Невиданные цепи

1. Крах старой жизни

Англия 1760 год

Летнее Поместье Хэтфилд

Поздний вечер. В спальне, освещённой единственной свечой, было холодно. Камин не топили уже неделю.Шестнадцатилетняя Эмилия и одиннадцатилетняя Сьюзен, в тонких поношенных ночнушках, втиснулись в одну узкую кровать, пытаясь согреться. Но дрожала она не от холода. Из-под дубовой двери, ведущей в кабинет отца, лилась жёлтая полоса света и - голоса. На улице был невыносимо холодно, и девочки искренне не понимали почему они не у себя в поместье, а в дачном доме, сюда они приезжали только летом. В доме было невыносимо холодно, ночью температура понижалась еще сильнее.

— Холодно, — шептала младшая.

Эмилия тяжело вздохнула придав сестру к себе, её взгляд цеплялся на приоткрытую дверь, и голоса что разносились по всему этажу. Крики в тишине раздавались эхом повсюду. Но тут послышался отцовский голос — сломанный, незнакомый.

— Сто пятьдесят тысяч фунтов, Мэри. Одним росчерком пера. Я... я думал, карта ляжет.

Сердце Эмилии упало куда-то в ледяную бездну. Мать ответила шёпотом, но он был таким отчётливым от отчаяния:

— Все? Даже её фамильные бриллианты? Джон, как мы будем жить?

— Мы — не будем.

Наступила тягостная пауза. Потом отец снова, и в его тоне было что-то такое, от чего Эмилия инстинктивно прикрыла ладонью ухо Сьюзен, но та вырвалась.

— Кроули дал срок до утра. Он... он предлагает вариант. Говорит, у меня осталось ещё кое–что ценное. Активы...

— Что он имеет в виду? — голос матери стал резким, как стекло.

Тишина. Потом стон.

— Девочек, Мэри. Он смотрит на них, как на лот. Предлагает "трудоустроить", чтобы отработали долг. Это называется "пожизненный контракт на службу"».

Эмилия округлила глаза, она посмотрела на сестру, но та уже тихо посапывала прижавшись к ней.

Что? Что он сказал?

Эмилия опешила, быстро приняв сидячее положение, она разбудила младшую сестру прижимая к себе.

— Что происходит? — спросила она.

Родители продолжали разговаривать, они думали что дочери давно спят, и не услышат их криков? Мать по голосу уже давилась слезами, но голос отца был лишь взволнован и неприятен.
Раздался звук пощёчины — резкий, сухой. Мать закричала, уже не скрываясь:

— Ты с ума сошёл! Я скорее умру! Это наши дочери!

— А если мы умрём, они всё равно станут его! — взревел в ответ отец, и послышался звук разбиваемого стекла. — У него везде руки! Он купил шерифа, он купил суд! Нас раздавят! Это... это единственный способ спасти их от долговой тюрьмы! Ты хочешь, чтобы они гнили в Флит-тюрьме?

Рыдания матери, глухие, захлёбывающиеся, были хуже любых слов. Потом её голос, уже пустой:
— Что же нам делать?

— Бежать. Сегодня же ночью. Попытаться... — отец замолчал. В его молчании была бездна поражения.

В этот момент дверь в детскую скрипнула. На пороге, освещённая сзади светом кабинета, стояла их мать. Лицо её было страшным — бледным, с запекшимися слезами, но глаза горели странным, лихорадочным огнём. Она увидела, что они не спят, что их лица мокрые, и её губы дрогнули. Она подошла, опустилась на колени у кровати и схватила их руки, свои пальцы были ледяными.

Посмотрев на дочерей, слезы с новой силой покатились с её глаз.

— Я так и знала…— шептала она, — он нас погубит!

Она дотрагивается до рук дочерей, и крепко сжимает их запястья.

Она прижалась лбом к их сплетённым пальцам, её плечи тряслись. Потом подняла голову и взглядом нашла Эмилию. Этот взгляд был острым и ясным, как лезвие.

— Эмилия. Ты старшая. — Она сказала это с невероятной тяжестью. — Защити её. Любой ценой. Пойми?

Эмилия, с каменным лицом и горящими глазами, кивнула. Она не сказала «да». Просто кивнула. Это было больше, чем слово. Это была клятва.

Мать в последний раз судорожно обняла их, встала и вышла, закрыв дверь. Свет из-под неё исчез. Они остались в полной темноте.

— Эмилия? — дрогнул голосок Сьюзен.

— Спи, — сказала Эмилия, обнимая сестру так крепко, что тому стало больно. — Я здесь. Я всегда буду здесь.

Сарай за конюшнями. Час перед рассветом.

Воздух был густым от запаха старого сена, страха и пота. Отец, Джон, торопливо впрягал в убогую фуру последнюю пару лошадей — не породистых скакунов, а рабочих кляч, купленных вчера за последние медяки у чумного извозчика.

— Быстрее, Джон, ради всего святого! — шипела мать, Мэри, озираясь на черный силуэт особняка. Она казалась сжатой пружиной, каждую секунду ожидая взвода.

Эмилия помогала затаскивать в повозку два узелка — все, что они смогли унести. Не драгоценности, а теплые платья, немного еды, семейную Библию. Сьюзен, завернутая в темный плащ, прижала к груди потрепанную куклу, последний призрак детства. Ее глаза были огромными от ужаса.

— Готово, — прохрипел отец. Его лицо в бледном свете предрассветной луны было серым, как пепел. — Садитесь. Мы поедем по старой лесной дороге к побережью. Там...

Он не договорил. Из темноты между деревьями шагнули трое. Неспешно, словно гуляли по своему парку. Впереди — сэр Эдгар Кроули, в дорожном плаще, с тростью в руке. За его спиной — двое здоровенных грубиян с бесстрастными лицами.

— Какая трогательная картина, — голос Кроули прозвучал мягко, почти ласково. — Семейный выезд на природу? В такой ранний час? Без приглашения?

Сердце Эмилии замерло. Мать вскрикнула и бросилась к повозке, заслонив собой дочерей. Отец сделал шаг вперед, руки его дрожали.

— Кроули... Мы... мы уезжаем. Долг... я найду способ...

— Долг, мистер Олдсток, — перебил его Кроули, — уже не ваш. Он перешел в стадию обеспечения. И обеспечение это, — он медленно провел взглядом по Мэри, а затем по бледным лицам девушек в повозке, — вот здесь.

— Нет! — крикнула Мэри. Это был не прежний яростный вопль, а хриплый, полный абсолютного отчаяния звук. — Вы не возьмете их! Убейте меня сначала!