Невидимка для босса

Глава 1. Людмила Сергеевна выходит на охоту

У меня есть два режима.

Первый — я всё успею, просто дайте мне кофе.
Второй — я всё успею, даже если кофе не дадут.

Сегодня включился второй.

Я сижу на кухне босиком, с ноутбуком, который видел мои амбиции и мои банковские приложения. На экране — вакансии. Пальцы щёлкают по тачпаду так, будто если листать достаточно быстро, можно случайно наткнуться на кнопку “счастье: оформить доставку”.

— Ассистент… удалённо… — читаю вслух и морщусь. — Командный игрок… стрессоустойчивость… любовь к людям…

Любовь к людям у меня есть. Но дозированно. По праздникам. И строго после сна.

Я пролистываю дальше — и замираю.

Ассистент собственника группы компаний.
Кирилл Вяземский.
Коммуникация: чат. Короткие звонки по делу.

У меня в голове что-то делает “щёлк”.

Вяземский — это не просто фамилия. Это тот самый уровень “поработала у него — и тебя потом берут везде, даже если ты пришла без резюме, но с прямой спиной”. Про таких обычно говорят коротко: “у него порядок”. И почему-то сразу хочется выпрямиться, даже если ты сидишь одна на кухне и в носках.

Работа у него — мечта. Не про розовые свечи и “он заметил меня”. А нормальная взрослая мечта: задачи, деньги, рост, шанс вылезти из вечного режима “сейчас потерплю”.

Только вот… у мечты есть один нюанс.

Он молодых ассистенток не берёт.

Это не написано в вакансии, но это знают. И повторяют, как погодный прогноз: “к нему молодую — бесполезно”. Кто-то уверяет, что у него после бывшей невесты на любое красивое лицо рядом с собой рефлекс, как на пожарную сигнализацию. Кто-то говорит: “ему проще, когда никто не лезет к нему ближе, чем рабочая переписка”. В любом случае, шанс у меня с моим лицом — сомнительный.

А вот шанс с моими мозгами — шикарный.

Я смотрю на строчку “чат” и понимаю: это мой шанс хотя бы попытаться. В чате я могу быть идеальной. В чате я говорю коротко, по делу, без “ой” и “извините”. И главное — там не видно, как я закатываю глаза.

Я открываю форму отклика… и зависаю.

Потому что откликаться с моего аккаунта — значит сразу показать возраст. И всё. До свидания, мечта.

Телефон вибрирует на столе. Мама.

Я даже не успеваю сказать “алло”.

— Марта, ты дома? — голос у неё бодрый, как будто она уже выбрала мне судьбу.

— Дома. Что?

— Людмила Сергеевна к тебе едет.

Я прикрываю глаза.

Людмила Сергеевна — подруга мамы. Добрая, шумная, заботливая. И опасная тем, что если она решила помочь — ты либо принимаешь помощь, либо у тебя резко заканчиваются силы сопротивляться.

— Мам, я не в ресурсе…

— А она в ресурсе, — радостно отрезает мама. — Сказала: “У Марты лицо ‘сейчас буду тащить всё сама’. Не дам”. И ещё: “пусть чайник ставит”. Всё, целую.

Мама отключается.

Я снова смотрю на вакансию Вяземского и думаю: ну конечно. Конечно именно сегодня. Когда мне нужно просто тихо выжить, жизнь подсылает ко мне Людмилу Сергеевну.

Звонок в дверь раздаётся ровно в тот момент, когда я всё-таки решаю: ладно. Нажимаю “откликнуться”.

Я встаю, открываю.

На пороге стоит Людмила Сергеевна. В руках пакет, в глазах — азарт, на губах — улыбка “я уже придумала, как тебя спасать, и ты даже не спорь”.

— О-о-о, — протягивает она радостно. — Я успела. Ты ещё не успела устроить себе драму?

— Я только разогреваю, — бурчу я.

— Отлично. Тогда я на основной спектакль, — Людмила Сергеевна заходит и сразу суёт мне пакет. — Булочки, сыр, сладкое. На голодную голову ты начинаешь страдать. Мне это не надо.

— Мне надо работу.

— Так и займёмся работой, — она уже шагает к кухне. — Где у тебя источник боли?

Я молча показываю на ноутбук.

Экран открыт. Вяземский светится буквами.

Людмила Сергеевна наклоняется, читает… и у неё лицо меняется так, будто она только что увидела на витрине “скидка на новую жизнь”.

— Вяземский? — выдыхает она. — Марта, ну ты… ты прям серьёзно замахнулась.

— Я и хочу серьёзно, — говорю я.

Людмила Сергеевна садится напротив и пристально смотрит на меня.

— Тогда почему ты ещё не отправила?

— Потому что он меня не возьмёт.

— С чего ты взяла?

— Потому что он молодых не берёт, — говорю я. — Это… ну… известная штука.

— Известная штука — это то, что ты умеешь работать, — отрезает она. — А остальное — разговоры.

Я вздыхаю.

— Он выбирает взрослых. Солидных. Чтобы без… лишнего.

— Лишнее — это когда человек не умеет держать язык за зубами, — Людмила Сергеевна откусывает булочку и говорит с набитым ртом, как мудрец. — А ты умеешь. Значит, вопрос решаемый.

— Как? — спрашиваю я, уже заранее чувствуя, что сейчас будет весело.

Людмила Сергеевна смотрит на ноутбук, потом на меня. И в глазах у неё вспыхивает этот азарт: “ну вот наконец-то”.

— Откликайся, — говорит она. — Но… не с твоего аккаунта.

— В смысле?

— В смысле — с моего, — она пожимает плечами. — Он хочет взрослую ассистентку? Получит взрослую. Я пройду любую проверку: паспорт, справки, анкеты — я ж не выдуманная. А работать будешь ты.

— Люда…

— Марта, я пришла помочь. Не обсуждать. И не героизмом заниматься. Ты попадёшь к Вяземскому — и через год забудешь, что такое “страшно”. Это я тебе гарантирую.

Я смотрю на неё и понимаю, что спорить бесполезно. Она не давит. Она просто… верит в меня сильнее, чем я в себя сегодня.

— Ладно, — сдаюсь я. — Но как мы будем общаться с ним? Номер-то какой? Твой?

Людмила Сергеевна уже тянется за телефоном.

— Слушай, про номер — тонкий момент, — говорит она и вдруг становится подозрительно деловой. — У меня на телефоне всё: поликлиника, домовой чат, подруги, которые звонят в самый неподходящий момент и спрашивают “ты уже видела сериал”. Это нельзя отдавать в рабочий чат Вяземскому. Он там сгорит.

Глава 2. Работа, работа уйди на Федота

Секрет богатых мужчин прост.

Они умеют делать вид, что дедлайн — это не дедлайн, а форма жизни. Дышишь, ешь, спишь — и параллельно “нужно было вчера”.

У Вяземского это вообще не секрет. Это религия.

На экране висит его сообщение — сухое, короткое, как пощёчина без замаха:

Кирилл Вяземский:
Людмила Сергеевна, начинаем сейчас.
Два часа. Календарь на неделю.
Список людей, которых нельзя заставлять ждать.

И следом — контрольный выстрел, чтобы я не вздумала быть человеком:

Кирилл Вяземский:
Я не люблю, когда меня заставляют повторять.

Я смотрю на текст и чувствую, как во мне включается тот самый режим, когда мозг перестаёт ныть и начинает работать. Без капризов. Без жалости.

— Он всегда такой? — Людмила Сергеевна заглядывает мне через плечо и улыбается так, будто мы сейчас не будем спасать мою жизнь, а будем смотреть комедию.

— Он всегда такой, — отвечаю я. — Это же Вяземский. Он даже “добрый день” наверное говорит только по решению совета директоров.

Людмила Сергеевна ставит мне чай и булочку, будто я сейчас на фронт.

— Ешь. Сначала топливо, потом героизм.

— Мне бы кофе.

— Кофе потом. Сейчас ты будешь легендой.

Легендой я быть не планировала. Я планировала спокойно жить и покупать шампунь без внутреннего суда. Но ладно. Раз уж судьба решила, что я должна выживать красиво — выживаем.

Я набираю ответ. Спокойно. Коротко. Так, как будто мне не хочется вцепиться в экран зубами.

Людмила Сергеевна:
Приняла. Будет в срок.

Отправляю. Ставлю таймер на два часа. На всякий случай. Чтобы помнить, что время существует. В отличие от моего спокойствия.

Открываю календарь.

И на секунду просто молчу.

Потому что если бы бардак был валютой, Вяземский мог бы не работать вообще.

Встречи налеплены одна на другую, как объявления на подъезде. Перемещения — магические. В девять утра он в одном конце города, в девять тридцать в другом, в десять — где-то в третьем измерении. Между ними стоит “окно” на четыре минуты. Наверное, это время, когда он успевает стать ещё богаче.

— Ну? — Людмила Сергеевна присаживается рядом. — Порядочек?

— Порядочек, — киваю я. — Просто он спрятался. Где-то глубоко. Видишь, вот тут, между невозможным и бессмысленным.

Людмила Сергеевна прыскает.

— Марта, ты не злись. Богатые тоже люди.

— Не уверена, — бурчу я, уже перетаскивая блоки. — Люди хотя бы иногда ходят в туалет. А у него тут только сделки.

Я начинаю резать хаос на аккуратные куски.

Сдвигаю встречи, вставляю буферы, выкидываю дубли, ставлю подтверждения. Перепроверяю адреса. Убираю “созвон” там, где он сам написал “созвоны не люблю”. Добавляю нормальные окна, потому что даже Вяземскому иногда надо просто доехать и не убить человека взглядом по дороге.

С каждым движением становится легче. Не мне — календарю. Мне-то легко не положено.

Через сорок минут расписание уже не выглядит как издевательство. Через час — почти красиво. Через час десять — я ловлю себя на том, что мне… нравится.

Нравится, когда ты берёшь чужой хаос и превращаешь его в порядок, как будто ты шаман. Только вместо бубна — тачпад. Вместо духов — люди, которые не умеют планировать.

— Ты улыбаешься, — сообщает Людмила Сергеевна с осторожностью, будто улыбаюсь я не часто и это может быть симптомом.

— Я представляю, как он это откроет и впервые за год не захочет уволить половину человечества, — отвечаю я.

— Марта, ты слишком много думаешь про его увольнения, — вздыхает она. — Ты бы лучше думала про свою зарплату.

— Я и думаю. Именно поэтому я сейчас делаю его календарь так, будто от этого зависит моя жизнь.

Людмила Сергеевна кивает с уважением.

— А от чего ещё?

Я заканчиваю, пробегаю глазами. Всё ровно. Всё логично. Всё… почти человеческое.

Пишу Вяземскому короткий итог. Без лишних слов, потому что лишние слова он, видимо, коллекционирует только чтобы потом сжечь.

Людмила Сергеевна:
Календарь выстроен на неделю: убраны пересечения, добавлены буферы на дорогу, ключевые встречи подтверждены. Конфликтные точки отметила.

Секунда. Две. Три.

Ответ прилетает быстро.

Кирилл Вяземский:
Вижу. Хорошо.
Теперь список людей.

Людмила Сергеевна радостно поднимает брови.

— Хорошо! Он сказал хорошо!

— Это не “хорошо”, — говорю я. — Это “теперь ты моя”. Дальше будет весело.

— Марта, не драматизируй.

— Я не драматизирую. Я наблюдаю.

Открываю вторую задачу.

“Людей, которых нельзя заставлять ждать” — формулировка простая, но у таких мужчин за простой формулировкой всегда спрятано: “а давай посмотрим, как ты думаешь”.

Я собираю список. Не слишком длинный. Не слишком короткий. С акцентом на тех, от кого реально зависит его день: служба безопасности, главный юрист, пара крупных партнёров, подрядчик, который любит внезапно “мы не успеваем”.

И там же — короткое имя, как заноза.

Анна.

Я не спрашиваю вслух. Людмила Сергеевна всё равно спросит.

— Анна — это кто? — она произносит имя с таким удовольствием, будто это не человек, а сериал.

— Это не кто. Это когда лучше не задавать вопросы, — отвечаю я.

— Мне нравится, как ты говоришь “лучше не задавать вопросы”, — улыбается Людмила Сергеевна. — Я сразу понимаю, что надо задавать.

— Люда.

— Молчу, — она делает вид, что застёгивает рот на молнию. Молния держится секунд десять.

Я отправляю Вяземскому список коротко и по делу.

Людмила Сергеевна:
Нельзя заставлять ждать:
СБ — вход/доступы/риски.
Юрист — договоры/сроки/штрафы.
Партнёр П. — переносы воспринимает как неуважение.
Подрядчик М. — подтверждать заранее, любит менять условия.
Анна — приоритет по времени.

Глава 3. Офис

Вчера мы доползли до дедлайна, как люди после корпоратива: вроде на ногах, но уже на честном слове.

Паспорт нашёлся. Фото получилось. Скан улетел в службу безопасности ровно в тот момент, когда я уже всерьёз начала подозревать принтер в измене.

В почте висело одно бодрящее слово: принято.

То самое, после которого хочется выдохнуть… и сразу же перестать выдыхать, потому что впереди офис Вяземского.

Людмила Сергеевна с утра была прекрасна. Пиджак — как броня, волосы — как реклама спокойной жизни, взгляд — ровный и уверенный. Она выглядела так, будто сейчас не проверку проходит, а оформляет себе новую власть.

Я шла рядом и делала вид, что я просто человек, который случайно оказался здесь по дороге за хлебом. Никаких нервов. Никаких вчерашних приключений. Просто Марта. Просто сопровождаю. Просто сейчас всё закончится.

Офис встретил нас стеклом, металлом и людьми с бейджами, которые перемещаются быстро и почти бесшумно. Тут даже шаги звучали дорого.

Людмила Сергеевна огляделась и шепнула с уважением:

— Красота. Тут, наверное, даже кофе пьёт себя сам.

— Ага, — шепнула я. — И сам же подписывает акт выполненных работ.

На проходной всё шло прилично: рамка, паспорт, кивок, взгляд охранника, который, кажется, вообще не моргает из принципа. Людмила Сергеевна держалась спокойно, отвечала коротко, не суетилась. Её не хотелось жалеть. Её хотелось ставить во главе отдела.

Меня заметили ближе к концу, чисто для галочки.

— Вы с ней? — спросил охранник, скользнув взглядом по моей папке.

Людмила Сергеевна ответила за меня, даже не повернувшись:

— Да. Со мной.

И всё. Я сразу стала чем-то вроде ручной клади. Отлично. Чем меньше на меня смотрят, тем безопаснее мне жить.

— Ждите в холле, — махнул охранник.

Я прошла к дивану у окна и села. Диван выглядел так, будто стоит больше, чем мой месячный покой. На таких не разваливаются. На таких сидят, как будто тебя сейчас будут фотографировать для отчёта.

Я достала телефон, открыла почту, ещё раз проверила письмо СБ. Всё на месте. Всё как надо.

И, конечно, именно в эту минуту в холле началась классика.

Никакой драмы. Просто офисное болото: система не видит заявку, ресепшен разводит руками, охрана говорит подождите, HR занят.

Девушка за стойкой уткнулась в монитор и делала вид, что это не она потеряла заявку, а заявка потеряла её. Охранник рядом держал выражение лица человека, который отвечает только за то, чтобы дверь открывалась и закрывалась. Мужчина в костюме неподалёку нервно трогал часы. Не смотрел на них. Трогал. Как будто хотел убедиться, что время ещё живое.

Я сначала честно пыталась быть невидимой. Очень старалась.

Потом увидела папку Людмилы Сергеевны на стойке. Её положили и забыли — потому что система решила обидеться на жизнь. И тут у меня внутри щёлкнуло: если сейчас всё зависнет, нас отправят ждать. А ждать здесь — это как платить штраф за чужую ошибку. И штраф потом почему-то всегда прилетает тебе.

Я встала и подошла ближе. Не театрально. Просто шагнула туда, где застряло.

— А вы ищете заявку по фамилии или по номеру письма? — спросила я, наклонившись чуть ближе, чтобы не орать на весь холл.

Девушка оторвалась от монитора и посмотрела на меня с лёгким раздражением. Такое, знаешь, чисто офисное: почему вы вообще здесь дышите.

— По фамилии. Но её нет.

— Поняла, — кивнула я и уже открыла почту. — Письмо от службы безопасности вчера в девять семнадцать. В теме номер заявки. Можно по нему.

Я показала экран. Без лишних комментариев. Просто факт. Вот письмо. Вот номер. Вот время. Вот отправитель.

Она наклонилась, пробежала глазами — и её пальцы внезапно ожили. Как будто им наконец дали разрешение работать.

Охранник перестал изображать скалу. Мужчина с часами отпустил ремешок и даже перестал хмуриться так, будто его кинули на деньги.

— Так… да… — девушка быстро застучала по клавиатуре. — Сейчас… ага.

Ещё пара кликов — и на её лице появилось это редкое офисное выражение: оказывается, всё можно было решить.

— Нашла. Проход согласован.

Я кивнула.

— Отлично, спасибо.

И отошла обратно. Как будто меня тут вообще не было.

Всё. Минуты хватило. Холл снова стал гладким, приличным и уверенным в себе. Люди снова пошли по своим траекториям, ресепшен перестал страдать, охрана вернулась в режим охраны, мужчина с часами перестал мысленно убивать всех вокруг.

Я вернулась на диван. Попыталась снова быть мебелью.

И тут я почувствовала, как меняется воздух.

Не шумом. Не голосами. Просто люди вокруг на секунду собрались, движения стали аккуратнее, лица — внимательнее. Как будто кто-то вошёл и пространство само сказало: все ведём себя прилично.

Я подняла глаза.

Через холл шёл Вяземский.

Вживую он был не фотографией из новостей и не красивым лицом на рейтингах. Вживую он был слишком собранным. Слишком спокойным. Такой человек даже не кажется злым. Он кажется тем, кто никогда не позволяет себе быть слабым — и за это слабых не любит.

Он не спешил. Он просто шёл так, будто всё вокруг работает в его ритме.

Мимо стойки прошёл, не остановившись. Но взглядом — коротким, точным — прошёлся по всему: ресепшен, охрана, люди, и я на диване.

Не любопытство. Не интерес. Просто внимание, которое отмечает детали и складывает их куда-то внутрь.

У меня на секунду стало неприятно холодно в животе.

Я тут же уставилась в телефон, будто там можно спрятаться. Людмила Сергеевна любит говорить, что на таких мужчин надо смотреть как на погоду. Сегодня шторм, завтра прояснит. Смешно. Погода хотя бы не запоминает лица и не ставит галочки в голове.

Минут через десять Людмилу Сергеевну вывели из коридора. Она шла уверенно, папка под мышкой, взгляд довольный.

— Ну? — спросила я.

— Всё нормально, — сказала она. — Приняли. Временный проход дали. Завтра оригиналы.

Глава 4. Между этажами

— Это вы?

Вяземский произнёс это так спокойно, будто уточнял номер кабинета. А у меня внутри щёлкнуло всё сразу — не ресепшен, не стойка, не холл.

Наш цирк.

Документы. СБ. Чужое лицо в кадре. И мысль, от которой хочется стать стеной: если он сейчас про это, то дальше можно не разговаривать — можно сразу искать адвоката и новый город.

Я успела только держать лицо — и лифт дёрнулся.

Грубо. Без предупреждений. Свет мигнул и тут же стал аварийным, таким, от которого любая кожа выглядит подозрительно честно. Кабина замерла между этажами, как будто решила: хотите идеальность — поговорите сначала.

Вяземский не вздрогнул. Не пикнул. Даже ресницы, кажется, не шевельнулись. Он просто мгновенно стал ещё более Вяземским.

Пальцы — на панель. Раз. Два. Три. Открыть. Закрыть. Ноль. Он нажимал так, будто лифт обязан вспомнить его фамилию и испугаться.

Телефон он достал быстро, посмотрел на экран. Ноль полосок. Проверил ещё раз — без надежды, чисто из принципа.

Я проверила свой. У меня тоже ноль. Лифт, видимо, решил, что связь — это только для тех, кто не застревает.

Вяземский нажал аварийную кнопку.

Сначала ничего. Потом динамик хрипнул, как человек, которого разбудили в выходной.

— Да… алло…

— Лифт встал, — сказал Вяземский. — Кабина. Связи нет.

— Сек… мы… щас…

— Быстро, — отрезал он.

Он сказал это не громко. Просто так, что слово не обсуждается. И я бы не удивилась, если бы где-то внизу техник уже бежал, даже если до этого сидел.

Вяземский убрал руку от панели и повернулся ко мне. Теперь — целиком. Не краем зрения. Не вскользь.

— Это вы? — повторил он.

И у меня на секунду снова проскочило: всё, сейчас. Сейчас он скажет “Людмила Сергеевна” и посмотрит так, что стены станут прозрачными.

Я не дала себе время додумать.

— Уточните, — сказала я ровно. — Я хочу понимать, в чём меня обвиняют.

Он даже бровью не повёл. Только взгляд стал холоднее.

— На ресепшене, — сказал он. — Это вы вмешались?

Я выдохнула беззвучно. Не расслабилась — просто перестала падать в пропасть.

— Я, — ответила я. — Если вы про тот момент, когда у вас там все смотрели в монитор, как в магический шар.

— Зачем? — спросил он.

Вот тут в голосе уже было то самое: раздражение на ровной полке. Как будто в его мире никто не делает лишних движений без разрешения.

— Потому что письмо было под носом, — сказала я. — А время у вас, судя по лицам, стоит дорого. Не хотела, чтобы оно умирало при свидетелях.

Он посмотрел на меня так, будто пытался понять: я из тех, кто сейчас начнёт кокетничать, или из тех, кто просто… такой.

— Вы здесь работаете? — спросил он.

Опасный вопрос. Не потому что я боюсь. Потому что любое его “вы” звучит как проверка.

— Нет, — ответила я. — Я сопровождаю человека на оформление. Жду в холле. Должна была молчать и украшать ваш диван.

— Не получилось, — сухо сказал он.

— Диван не выдержал, — пожала я плечом. — Он дорогой. Ему тяжело смотреть, как люди делают вид, что ничего нельзя сделать.

Вяземский резко перевёл взгляд на двери лифта, снова нажал кнопку “открыть”. Ноль. Упрямое, наглое “ноль”.

Его это бесило. Очень. И он бесился красиво: не роняя себя, а сжимая раздражение внутрь так, что оно становилось почти физическим.

— Здесь не должно зависать, — сказал он.

Я посмотрела на аварийный свет.

— Вижу. Всё идёт по плану.

Он повернулся ко мне медленно, как будто выбирал: поставить меня на место или продолжить разговор, который ему, очевидно, не нравится — но почему-то затягивает.

— Вы всегда так разговариваете? — спросил он.

— С лифтами — нет, — сказала я. — Они обычно не отвечают.

У него дёрнулся уголок губ. Микро. И тут же пропал, как будто эмоции у него проходят согласование.

— Вы дерзите, — сказал он.

— Я констатирую, — поправила я. — Дерзить — это когда без фактов. А тут факты висят вместе с нами.

Вяземский снова нажал интерком.

— Сколько времени? — спросил он в динамик.

— Мы… уже… техник…

— Три минуты, — сказал он.

На том конце повисла пауза, в которой слышно было, как кто-то переоценивает свою жизнь.

— Поняли, — наконец пробормотали.

Вяземский убрал руку и посмотрел на меня так, будто внезапно вспомнил, что в лифте есть лишний элемент.

— Вы вмешались в процесс, который не ваш, — сказал он. — Это риск.

— В вашем холле риск — это ждать, — ответила я. — Там человек с папкой уже начал стареть.

Он чуть наклонил голову.

— Вы считаете моих сотрудников некомпетентными?

— Я считаю, что у них очень сильный талант: стоять и выглядеть занятыми, — сказала я. — И вы этот талант отлично финансируете.

Вот тут он на секунду действительно… офигел. Не показательно — просто на долю мгновения в глазах мелькнуло удивление. Как будто мир сделал шаг в сторону от привычного сценария.

— Вы понимаете, с кем разговариваете? — спросил он тихо.

И вот это было уже интереснее. Не угроза. Проверка. Он ждал, что я начну юлить. Смеяться. Извиняться. Любую нормальную реакцию.

Я подняла бровь.

— С человеком, который застрял в своём лифте, — сказала я. — Если хотите, могу обращаться к вам торжественнее. Это поможет кабине поехать?

Он смотрел на меня долго. Слишком долго для случайного разговора. И это было уже не просто раздражение.

Это была попытка понять, что со мной не так.

— Вы не пытаетесь понравиться, — произнёс он.

— А должна? — спросила я спокойно.

Он не ответил. И в этом молчании было сразу два слоя: его бесит, что я не играю по правилам, и его цепляет, что я не играю вообще.

Лифт снова щёлкнул где-то сверху. Кабину слегка тряхнуло — будто ей стало скучно без драмы.

Вяземский на это даже не посмотрел. Он смотрел на меня.

— Вы всегда вмешиваетесь, когда видите проблему? — спросил он.