожравшаяся кошка.

— Да, моя дорогая, я хотела тебя видеть. — Она кивнула на стул напротив: — Присядь.

Я выполнила просьбу:

— Благодарю.

Она молча уставилась на меня янтарными глазами, на губах блуждала улыбка. Свекровь взяла засахаренную клюкву и изящно положила в рот. Зажмурилась.

— В этот час я всегда люблю побаловать себя сладким. Очень рекомендую. Клюква необыкновенно освежает. Попробуй.

Что ж… если бы она хотела меня отравить, то у нее для этого была масса возможностей…

Я повторила ее жест, проглотила, чувствуя сладость с приятной кислинкой:

— Благодарю. Это, действительно, очень вкусно.

Мегера сверкнула улыбкой, своими шикарными зубами:

— Что ж, моя дорогая… У меня для тебя прекрасные новости.

Я тоже улыбнулась и выжидающе смотрела на нее. Но сама была сплошным натянутым нервом. Она наверняка уколет. С наслаждением. Другого и быть не может…

— Я внимательно слушаю, матушка.

Глава 15

Еще никогда обыкновенные сборы не оказывались такой мукой. Не сказать, что я не любила наряды или была совершенно лишена вкуса. Просто привыкла относиться к платью, как к части своего положения, не больше. Я понимала, что всегда должна быть одета сообразно чину. Чтобы не опозорить дом, отца. Но ни разу в своей жизни я не наряжалась, чтобы завлечь мужчину. Никогда! Сама эта мысль казалась мне смешной. А, может, потому, что никто мне не нравился… И я не старалась привлекать к себе внимание. Я с малолетства знала, что пойду за того, за кого прикажут. И весь разговор. Так и вышло…

А вот сестрица Финея лезла из кожи вон. У нее было больше вольностей — с ее мнением считались. Конечно, если вопрос встанет ребром — капризы не помогут. Но все может сложиться вполне благополучно, если выбор сестры окажется на руку отцу. У нее был этот выбор, в отличие от меня. Уже давно она была страстно влюблена в среднего сына королевского советника Эскалады. Эрнесто. Как сказала бы няня: «Губа не дура!» Первый придворный красавец, по нему половина дам и девиц сохла. От служанок до компаньонок королевы. Но я не удивлюсь, если сына советника в итоге получит Финея. Союз домов Абрабанель и Эскалада выгоден обоим и наверняка будет одобрен королем. Вот только не думаю, что это осчастливит красавчика Эрнесто… Финея рядом с ним, словно пучеглазая щипаная курица. Как бы ни наряжалась. Да и характер не добавлял очарования. Это не злость — констатация факта. Наш отец считался красивым мужчиной, но сестрица абсолютно всем пошла в свою мать, хоть это и не ее вина. На моей памяти Эрнесто ни разу не обратил на сестру внимания, даже взгляда не задержал. Ее будто не существовало. И в такие моменты мне было искренне жаль ее. Взволнованную, наряженную, с томными глазами. Ее чувство было искренним. Если Финея выйдет за него, она будет очень несчастна. Но и если пойдет за другого, тоже будет несчастна, потому что сердце уже отдала… Должно быть, это очень печально: любить одного, а идти за нелюбимого.

Сейчас я была очень рада, что свое сердце не успела никому отдать. Стало бы совсем невыносимо. Говорят, когда влюблена в кого-то, другие мужчины просто перестают существовать. Идти замуж, думая о другом, — печальная участь, от которой я себя оградила. Но, несмотря на это… я все равно думала о другом мужчине. Чаще, чем хотела бы… А теперь, когда мой законный муж был почти на пороге, эти мысли просто одолевали. И я не могла поделиться ими даже с Пилар…

Я хотела хотя бы мельком увидеть этого хмурого незнакомца. Лишь чтобы убедиться, что он здоров. Мне станет легче от этого взгляда. Узнать, как там бедняга Чиро. Я боялась, что случится новый приступ этой загадочной болезни, и Чиро не справится. Потому что еще не поправился. Его рука будет долго заживать. И что тогда? Я старалась гнать эту мысль, как могла. Сейчас я жалела, что оказалась такой честной, что не подсмотрела дорогу. Я непременно нарушила бы данное обещание, я бы пришла. Принесла гостинцев из замка. И снова постаралась бы помочь, если бы была нужда. Я уже не могла назвать этих людей чужими. Мы, считай, жизнями обменялись. Мне не все равно. Почему я все делаю не так?

Пилар корячилась с моим зеркалом в эмали, пытаясь дать мне возможность получше рассмотреть себя. Но оно было слишком маленьким. Я видела лишь бледное лицо в обрамлении изумрудов. Снова и снова задавалась вопросом: не слишком ли? Это лишь домашняя встреча, а не парадный выезд. И как я буду выглядеть, если мой муж меня просто проигнорирует? Ведьма будет торжествовать…

Несмотря на все мои старания, ее слова заронили сомнение. Еще какое... Я постоянно вспоминала, с какой уверенностью она говорила о том, что ее сын даже не посмотрит на меня, что она здесь совершенно спокойна. Если она блефовала, то это было сделано с необыкновенным мастерством. А если нет? Вдруг я переоцениваю себя? Пилар доверять нельзя — она всегда твердит, что я невозможная красавица. Но это ее работа. Какая служанка скажет своей госпоже, что та дурна собой? Служанки Финеи с утра до вечера твердили то же самое, но, уж, здесь-то у меня были глаза! Спросить бы хоть Желтка… но тот не ответит. Лишь таращился, сидя на столе, с интересом наблюдал за нашей с Пилар возней. Будто что понимал!

Я выбрала одно из платьев, которые мне сшили перед отъездом. По самой последней моде, из нежно-зеленого травчатого атласа с богатой вышивкой. Все с малолетства твердили, что именно зеленый, как нельзя лучше, подходит к моим рыжим волосам. И, разумеется, изумруды. Оно было вполне уместно для официального визита, но сейчас не было никакой уверенности. И чем меньше времени оставалось, тем больше я сомневалась.

Я отвернулась от зеркала и опустилась на стул. Закрыла лицо ладонями. Пилар тут же уселась в ногах.

— Барышня, миленькая, ну, что опять? Нельзя себя так изводить. Не стоят они того. Здесь никто мизинца вашего не стоит!

Я подняла голову:

— Страшно, Пилар. Вот теперь очень-очень страшно. Ничего сделать с собой не могу. Вдруг окажется, что мегера — еще цветочки. Вдруг, дурен? И собой, и нравом…

Та подскочила, схватила салфетку и принялась нервно махать на меня:

— Ну, что за глупости! Вы сейчас только лицо себе испортите! А вот этого никак нельзя! Так сами дурнушкой станете! А вы должны быть красавицей!

Я прижала ладонь к груди:

— Свербит вот здесь. Дышать тяжело. Будто предчувствие какое… Понять не могу…

Пилар махнула рукой, беду отгоняла:

— Глупости это все! Просто эту гадину слушать не надо. И все образуется. А эта стерва только и ищет, как дух из вас вышибить. Да просто чует, зараза, что сын вернется, и ее лавочка прикроется! Вот и страху нагоняет! — Она повернулась к грифонышу: — Желток! Хоть ты нашей донье скажи! Тебя послушает!

Я невольно улыбнулась, и тут же стало легче. Пилар уже прикипела к зверьку, не знай как! Поначалу как гнала! А теперь сама за него горой встанет и кого угодно кочергой огреет. Понадобилось всего-то несколько дней.

Этот хитрый поросенок потянулся на столе, расправил крылья, сделал плавную дугу и приземлился прямо мне на колени. Разинул клюв и потянулся к серебряной вышивке на корсаже. На зуб попробовать!