Невинная для Демона

Глава 1

ЛИЛИЯ

Мысль грохочет в голове, как набат: я опаздываю.

Мраморные ступени главного корпуса мелькают под ногами. Сердце — колотится в горле. Рюкзак бьёт по пояснице в такт бешеному ритму. Поворот, и я врезаюсь.

Не во что-то. В кого-то.

Удар плечом отзывается короткой, яркой болью. Но ни звука не издаю. Книги, тетради и блокнот с глухим шлепком разлетаются по глянцевому полу.

— Извини! — выдыхаю я, и по щекам сразу заливается стыд.

Быстро опускаюсь на колени, пальцы лихорадочно хватают книги. Тянусь за последней, но её уже поднимают.

Передо мной на корточках сидит парень. У него в руках — мой потрёпанный сборник любовной лирики. Пальцы, обвивающие корешок, — длинные, ухоженные, с серебряным кольцом-черепом на одном из них. Незнакомец не помогает. Он изучает.

Тёмные глаза, цвета промокшей после ливня земли, медленно проходятся по строчкам. И на его губах расцветает улыбка. Не добрая. Невесёлая. Холодная, как лезвие, — улыбка того, кто только что нашёл неопровержимое доказательство чужой глупости.

По одной этой улыбке я всё понимаю.

Этот человек не верит. Ни в любовь, которую воспевают эти стихи, ни в нежность, ни в то тихое пламя, что греет меня изнутри. Он ненавидит это. Всей своей сутью.

— Не трать время на этот бред, малыш, — неожиданно говорит.

Голос — низкий, хрипловатый. Проникает под кожу, оставляя за собой мурашки.

Он захлопывает книгу одним резким движением. Только теперь я вижу его полностью: резкие скулы, будто высеченные из камня, и глаза… слишком тёмные, пугающе бездонные. В них не отражается свет — они его поглощают, оставаясь внутри пустыми. От него исходит плотная, давящая аура. Дышать становится труднее.

Парень определённо опасен. И… чертовски притягателен. Аж пульс убыстряется от совершенства черт и статности фигуры.

— Любви не существует, — бросает незнакомец отрывисто, протягивая книгу двумя пальцами, словно держит нечто заразное.

Я забираю её, прижимаю к груди.

— Существует, — мой голос звучит тише, чем хотелось бы. — Весь мир на ней и держится.

И, преодолевая ком в горле, я улыбаюсь. Стараюсь, чтобы улыбка была лёгкой, солнечной. Как учила мама: «Свети, Лиля. Особенно когда страшно».

Его бровь едва вздрагивает. В глазах вспыхивает интерес, как у хищника, учуявшего дичь.

— Приведи хоть один пример, — тянет лениво, но в черноте сверкает азарт.

Мой взгляд сам, против воли, скользит к шее парня. Из-под расстёгнутого ворота чёрной рубашки выглядывает татуировка. Алая роза, обвитая ядовитой змеёй. Её клыки в миллиметрах от самого нежного лепестка.

— Материнская любовь, — мой голос звучит чётче, ведь это святое. — Она безусловная. Искренняя. С неё всё начинается.

Он поднимается с корточек одним плавным движением. Из его груди вырывается смех. Самая настоящая издёвка.

— Заблуждение, — ухмылка не сходит с красивого лица. — Есть только любовь к себе. Эгоизм. Всё остальное — сказки для наивных девочек, которые боятся правды.

Он стоит надо мной, и тень незнакомца накрывает меня целиком. Я всё ещё на коленях. И это унизительно. Заставляю себя подняться.

— Жаль, что ты так думаешь, — шепчу, глядя прямо в эти поглощающие свет глаза. — Без любви жизнь… пустая. Как красивый сосуд без воды.

Он замирает. На долю секунды в его взгляде вспыхивает что-то дикое — будто я ткнула пальцем в открытую рану. Но оно гаснет быстрее, чем я успеваю понять.

— Когда-нибудь сама поймёшь, — разворачивается и уходит.

Я смотрю ему вслед. Он идёт неспешно, но так, будто рассекает толпу. Мышцы спины под тонкой тканью играют при каждом шаге — плавно, мощно. Студенты на его пути инстинктивно расступаются. Девушки опускают глаза. Этот парень — воплощение той опасности, которую чувствуешь кожей.

СОБРАНИЕ.

Мысль обжигает, как удар тока. Хватаю оставшиеся книги и пулей несусь к актовому залу. Тяжёлая дверь со скрипом поддаётся. Проскальзываю внутрь, на цыпочках пробираюсь к единственному свободному месту в первом ряду.

Ректор, высокий и сухопарый, с ледяным взглядом за очками, прерывает речь.

— Как вас зовут? — спрашивает Станислав Владимирович.

— М-меня? — глотаю воздух. Уши горят.

— Да, вас. Опоздавшую.

— Лилия Лунина, — произношу неуверенно, будто это не моё имя.

— В этот раз прощается вам, Лунина, — говорит мужчина, но в тоне нет ни капли прощения. — Дисциплина — основа всего.

Киваю, желая провалиться сквозь землю.

— Постойте! — прищуривается, — Вы, та самая Лунина, победительница творческого конкурса «Новое видение»?

Сотня глаз впивается в меня.

— Да, — отвечаю и улыбаюсь, хотя внутри всё сжимается.

— Прекрасно! Рад видеть талант в наших стенах, — кивает мужчина, и в его голосе на секунду пробивается что-то похожее на тепло. Он нажимает на планшет. На гигантском экране позади него загорается изображение.

Моя картина.

Молодая мать, уставшая, но бесконечно счастливая, прижимает к груди спящего младенца. Свет из окна окутывает их мягким, тёплым сиянием. В ней — вся моя вера. Всё, во что я верю.

И этот свет, это тепло — словно пресекает знакомый насмешливый смех.

Холодный. Как удар хлыста.

Я оборачиваюсь.

В третьем ряду, развалившись на стуле, сидит он. Те самые чёрные глаза смотрят не на экран. На меня. В них — дикое, почти ликующее веселье.

— Дамьен Чернышевский, что вас так развеселило? — тон ректора становится металлическим.

Теперь у незнакомца есть имя. Оно падает в тишину, как камень в воду.

— Картина, — отвечает он небрежно. Его хриплый голос заполняет зал. — Здесь не нужны познания в искусстве. Нужны глаза. И мозг.

Поднимается. Все головы поворачиваются к нему.

— Композиция — банальный «треугольник». Цвета — пастель, разбавленная молоком. Ни тени сомнения. Мазки… старательные. Ученические. — каждое слово точный, отточенный удар. — Это не искусство. Это конфетная обёртка.