Невидимый. Любимый. Мой.

Пролог

У сердца появился господин – безжалостный всадник в белых одеждах. Вселился молча и без объяснений. Въехал, как к себе домой, расседлал коня и уселся в кресле, скрестив длинные ноги. Поднял глаза – и сковал душу. Выдохнул воздух – и спрятал под прозрачным настом неровные трещины жизни.

Холод выстудил слезы, превратив их в алмазные льдинки, разукрасил морозными узорами стёкла, прикоснулся ладонями к телу, обещая спокойствие и забвение.

Холод хотел дать сон, в котором нет ярости и боли, а есть белый мир с пушистым инеем, тихими аллеями, безлюдными улицами, мертвыми городами. Мир, где стынут мысли, впадая в дрёму от чуть слышного звона хрустальных веточек.

На морозном стекле пальцем рисую солнце – неровный круг с лучиками, от которых плачут ледяные цветы – красивые, но мертвые; совершенные, но студёные, как взгляд Холода, что сидит внутри и смотрит на меня с высокомерной усмешкой. Он думает, что победил, не понимая, что уже проиграл.

Плачущие лучики тянутся к сердцу и помогают согреться. Через боль, через тысячи острых иголок приходит тепло, которое может залечить раны. Горячие слёзы смывают белого всадника. Искажаясь злобой, он ломается, тает, исчезая в пульсирующих фонтанах воспоминаний…

Я сижу в пустой комнате, а вижу дом – уютный, родной, любимый. В нём живут полутени и полутона – яркие мазки настоящего и оттенки прошлого. Там запах книг и старины, скрип мебели и шёпот стен, рассказывающих разные истории. Я слышу их и сейчас, когда нет больше дома, где растворилось моё прошлое.

Ложная дорога привела в ловушку и не стала выходом. Мне казалось, я поступаю правильно. Но нет универсально-идеальных догм, одинаково безликих для всех. Чего они стоят, если загоняют в тупик и не дают света?..

Теперь я знаю, что надо слушать себя, а не придерживаться давно заплесневелых правил. Никто не в силах сложить осколки разбитого и размётанного по всему свету маленького человеческого «я». Только ты сам.

Вечная борьба Добра и Зла… В ней много тонких, словно хрупкий весенний лёд, краёв. Что для одного – непреложное Добро, для другого – ужасное Зло. Теперь и это я понимаю.

Стоит ли переделывать, перекраивать, подгонять себя под чужую мерку? Может, надо жить, дышать, наслаждаться и не отталкивать того, что даётся свыше?

Есть только один очень точный барометр – человеческое сердце. Через боль и страдания, ошибаясь и давая сбои, оно знает самый короткий путь к счастью. Лишь наше сердце чувствует, за каким поворотом – взлётная полоса, а где путь в никуда.

Остановитесь. Прислушайтесь. Идите на внутренний зов и не пропустите свой поворот.

Часть 1. Глава 1

Я стала подарком судьбы – поздним ребёнком, которого ждали долго. Сквозь годы, через надежду и горькие разочарования, веру в чудо и черное отчаяние мои родители несли жажду – услышать в доме детский смех.

Не помогали ни лучшие врачи, ни курсы лечения, ни дорогие санатории, ни шарлатаны. Время шло и уносило с собой мечту о малыше с мягкими ямочками на локотках, нежными складочками на пухлых ножках.

В какой-то момент всё сломалось. Походы по клиникам закончились, а в доме поселилась обреченность. Маме тяжело переносила сочувствующие взгляды счастливых, обросших детишками подруг. Потайная дверь в сердце распахнулась и выпустила наружу боль. Мама несла её как крест и заслонялась болью как щитом. Она провалилась в пустоту и увязла, а самые близкие и родные ничего не могли сделать. Мама погружалась в боль всё глубже и возвращалась оттуда всё реже.

Ей было тридцать восемь, когда отец, пытаясь пробить стену отчаяния, решился на авантюрно-дерзкий шаг. Однажды утром, не говоря ни слова, он усадил маму в машину и молча жал на газ. Он увёз её не на курорт, не в санаторий, а маленькую глухую деревушку, коих ещё много в глубинке России.

Убаюканная ворчанием мотора, мама уснула, положив голову на папино плечо. Её разбудил смех.

Мама вышла из машины и замерла. Яркое солнце било в глаза, расцвечивая мир голубым и зеленым. Середина мая цвела тюльпанами, разноцветными гроздьями сирени и терялась в густой траве. Воздух таял во рту, как домашние сливки, плыл над миром тихими волнами, дарил покой, освобождение и блаженство – те чувства, о которых бедная мама забыла давным-давно.

Это был толчок. Пробуждение. Новая точка отсчёта.

На время отпуска отец снял маленький уютный домик, утонувший в бурьяне и диком кустарнике. Дорожка к дому заросла молодым лопухом. Чуть в отдалении виднелся старый, позеленевший от времени сруб деревянного колодца. Утром и вечером папа, скрипя воротком, доставал в помятом ведре воду – самую вкусную, пахнущую чуть-чуть древесной смолой и немного хвоей.

Неказистый снаружи домишко внутри походил на старинные хоромы: пах прохладой, деревом и свежей побелкой, поражал неожиданно высокими потолками и уютной простотой. Русская печь, деревянный стол, самодельная мебель, сделанная пусть не мастером, но крепкой хозяйской рукой. Добротно, незамысловато, естественно, как сама природа.

Крохотную спаленку мама окрестила горницей за первозданную самобытность и предметы старины. На подслеповатых окошках – вязаные крючком ажурные занавески, накрахмаленные до хруста и слегка голубоватые от синьки. На деревянном комоде – пенные салфетки и музыкальная шкатулка, поющая неожиданно звонко и задорно, как волшебный бубенчик. На стенах – старые фотографии большого семейства.

От их лиц и улыбок становилось хорошо на душе. «Я чувствовала себя частью семьи, будто все они – мои родственники, – откровенничала мама. – Они не наблюдали холодно, а словно переживали, сочувствовали, поддерживали. Я часто украдкой проводила пальцами по деревянным рамам, чтобы почувствовать тепло. А оно было, жило в этих застывших мгновениях!».

Полгорницы занимала высокая, широкая, как бескрайнее поле, кровать с никелированными шариками и настоящим лоскутным одеялом. Мама говорила, что никогда не спала так спокойно и никогда ей больше не снились такие счастливые сны, как в этой избе, на просторной кровати с настоящей пуховой периной.

Сразу же за домом, всего в нескольких метрах, шумел лес. Маме нравилось бродить среди деревьев, прикасаясь ладонями к шершавой коре, прислушиваться к шороху листьев, пению птиц и размышлять.

Она утверждала, что зачала меня именно там, под раскидистым столетним дубом, чувствуя, как силы земли проходят сквозь обнажённое тело и помогают сотворить чудо.

Впрочем, тогда она этого не знала, но позже верила, что чувствовала, осязала всем своим разгорячённым телом что-то неизведанное и новое, наполняющее неземным спокойствием весь её ещё ни разу не рожавший организм.

Всё лето она бездельничала, наслаждаясь тишиной и покоем. А папа, словно предчувствуя, что это лето перевернёт всю их жизнь, готовил нехитрые завтраки, обеды и ужины, приносил в дом парное молоко и очень часто отдыхал с мамой на большой кровати в горнице.

Слияние с природой и спокойствие – простое счастье, которое выныривало из пахучих гроздей сирени, падало в ладони утренними росами, звучало квохтаньем курицы, снесшей яйцо, диалогом сельских кумушек и перекличкой звонкоголосых петухов на рассвете.

«Это было похоже на второй медовый месяц», – мечтательно вспоминала мама с сожалением в голосе о безвозвратно ушедших днях.

Через два месяца родители покинули уютный домик, увозя с собой загар, воспоминания и … меня.

Этот отпуск помирил маму с жизнью. Она вернулась домой, к привычным делам и хлопотам, к старому кругу общения и знакомым. Мама с восторгом рассказывала друзьям о прекрасном отдыхе, красоте природы и со смехом жаловалась на аппетит: тихая жизнь вернула ей вкус не только к жизни, но и еде. Старые платья становись теснее, а лицо – счастливее.

Лишь проснувшись однажды утром и почувствовав пульсацию внизу живота, она вдруг поняла: это долгожданный, чудом подаренный ребёнок! Замирая от вспыхнувшей надежды, мама отправилась к врачу, и уже вечером, сияя от счастья, рассказала родным о скором материнстве.

Часть 1. Глава 2

Я росла тихим, неулыбчивым ребёнком, погружённым в созерцание собственного «я».

– Не от мира сего, – вздыхая, твердила эксцентричная, вечно молодая мамина мама – бабушка Вера, – С ней невозможно сюсюкать! У малышки взгляд не ребёнка, а женщины, и мне, дорогие мои, это совершенно не нравится!

Столь категоричные заявления, однако, не мешали ей любить меня и бессовестно баловать.

Бабуля Вера полумер не знала ни в чём. Если покупала наряды, так без числа, если любила, так от всего сердца.

Постепенно наш дом стал напоминать склад магазина, и никакие увещевания не помогали.

– Неужели я не могу побаловать единственную, долгожданную внучку?! – восклицала она, появляясь на пороге с ворохом пакетов и новых идей.

Яркие платья сменялись разноцветными обложками книг, толстому щенку приходилось мириться с печальным попугаем, а пазлы на тысячи фрагментов по выходным складывала вся семья, включая и саму виновницу вечного фейерверка.

Начиная с трёх лет, своё детство я помню довольно отчётливо и как бы со стороны. Это было время бесконечного калейдоскопа вечно сменяющихся лиц. Я уже хорошо ходила, ещё лучше разговаривала, вызывая восторг всех знакомых своей чуть медлительной, но удивительно чёткой дикцией. Звук «р», тяжело дающийся малышам, казалось, родился со мной.

Я знала наизусть уйму стишков и, размахивая руками, декламировала их перед толпой благоговеющих старушек, приободрённая нескрываемой гордостью во взгляде бабули.

Уже в то время я обожала книги. Они казались мне живыми, тёплыми и необычайно интересными. Я любила вдыхать их запах, водить пальцем по строчкам, напряжённо пытаясь постигнуть тайну букв. Я спрашивала у взрослых значение знаков, и они звучали для меня, как музыка: а, у, в…

В конце концов, буквы обрели смысл и превратились в слова. В четыре года я шокировала папу спросив, что такое уголовный кодекс.

– Где ты услышала эти слова, детка? – спросил, оживляясь, папа.

– Уголовный кодекс, – смущённо помусолила я пальчиком по книге, что лежала на папином столе.

Отец, сверкнув глазами, спросил:

– А ещё?

Запинаясь, по складам я прочла несколько слов.

– Эльвирочка! Наша Маша умеет читать! – гордо прокричал папуля и, разволновавшись, выскочил из кабинета.

Кроткая и ласковая мама раздражалась, когда меня называли Машей. Моё имя стало нешуточным предметом семейных баталий.

Когда я родилась, папа во что бы то ни стало хотел назвать меня Марией, а мама твердила, что имя это устарело.

После многодневных споров с привлечением сторонних сил в лице дипломированного филолога, доцента кафедры зарубежной литературы, а попросту – бабули Веры, скрепя сердце, отец согласился на компромисс. Все выдохнули – и нарекли меня Мариной.

– Красиво, – мечтательно закатывала очи романтичная Вероника Андреевна. – Это имя означает «морская». Хотя, что в ней морского – ума не приложу.

Но, смирившись с паспортными данными, папа как настоящий боец не сдался и потихоньку, когда не слышала мама, называл меня Машей. Это был наш общий, самый большой секрет.

Нет-нет да мама ловила нас с поличным и отчитывала отца как мальчишку, каждый раз мягко напоминая, что ребёнку негоже коверкать имя. Папа кивал головой, показушно каялся, а на следующий день всё возвращалось на круги своя.

В тот раз гроза над папой прошла мимо, потому что сногсшибательная новость затмила даже неприкосновенность моего имени. С той поры меня завалили книгами (чему я была несказанно рада), и к пяти годам я уже довольно сносно читала, водя пальцем по строчкам и шёпотом проговаривая слова.

Больше всех неистовала бабушка. Она не признавала детские книжки, дарила томики классической литературы и – неожиданно – любовные романы.

– Мама! Ну сколько можно! – обречённо отчитывала моя мама безмятежно улыбающуюся бабулю. – Ребёнку рано читать такие книги. Особенно эти, – кивала она в сторону блестящих обложек с изображением томных красоток, заключённых в крепкие мужские объятья.

– Классика, Эльвирочка, вечна! – заявляла Вероника Андреевна и, подняв вверх указательный палец, изрекала веский аргумент: – Пройдёт время, мы все уйдём, а эти шедевры останутся в столетьях, на скрижалях вечности!

– Особенно эти, – косилась мама в сторону страстных дев.

– Время нас рассудит! Ребёнок подрастёт и будет мне благодарен! Да!

Подобные стычки забавляли отца. И, пытаясь успокоить маму, он мягко защищал эксцентричную тёщу:

– Эля, книги как книги, ну что ты, право слово.

Мама сжимала губы и делала каменное лицо, выражая стойкое несогласие с бабушкиным вкусом и папиным заступничеством. Может, эпопея с книгами длилась бы ещё очень долго, но однажды отец уличил маму в преступлении: та украдкой читала оставленные бабушкой романы. Удовлетворённо хмыкнув, он перестал вмешиваться в семейные разборки, находя их забавными и вносящими новые краски в нашу размеренную жизнь.

Часть 1. Глава 3

На пороге стояла незнакомка из сна. Высокая, худая, прямая, как палка, она смутно напоминала то, что бабушка Вера называла «истинная леди». Седые волосы туго стянуты тяжёлым узлом на затылке, а умные, проницательные, неожиданно молодые, жгуче-чёрные глаза с интересом оглядывали меня с головы до ног.

Безукоризненно-классическое черное платье. Белый кружевной воротник, сколотый у горла массивной брошью, волнами спадал на плечи. В левой руке – большая сумка.

Незнакомка провела тонкими, аристократическими пальцами по моей тёмной, всклокоченной со сна гриве, и удовлетворённо улыбнулась:

– Истинная Штейн. Вы позволите мне войти, милочка?

Очарованная её властным сочным голосом, я судорожно глотнула слюну с остатками зубной пасты и, отойдя в сторону, впустила в дом величавую даму.

Мама, встревоженная моим долгим отсутствием, выпорхнула из кухни и замерла, удивлённо разглядывая неожиданную гостью.

– Анастасия Штейн, лапушка, – представилась величавая старуха с нескрываемым достоинством, – я тётя вашего мужа и твоего папы, – продолжила она, обращаясь поочередно то к моей матери, то ко мне.

Мама широко улыбнулась и приглашающим жестом указала на гостиную:

– Здравствуйте, а мы вас ждали. Проходите в комнату.

Старуха заинтересованно посмотрела на маму, и та поспешила пояснить:

– Мариночка ещё ночью сказала, что вы приедете.

Поймав её пристальный взгляд, я постаралась поскорее спрятаться за спину матери и, успокоенная тем, что меня не видят, оправдываясь, пробормотала:

– Вы мне приснились. Правда-правда…

Анастасия удовлетворённо рассмеялась, и её смех, так похожий на отцовский, совершенно успокоил меня. Я вышла из-за маминой спины, доверчиво взяла Анастасию за руку и провела в комнату.

Так в нашей жизни появился ещё один член семьи.

Анастасия Штейн оказалась незамужней тётушкой моего папы. Его родители умерли задолго до моего рождения, а о тёте папа почти ничего не знал.

– Ей, наверное, лет сто, – доверительно прошептал он маме, но, поймав её укоризненный взгляд, поспешно добавил:

– Ну, по крайней мере, восемьдесят. Она – старшая сестра моего отца. Я смутно помню её.

Потом он ещё долго и сбивчиво рассказывал что-то «о гордости Штейнов», которая прямо-таки воплотилась в этой чопорной старухе.

Все эти подробности меня волновали мало, за исключением самой «бабушки Штейн», как я мысленно нарекла нашу новую родственницу. От неё веяло стариной и загадочностью, и это очень притягивало.

Мне нравилось наблюдать за ней, изучать тонкое, красивое когда-то лицо. А во дворе своим немногочисленным подругам я с гордостью хвасталась, что чёрные глаза мне достались в наследство от бабушки Штейн.

В считанные дни мы крепко сдружились. Она подкупала прямотой, аристократизмом и тем, что, совсем как папа, звала меня Машей.

– Ты настоящая Штейн, – часто твердила она, с гордостью оглядывая моё смуглое лицо, чёрные глаза и волосы, – в тебе много фамильных черт, и я рада, что перед недалёкой смертью ты согрела моё старое сердце.

Бабушка Штейн на удивление легко сошлась с бабулей Верой, и мы часто эдаким диким трио гуляли по улицам города, совершенно не заботясь о том, что прохожие останавливались, оглядываясь на пожилую женщину, словно вынырнувшую из девятнадцатого века, прогрессивную, эпатажную бабулю Веру и меня, что чёрным худым воронёнком затесалась среди экзотических птиц.

Бабушка Штейн, которую все, включая и меня, с её лёгкой подсказки звали не иначе как Анастасия и всегда на «вы», учила меня грациозной походке, умению писать письма и разговаривать в соответствии с правилами этикета. Эти занятия походили на занимательную игру. И даже за столом я невольно копировала её непринуждённую манеру держать чашку, пользоваться ножом и вилкой, вести светскую беседу.

Анастасия сразу же заметила мои странности, но вела себя при этом совершенно по-своему. Не приходила в состояние тревоги, как мама, не восторгалась, как бабуля, не смотрела на всё спокойно, как папа. Она загадочно улыбалась. И когда мама попыталась осторожно намекнуть, чтобы она не пугалась моих причуд, Анастасия, удивлённо приподняв красивую бровь и всё так же загадочно улыбаясь, протянула:

– Лапушка, о чём вы? У неё это наследственное.

И, захлопнув рот, словно дверцу шкафа, ласково провела пергаментными пальцами по моему лбу, убирая непослушные пряди.

Иногда мы играли в странные игры, правила которых по обоюдному молчаливому согласию, держали в тайне от всех. Анастасия вручала мне предмет, я держала его в руках, прислушиваясь к ощущениям изнутри. У предметов были формы и размеры, цвет, а иногда и запах, но бабушка Штейн просила смотреть иначе, и постепенно я поняла, что от меня хотела добиться странная старуха.

У предметов вырисовывалась оболочка, невидимая глазу и не определяемая на ощупь. И это открытие удивляло, хотя даже тогда я смутно понимала, что чувствовала нечто подобное и раньше, просто никогда не придавала значения. Обрывки сведений складывались в картинку, отпечатки знаний собирались внутри и помогали понять неизвестное.

Часть 1. Глава 4

С осени начались школьные будни. Маленькая и невзрачная, я терялась в толпе шумных одноклассников – старшей стае, к которой мне так и не удалось до конца примкнуть.

Премудрости учёбы давались легко, иногда я скучала, но исправно делала домашние задания и отвечала на вопросы учителя.

Пёстрая суета долгожданных школьных перемен меня не прельщала: я любила подолгу смотреть в окно, наблюдая за изменениями в природе.

Наверное, тихий и робкий характер, нежелание выделяться, определили моё одиночество в толпе: за годы учёбы я не приобрела друзей и подруг, общалась со всеми ровно и исключительно в школе.

Одиночество не пугало: мир мой переполнялся информацией, которую я, казалось, черпала из воздуха. Выяснилось, что бабуля Вера наградила меня феноменальной памятью: я схватывала всё на лету, заучивала наизусть целые листы не только стихотворных, но и прозаических произведений, не прилагая никаких особых усилий.

В октябре пришло первое письмо от бабушки Штейн. Послания, написанные чётким, бисерным, почерком, что приходили аккуратно два раза в месяц, были ясными, дружелюбными и совершенно взрослыми. Мне нравились отношения «на равных», и я гордилась этим.

Я обожала вчитываться в витиеватый, причудливый слог, пытаясь дойти до всего самостоятельно. Письма Анастасии бережно хранила в шкатулке, которую подарил мне папа в день моего шестилетия. Сама я писала ей часто, по-детски выплёскивая в письмах мысли, тревоги и мечты.

Так летели годы. Бабушка Штейн приезжала каждое лето, на все каникулы, и мы продолжали наши занятия, о которых так никто и не догадывался.

В десять лет я научилась слышать мысли. Вначале они приходили неясным шёпотом, обрывочно, как эхо. Я вслушивалась до головных болей, пытаясь поймать волну. Это походило на прослушивание старенького сломанного радио, когда писки, помехи, плавание волн мешают поймать хоть что-то, отдалённо похожее на связную мелодию или речь.

Если бы не Анастасия, наверное, я никогда бы не смогла понять, что это и откуда берётся. В какой-то момент мешанина из звуков и шорохов перестала походить на винегрет, и я смогла улавливать мысли отдельных людей. Очень сложно давалось познание граней собственного дара, но у меня был терпеливый наставник.

Постепенно пришло умение не слышать какофонию толпы, а ловить только то, что нужно, или отключаться и не ловить чужие мысли и образы.

– Мозг, – говорила Анастасия, – всего лишь инструмент. Сумей настроить его – и получишь много больше, чем ожидаешь. Мозг не свалка, хотя таковым мы делаем его: храним кучу информации, порой не нужной и неполезной. Представляй, что голова твоя – очень важный и небезразмерный сейф. Тщательно раскладывай по полочкам всё нужное и безжалостно выбрасывай мусор. Пусть самое ценное отпечатывается в ячейках навсегда.

Я слушала бабушку Штейн очень внимательно, но не следовала слепо каждому слову, а со временем научилась спорить и высказывать собственное мнение.

– Но человек не робот? Нельзя же подчинить всё, что приходит с жизненным опытом, жёсткой классификации? – возражала я. – Если выметать «мусор», то не останется место чувствам и эмоциям, дорогим воспоминаниям.

Анастасия улыбалась. Всегда в улыбке её пряталась недосказанность, а в глазах – мудрое понимание.

– Это хорошо, что ты споришь и не принимаешь на веру каждое моё слово. Память и чувства не должны становиться мусором. Потому что только благодаря им мы остаёмся людьми. Слабыми, делающими ошибки. И нет ни рецепта, ни формулы, как стать идеальным.

Подобные беседы будили что-то внутри Анастасии. Она замолкала на полуслове, уходила в себя глубоко-глубоко, куда не было доступа ни мне, ни кому другому. В такие моменты я переставала дышать, потому что одновременно хотелось и не хотелось узнать, что кроется в её памяти, какие секреты и привидения живут в её душе. Но я никогда бы не посмела спросить или залезть без спросу в эти тёмные глубины.

Несмотря на все свои способности, я не стала вундеркиндом, эпохальной гордостью школы. Наверное, потому, что совершенно не стремилась к этому. Маму огорчалась, что, имея тонкий слух, я осталась равнодушной к учёбе в музыкальной школе. Научившись за год довольно бегло играть с листа любые, даже очень сложные произведения, я не захотела совершенствоваться и настояла, чтобы меня не заставляли заканчивать музыкалку.

Музыка стала другом, что приходил на помощь, когда меня одолевали хаотичные мысли. Тогда я садилась за пианино и играла под настроение много-много, пока не выплёскивалась и не успокаивалась.

Я не обладала феноменальной виртуозностью, часто сбивалась с такта, не совсем верно ставила пальцы, но чтение с листа доставляло удовольствие, как путешествие в неизвестную страну, где приходилось срочно учить язык, чтобы понимать окружающих.

В мои двенадцать бабуля Вера настояла, чтобы я попробовала заняться живописью. Но мне, к сожалению, давались только абстрактные картины, которые рисовало моё дикое воображение. Я чутко ловила оттенки, полутени и нюансы, но дальше этого так и не пошло. Бабуля в отчаянии махнула рукой, видя мои страдания. Так закончился мой «живописный период».

В тринадцать лет начался переходный возраст. Я стала расти не по дням, а по часам, обогнав к четырнадцати годам всех девчонок в классе. В тринадцатое лето моей жизни я стала девушкой (так объяснила мне бабушка Штейн появление менструаций), у меня начала расти грудь, но тяга к противоположному полу не спешила приходить, хотя на это грустно намекал постаревший папа. Тем летом я стала ощущать боль любого живого существа, будь то человек или животное. Но и с этим откровением я справилась с помощью Анастасии. Уезжая, она грустно заметила, что я больше не нуждаюсь в её уроках.

Часть 1. Глава 5

Это произошло в сентябре. Я училась на четвёртом курсе университета. Заниматься не хотелось совершенно: в город пришло бабье лето, солнце светило ярко и ласково, в воздухе носились нити паутины, что нежно прикасались к рукам и лицу. Хотелось гулять, а приходилось, изнывая, сидеть в душных аудиториях и с тоской поглядывать на жизнь за окном.

Мир с грустными нотами уходящего тепла пах тёрпкой осенью и звал бродить, ловить лучи, прислушиваться к радостному многоголосию и любоваться пёстрой палитрой, где смешались зелень, багрянец и золото.

Досидев кое-как до конца лекций, я рванула к лестнице, желая поскорее выйти на улицу. Я слишком спешила, за что и поплатилась: зацепившись каблуком за небольшое углубление в выщербленной ступеньке, полетела вниз, с ужасом сознавая, что падаю лицом прямо в кафельный пол. Я закрыла глаза. «Только бы ничего не сломать», – мелькнула жалкая мысль, а затем я врезалась во что-то живое и упругое. Кажется, мне повезло. Открыв глаза, встретилась с насмешливым и немного взволнованным взглядом.

– Не ушиблась? – голос у незнакомца мягкий, глуховатый, с приятной хрипотцой.

– Н-нет, – промычала, ещё не веря, что благополучно отделалась.

Я прижималась к парню всем телом, обмякшим от перенесённого ужаса, и непроизвольно изучала своего спасителя.

Невысокий и стройный. Худощавый, но жилистый. Падая, я вцепилась руками в его предплечья, и теперь под ладонями чувствовала крепкие мускулы. Зелёные глаза, тёмные ресницы. Взгляд открытый, с искоркой невольного смеха. Каштановые волосы волнами спадали на воротник клетчатой рубашки. Загорелая шея, большой и насмешливый рот.

– Ну как, гожусь на роль рыцаря?

От неожиданности я вздрогнула, сообразив, что стою и пялюсь на парня слишком долго. Резко выпрямилась, но, не удержав равновесия, вновь рухнула в его участливые руки. Удача закончилась на счастливом спасении: падая, я сломала каблук.

Парень вдруг расхохотался:

– Никогда не думал, что буду держать в объятиях Золушку, у которой сломалась хрустальная туфелька!

По-моему, он забавлялся. Мне не оставалось ничего другого, как виновато улыбнуться, перенести центр тяжести на устойчивую ногу и философски развести руками:

– Только что позорно ушёл ни с чем дядюшка Несчастный Случай. Спасибо за помощь. Я бы убилась.

Всё ещё смеясь, он взял меня под руку и вывел на улицу. Мы зашли в маленький скверик неподалёку от университета. Посадив меня на лавочку и приказав снять туфель, мой спаситель несколько минут возился, пока не прибил кое-как каблук камнем.

– Ну вот, по крайней мере, можно доползти до дома, – пробормотал он удовлетворённо, надевая обувь мне на ногу.

Прикосновение тёплых пальцев к лодыжке почему-то взволновало.

– Наверное, пора познакомиться, – задумчиво произнёс парень, всё ещё сидя на корточках передо мной, и, решительно протянув руку, добавил:

– Олег.

Я казалась себе гигантом перед человеком, что взглядом упирался в мои колени. Злясь на нелепую ситуацию, я наклонилась вперёд и холодно выдавила:

– Марина Штейн.

Брови Олега удивлённо поползли вверх:

– Ого! Зачем же так официально? Ты не обидишься, если я буду звать тебя по имени?

Мой новый знакомый, не дожидаясь ответа, легко вскочил на ноги и, взяв меня за руку, потянул прочь из скверика.

Так начался наш роман. Олегу было двадцать шесть, он учился на третьем курсе факультета экспериментальной физики, обожал музыку, компьютеры и мороженое. Всё это он сообщил мне, пока провожал домой.

* * *

Потянулись странные, лихорадочные дни. Сердце, что билось в груди всегда спокойно и бесстрастно, начало вести себя странно, стоило мне хотя бы краем глаза увидеть Олега. Встречались мы в стенах университета нечасто. Так, сталкивались случайно на несколько минут, чтобы сказать друг другу пару ничего не значащих фраз: «Привет! Как дела? У меня тоже всё хорошо. Пока!».

Однако, натыкаясь на чуть насмешливые, но серьёзные глаза, всегда чудилось: Олег хочет что-то добавить, но этого никогда не случалось. Взгляды связывали нас куда прочнее, чем слова, беззаботно слетавшие с губ. Это тревожило, я копалась в себе с холодной расчётливостью мясника, который препарирует жертву, пытаясь найти что-то одному ему известное и важное. Но это «что-то» ускользало, уплывало из рук, и я никак не могла найти хотя бы один ответ на многочисленные, терзающие меня вопросы.

По ночам я просыпалась в холодном поту, чувствуя, как плавится тело от безудержных толчков крови. У меня пропал аппетит, я похудела, стала рассеянной и какой-то потерянной. Я, умевшая твёрдо и логически мыслить, казалось, навсегда утратила эту способность.

Я не понимала, что происходит, не связывала своё состояние с человеком, который помог мне однажды. Ни его имя, ни образ ни разу не всплыли в сознании.

Мама беспокоилась, глядя на мои ввалившиеся щёки и тёмные круги под глазами. Несколько раз она мягко пыталась расспросить, что тревожит меня, но я и сама не знала, поэтому отделывалась односложными ответами и виновато разводила руками, убеждая, что всё в порядке.

Часть 1. Глава 6

После близких отношений с Олегом я словно вошла в другой мир. Пробудившаяся чувственность распахнула двери не только новым, острым переживаниям, но и подтолкнула к развитию моих странных способностей.

Стена, которую я так старательно воздвигала между собой и окружающими людьми, стала тоньше, превратилась в прозрачную, пульсирующую мембрану. Моя чувствительность обострилась в несколько раз.

Если раньше, памятуя уроки Анастасии, я умела контролировать поток информации, что шёл от людей, то теперь захлестнувшие эмоции сделали меня ближе к любому, кто страдал. Я научилась сопереживать, сочувствовать. Чужая боль, физическая или душевная, стала моей.

Лечить людей я не пыталась, твёрдо веря, что мне это не дано. Но облегчать страдания – это было под силу. Я научилась снимать физическую боль, а умение читать самые сокровенные мысли помогло стать врачевателем душ. Тонкости внутренних переживаний лежали, словно на ладони.

К сожалению, человек – существо сложное и непредсказуемое. Нам свойственно слушать, внешне соглашаться, а потом делать всё наоборот. Иногда из-за упрямства, иногда из-за превосходства: дескать, сам себя знаешь куда лучше, чем кто-то другой…

Ничем не сдерживаемая жажда помогать втянула меня в водоворот мощной человеческой боли: люди, узнававшие о моих способностях, не давали прохода. Пришлось пройти сквозь определённые круги ада, объясняя всем, что снять боль – не значит вылечить, облегчить страдания – не значит избавить от них навсегда. Я билась лбом о глухую стену непонимания. Всё это вконец измучило меня: поток нескончаемых эмоций, историй и боли превратил мою душу в сплошную кровоточащую рану.

На фоне всей этой неразберихи я стала утрачивать связь с реальностью и просмотрела момент, когда мои личные отношения сделали крутой поворот. Случилось всё, как в поговорке: в чужом глазу соринку видишь, а в своём не замечаешь и бревна.

Отношения с Олегом развивались стремительно, по нарастающей спирали. Не знаю, когда появилась трещина в нашем единении. Мы продолжали встречаться, но как-то урывками, бегло, поверхностно. То, что могло стать прекрасными стихами, превратилось в обрывки недосказанных фраз: гладкая поверхность трансформировалась в сплошные углы.

Трудно восстановить цепь событий, но, кажется, мы утратили духовную близость за ураганом физического притяжения (позже меня сводила с ума мысль, а была ли она, духовная близость на самом деле?).

Мы встречались и совокуплялись (как ни грубо звучит это слово, но оно точно отражает наши отношения). Это происходило везде: в туалетах университета, на последнем ряду полупустого кинотеатра, в общежитии, у меня дома…

Постепенно это опустошало меня, не доставляя удовольствия. Но я не осознавала этого: туман влюблённости, проблемы других людей не давали остановиться и подумать. Тогда всё казалось мне нормой. Я не заглядывала в душу человека, с которым меня связала судьба.

Но однажды ночью, после особо тягостного, полного закодированных недомолвок сна, я проснулась и, глядя расширившимися глазами в темень за окном, почувствовала, как спадает пелена, как очищается разум, затянутый любовным дурманом. Я вдруг осознала глубину пропасти, в которую летела так долго.

Холодея от ужаса, я анализировала, копалась в своих чувствах и находила ответы на вопросы, смутно терзавшие меня последнее время. Раньше я отмахивалась от неизбежности, пытаясь убедить себя в том, чего на самом деле не было и в помине.

Теперь, разгребая накопившиеся вопросы, мне хотелось кричать от открывавшейся неприглядной правды. Словно на голову неожиданно вылили ледяной ушат воды. Холод больно ранил, но и отрезвлял одновременно. Я мыслила чётко и ясно, безжалостно выстраивая ряды безупречных логических цепочек.

После памятной вечеринки прошло больше года. Отношения с Олегом завершились физической близостью, а после этого постепенно потерялось то, что роднило нас: мы перестали быть друзьями. Больше не спорили, не беседовали, не шутили. Куда-то ушли общие интересы, тихие радости. В наших отношениях не нашлось места теплу, пониманию, нежности. Мы дарили друг другу только тела. Опустошающая и ничего не дающая похоть. Я не заметила, как нежная физическая близость превратилась в акт совокупления.

Неужели я так наивна и глупа? В тот момент казалось, что во всём виновата я одна. Сама позволила, чтобы моя любовь (как отчаянно я хваталась за это слово!) превратилась из океана в обмелевший, умирающий ручей.

Я не хотела сдаваться и собиралась бороться, потому что считала себя сильной, способной преодолеть все преграды. На рассвете я твёрдо решила всё изменить.

Весь следующий день с нетерпением ждала момента, когда увижусь с Олегом. Мы встретились после лекций. Он, как всегда, с жадностью потянулся ко мне, но я решительно уклонилась от его ласк.

– Я хочу поговорить, Олег.

Он опешил, от него шли волны раздражения, однако ему удалось совладать с собой.

– Ну что ж, надо – значит надо, – сказал он, пожав плечами.

Мы отправились в кафе и уединились для беседы за самым дальним столиком.

Я смотрела на Олега, ловила каждый жест. Собран, деловит, холоден. Напряжён, но в меру, без лишней нервозности.

Часть 1. Глава 7

Жизнь моя стала похожа на спокойную реку – широкую и полноводную: я вновь отгородилась от внешнего мира, хотя мне это стоило больших усилий. Обретя спокойствие, радовалась чистоте, что снизошла на меня. Белые краски с тёплыми оттенками: нежный персик, кофе с молоком, пастельные штрихи – плыла в светло-ласковом мире и радовалась тихому счастью.

Училась, читала книги, углублялась в философские размышления. Спокойствие и умиротворение – глоток чистоты после вечной гонки и растерзанных чувств. По утрам меня тошнило, но чувствовала я себя хорошо. Часами бродила по квартире, прижимая ладонь к плоскому животу, и разговаривала, когда вслух, а когда и мысленно с нерождённым ещё малышом. Я была уверена: он слышит меня, ощущает радость, и нежность, которую я выплёскивала .щедро и безоглядно.

С Олегом часто сталкивалась в университете, и хотя сердце продолжало вздрагивать, стоило мне увидеть его хоть на мгновение, внешне я оставалась спокойна. Олег не преследовал меня, при встречах вел себя невозмутимо, лишь только насмешливая улыбка не покидала его глаз.

Как бы небрежно, будто случайно, он прикасался рукой то к рукаву моего платья, то к шее, убирая несуществующую прядь, то к кончикам пальцев. Я не могла скрыть дрожи, что охватывала меня при мимолётных знаках внимания. Его прикосновения жгли, волновали, тревожили и настораживали.

Я готовилась к штурму бесконечным приставаниям, изматывающим душу разговорам, постоянному пристальному вниманию. Но ничего этого не было, кроме мимолётных встреч. Смутно я осознавала, что это затишье перед бурей, но время шло, а ничего не происходило. Я потеряла бдительность и успокоилась.

День моего рождения отмечали тихо и скромно, с родителями и Наташей. Наслаждались, разговаривали с подругой, мечтали о будущем: ещё немного – и мы выпускники вуза.

Даже Наташе я не рассказала о беременности, хотя подруга знала о наших с Олегом отношениях. Мне нравилось, что Наташа принимает жизнь просто, не пытается что-то изменить или подправить. Она понимала мои переживания, но никогда не советовала сделать «правильно». Никто не ведал, как оно – правильно. Я знала: Наташа бы попыталась примириться с Олегом, будь она на моём месте.

Мы засиделись до позднего вечера, и я проводила её к троллейбусной остановке. Возвращаясь назад, вдыхала морозный воздух, тщетно пытаясь найти хоть одну звёздочку на затянутом тучами небе.

В подъезде, поднимаясь на свой этаж, я замерла на ступеньках, почувствовав чьё-то присутствие. Олег. Это его фигура маячила в лестничном пролёте. Внутри всё сжалось, а я смотрела и смотрела, не в силах оторвать взгляд от знакомых глаз.

Тихо. Очень тихо, словно мир на несколько секунд забыл, как дышать. А затем Олег шагнул навстречу и протянул букет роз.

– С днём рождения, моя хорошая, – его голос прозвучал хрипло и гулко, отразившись эхом от стен полутёмного подъезда.

Словно во сне, я взяла розы, а Олег, шагнув вперёд, обжёг мои губы жадным поцелуем.

Я затрепетала: волны возбуждения охватили тело, закачали мягко. Тьма закружилась и поплыла над головой неспешной спиралью, затягивая и ведя за собой.

Олег с трудом оторвался от моих губ, провёл пальцами по лицу, словно пытаясь запомнить каждую черту, и прошептал:

– Спокойной ночи, Марина.

Я, как загипнотизированная, смотрела ему вслед, и больше всего на свете хотелось крикнуть, позвать назад, ощутить его близость и силу. Но я молчала, судорожно вцепившись в букет, не чувствуя, как острые шипы вонзились в пальцы.

Когда оцепенение спало, я, тряхнув головой, быстро вошла в квартиру.

– Олег? – мама вопросительно посмотрела на цветы.

Я кивнула, боясь сказать хоть слово, чтобы не выдать себя дрожью в голосе.

– Может быть, ты зря упрямишься? – грусть и осторожность плескались в мамином вопросе. – Расскажи ему обо всём, и, как знать? Всё встанет на свои места, ты обретешь счастье, а ребёнок – отца.

– Не надо, мама, – попросила хрипло. Тело волновалось, а душа – нет. Она ведала точный ответ: – Я не хочу возвращаться назад. Чувствую: не стоит этого делать.

– Трудно с тобой, моя девочка, – вздохнула мама и, покачав головой, ушла в свою спальню.

Я поставила розы в вазу и ещё долго смотрела на исколотые пальцы, борясь с воспоминаниями. «Спокойной ночи»… Он знал, что мне не уснуть. Бродила по квартире, смотрела в окно, читала стихи. А тело горело, желая мужчину, которого отвергло моё сердце. Под утро удалось забыться коротким сном, в котором не пришли предсказания, а грезилось жаркое сплетение тел, губ, рук…

Проснулась я окончательно разбитой. Всё валилось из рук, я была бледна. Не могла ни есть, ни думать: меня накрыла тоска.

Долго стояла под душем, растерзанная и несчастная. В мозгу вдруг ярко вспыхнула картина первой ночи, проведённой мною с мужчиной. Моясь, я безотчётно погладила себя и. продолжала скользить пальцами по пылающей плоти, пока волны оргазма не сотрясли тело и не освободили от оков желания.

Из ванной я вышла спокойной и удовлетворённой. Мне не было стыдно за свершённое: я выиграла бой у собственной плоти, и плевать каким образом.

Часть 2. Глава 1

В пункт назначения я прибыла поздним утром. Меня встречал маленький патриархальный городишко с жёлтым обшарпанным вокзалом и стареньким железнодорожным мостом.

Нестерпимо ярко светило солнце, отражаясь в лужах недавно прошедшего дождя. Толстые и ленивые голуби важно вышагивали по асфальту, воркуя и любуясь своим отражением в воде. Я вдохнула полной грудью свежий воздух, ощущая запах влажной земли и зелени.

Шла медленно, разглядывая пейзажи и постройки, людей, что шли навстречу и улыбались. Смутно, где-то на уровне подсознания, показалось, что я когда-то жила здесь. Может быть, очень давно, в прошлой жизни, но это было. Трава, пробивающаяся сквозь бетонные плиты, одинокая афиша фильма, идущего в местном кинотеатре, люди, спешащие по своим делам. Была я, бредущая в поисках новой жизни.

Город, где жила Анастасия… Я готова полюбить его только за то, что этим воздухом дышал когда-то бесконечно дорогой мне человек, который понимал меня и дал так много.

Дом я нашла быстро, то ли руководствуясь интуицией, то ли следуя чётким указаниям отца. А может, помогло и то, и другое.

Он стоял на отшибе, словно сам по себе, смотрел на меня двумя небольшими окнами-глазами и выглядел одиноким, заброшенным, как древний старичок: сложенный из потемневшего от времени кирпича, с лучиками морщин-трещин по всему фасаду. Впереди – покосившийся забор, некогда окрашенный в зелёный цвет, а теперь облупившийся и трогательно-жалкий. Любому другому человеку домишко показался бы неказистым, перекошенным и просто-напросто убогим. Но только не мне.

В глубине двора при малейшем дуновении ветра сочно колыхался бурьян и заполонял собою каждый сантиметр земли. Чудилось: трава радуется тому, что живёт, дышит, зеленеет, но совершенно не понимает неизвестно откуда взявшейся свободы.

Я стояла как очарованная и не могла прикоснуться к калитке, испытывая странный, будоражащий кровь магнетизм, волнами окутавший меня с головы до пят. Раскачиваясь, словно в трансе, я простояла бы ещё очень долго, если бы не Антон. Он требовательно мяукнул хриплым басом, и я, вздрогнув, пришла в себя.

Сделав несколько шагов, решительно толкнула калитку, и она, скрипнув, легко открылась, словно приглашая войти. Когда я, наконец, одолела несколько ступенек крыльца, на меня навалилась невероятная усталость. От тяжёлого чемодана ныли руки, от ходьбы гудели ноги, горела стёртая пятка.

Я нащупала в кармане ключ и, не колеблясь, вставила его в замок. В голове шумело, а сердце выскакивало из груди от нахлынувших эмоций, но я не хотела разбираться в своих чувствах. Мне сейчас нужен только покой и отдых.

Дверь не поддавалась, пришлось налечь на неё плечом, чтобы открыть. Я затащила чемодан в коридор и, бросив его там, стремительно вошла в комнату, затем ещё в одну. Не разглядывала интерьер, не рассматривала детали. Всего лишь пыталась найти место для отдыха.

Наконец, взгляд остановился на широком диване. Я рухнула на него без сил и облегчённо вздохнула. Не знаю, что творилось со мной тогда: то ли я заснула моментально, то ли провалилась в глубокий обморок. Помню только прилив облегчения во всём теле и восхитительно-яркий свет, вспыхнувший в голове: «Дома!».

Проснулась далеко за полдень. В комнате царил полумрак, но из-за неплотно задвинутых штор вырывался солнечный луч и широкой полосой ложился на стену чуть выше моей головы. Чувствовала себя легко и спокойно: сон смыл тяжесть с души, словно выпустила из рук огромный камень, а теперь хотела летать, но пока что не могла – не выросли крылья.

Долго лежала, бездумно пересчитывая пылинки, что беззаботно кружились в солнечном луче. Антон тёплым комочком спал в ногах. И это было тоже приятно. Осторожно соскользнула с дивана, стараясь не потревожить его сна, и медленно подошла к окну.

Одёрнула тяжёлые шторы, захлебнулась бьющим в глаза солнцем и несколько минут стояла, согреваясь. Затем не спеша прошлась по всем комнатам, не пропуская взглядом ни единой вещи, детали, обстановки быта. Я притрагивалась руками ко множеству предметов, не замечая, что к пальцам пристаёт пыль.

Светлая кухонька с белыми кружевными занавесками на окнах – небольшая; но уютная: газовая плита, деревянный столик, навесные шкафчики. Проходная комнатка больше смахивала на библиотечный зал: от пола до пололка высились самодельные стеллажи, забитые книгами.

В крохотной спальне стояла большая железная кровать, доисторический шифоньер ручной работы и массивный стол с настольной лампой у окна.

В большой комнате, где я отдыхала, разместились потёртый кожаный диван, старинный комод с телевизором, два кресла, сервант с посудой, круглый стол, покрытый кружевной скатертью и старое пианино.

Тепло – вот что думала я, рассматривая своё наследство. Кругом пыль, но дом не казался вымершим или нежилым. Всё какое-то родное и близкое, и нет ощущения, что я здесь чужая. Нет неловкости или страха, какой бывает, когда попадаешь в чужие дома или квартиры.

Особенно тронула меня растительность на подоконниках и полках: зелено везде, во всех комнатах. Горшки с поддонами – может, потому большая часть растений не погибла. Первым делом я прошлась и полила каждый цветочек, оборвала сухие листья и завядшие стебли.

Рыхлила и пересаживала, проводила руками по зелёным побегам и думала: здесь душа Анастасии, частичка её доброго и щедрого сердца.

Часть 2. Глава 2

В город ворвался декабрь – слякотный, изматывающий, пасмурный. Постоянно выл ветер, моросил мелкий дождь, а потому не верилось, что пришла зима. Казалось, тёплая и ласковая почти по-летнему осень спохватилась, вспомнила о своих обязанностях и теперь никак не хотела уступать зиме, выплёскивая скверное настроение на ни в чём не повинных людей.

Лишь только по ночам приходил мороз и прятал землю под тонким ледяным панцирем. Наутро всё вокруг сверкало, как начищенное до блеска стекло, и деревья позванивали хрупкими веточками, превращёнными в хрустальные сталактиты. К обеду из-за туч выглядывало тусклое, холодное солнце, лёд таял, и дороги превращались в труднопроходимое вязкое месиво.

Перипетии природы нагоняли на меня странное тоскливое настроение. Вечерами, не зная, куда себя деть, я часами бесцельно бродила по комнатам, иногда читала, но большей частью прислушивалась к себе, чувствуя необыкновенную взволнованность. Сердце грохотало в груди, посылая по венам какие-то странные, судорожные импульсы.

Я не могла разобраться в себе, мерила шагами пространство, лихорадочно прикасаясь пальцами ко всему, до чего могла дотянуться. Именно тогда я нашла самоучитель французского языка и, не совсем понимая, что делаю, начала листать страницы. Наверное, со стороны это выглядело странно: растрёпанная девица бродит по комнатам с книгой в руках и бормочет какие-то непонятные фразы.

Даже по утрам, за завтраком, я прочитывала хотя бы страницу, рискуя опоздать на работу. Впрочем, я всегда успевала примчаться ровно за минуту до восьми часов, взмыленная и запыхавшаяся, отвечая бодрой улыбкой на суровый взгляд шефа.

До обеда я работала, а в обеденный перерыв продолжала листать самоучитель.

– Хм, французский, – прищёлкнул пальцами Юрий Владимирович, посмотрев на обложку книги, – И почему я не удивлён?

Я вздрогнула: может, шеф и топал как слон, но я настолько отрешилась, что не заметила его появление.

– Да вот, пытаюсь читать, – пробормотала, съеживаясь под его спокойно-невозмутимым взглядом.

– Ну, и как успехи?

Я неопределённо пожала плечами:

– Пока трудно сказать.

Юрий Владимирович помолчал, разглядывая меня как музейный экспонат, собрался уходить, а потом остановился.

– Поговорим? – произнёс коротко, но загадочно.

Я удивлённо вскинулась и отложила книгу.

– Я слушаю вас, Юрий Владимирович.

Он прошёлся по приёмной, безотчетно ероша безупречную причёску, затем остановился у окна, немного отодвинул тюль и, пристально вглядываясь в зимний пейзаж, заговорил:

– Удивляюсь я, Марина, что такая девушка, как ты, делает здесь. Когда брал тебя на работу, не ожидал ничего сверхъестественного и думал, что, в конце концов, уволю, как и двух твоих предшественниц. Думал, попробую, чёрт с ним. Я ведь не зря сразу сказал, что не сплю со своими секретаршами. Вы, молодые девушки, привыкли думать, что путь к успеху лежит через постель начальника.

Я протестующе подняла руку:

– Я никогда не давала повода думать так!

Юрий Владимирович резко обернулся и тяжело посмотрел на меня:

– Знаю. Теперь знаю. Но поначалу гадал: когда же ты, наконец, покажешь истинное лицо. Все эти месяцы напряжённо наблюдал за тобой. Милая, приветливая, исполнительная. Всегда вежливая и спокойная, словно сделанная изо льда. И такая же чистая, холодная и одинокая. Никогда не даёт повода для сплетен, измышлений и лишних разговоров. Ты даже представить не можешь, сколько глаз и языков ждут, когда же ты, наконец, оступишься или сделаешь что-то не так. Но, по-моему, ждут они напрасно. Ты очень похожа на свою бабушку.

– Вы тоже знали её? – тихо спросила, лишь бы что-то сказать: настолько поразила меня речь шефа.

Юрий Владимирович весело рассмеялся:

- Да кто же её не знал? Реликвию, символ, талисман нашего города. Многие думали, что она будет жить вечно, словно природа, воздух, земля. Но, в конце концов, нет ничего вечного. Анастасия Штейн умерла. Но, как оказалось, не совсем. Неожиданно, словно её продолжение, появилась ты.

Юрий Владимирович умолк и сделал несколько шагов по комнате. Я смотрела на него, силясь понять, что он хочет всем этим сказать.

– Я вас, кажется, не понимаю. Это плохо, что я похожа на Анастасию, или хорошо? И к чему весь этот разговор?

Шеф задумчиво посмотрел мне в глаза.

– Мне жаль тебя. Умна, интеллигентна и можешь достичь многого. Тебе только двадцать один, а ты хоронишь себя здесь. Что это? Затворничество в память о горячо любимой бабушке, или ты от чего-то сбежала, чтобы поразмыслить над жизнью?

Мне не понравились его слова.

– Юрий Владимирович, да вы философ, – пробормотала, выпрямляя спину. – Я тоже чего-то не пойму. Какой-то нездоровый интерес к моей довольно скромной персоне. Я в городе всего несколько месяцев. Не рано ли меня хоронить? Вы живёте здесь многие годы, работаете и, насколько мне известно, не собираетесь никуда уезжать. Неужели все горожане совершают подвиг?