Невинная для Демона

Глава 1

ЛИЛИЯ

Мысль грохочет в голове, как набат: я опаздываю.

Мраморные ступени главного корпуса мелькают под ногами. Сердце — колотится в горле. Рюкзак бьёт по пояснице в такт бешеному ритму. Поворот, и я врезаюсь.

Не во что-то. В кого-то.

Удар плечом отзывается короткой, яркой болью. Но ни звука не издаю. Книги, тетради и блокнот с глухим шлепком разлетаются по глянцевому полу.

— Извини! — выдыхаю я, и по щекам сразу заливается стыд.

Быстро опускаюсь на колени, пальцы лихорадочно хватают книги. Тянусь за последней, но её уже поднимают.

Передо мной на корточках сидит парень. У него в руках — мой потрёпанный сборник любовной лирики. Пальцы, обвивающие корешок, — длинные, ухоженные, с серебряным кольцом-черепом на одном из них. Незнакомец не помогает. Он изучает.

Тёмные глаза, цвета промокшей после ливня земли, медленно проходятся по строчкам. И на его губах расцветает улыбка. Не добрая. Невесёлая. Холодная, как лезвие, — улыбка того, кто только что нашёл неопровержимое доказательство чужой глупости.

По одной этой улыбке я всё понимаю.

Этот человек не верит. Ни в любовь, которую воспевают эти стихи, ни в нежность, ни в то тихое пламя, что греет меня изнутри. Он ненавидит это. Всей своей сутью.

— Не трать время на этот бред, малыш, — неожиданно говорит.

Голос — низкий, хрипловатый. Проникает под кожу, оставляя за собой мурашки.

Он захлопывает книгу одним резким движением. Только теперь я вижу его полностью: резкие скулы, будто высеченные из камня, и глаза… слишком тёмные, пугающе бездонные. В них не отражается свет — они его поглощают, оставаясь внутри пустыми. От него исходит плотная, давящая аура. Дышать становится труднее.

Парень определённо опасен. И… чертовски притягателен. Аж пульс убыстряется от совершенства черт и статности фигуры.

— Любви не существует, — бросает незнакомец отрывисто, протягивая книгу двумя пальцами, словно держит нечто заразное.

Я забираю её, прижимаю к груди.

— Существует, — мой голос звучит тише, чем хотелось бы. — Весь мир на ней и держится.

И, преодолевая ком в горле, я улыбаюсь. Стараюсь, чтобы улыбка была лёгкой, солнечной. Как учила мама: «Свети, Лиля. Особенно когда страшно».

Его бровь едва вздрагивает. В глазах вспыхивает интерес, как у хищника, учуявшего дичь.

— Приведи хоть один пример, — тянет лениво, но в черноте сверкает азарт.

Мой взгляд сам, против воли, скользит к шее парня. Из-под расстёгнутого ворота чёрной рубашки выглядывает татуировка. Алая роза, обвитая ядовитой змеёй. Её клыки в миллиметрах от самого нежного лепестка.

— Материнская любовь, — мой голос звучит чётче, ведь это святое. — Она безусловная. Искренняя. С неё всё начинается.

Он поднимается с корточек одним плавным движением. Из его груди вырывается смех. Самая настоящая издёвка.

— Заблуждение, — ухмылка не сходит с красивого лица. — Есть только любовь к себе. Эгоизм. Всё остальное — сказки для наивных девочек, которые боятся правды.

Он стоит надо мной, и тень незнакомца накрывает меня целиком. Я всё ещё на коленях. И это унизительно. Заставляю себя подняться.

— Жаль, что ты так думаешь, — шепчу, глядя прямо в эти поглощающие свет глаза. — Без любви жизнь… пустая. Как красивый сосуд без воды.

Он замирает. На долю секунды в его взгляде вспыхивает что-то дикое — будто я ткнула пальцем в открытую рану. Но оно гаснет быстрее, чем я успеваю понять.

— Когда-нибудь сама поймёшь, — разворачивается и уходит.

Я смотрю ему вслед. Он идёт неспешно, но так, будто рассекает толпу. Мышцы спины под тонкой тканью играют при каждом шаге — плавно, мощно. Студенты на его пути инстинктивно расступаются. Девушки опускают глаза. Этот парень — воплощение той опасности, которую чувствуешь кожей.

СОБРАНИЕ.

Мысль обжигает, как удар тока. Хватаю оставшиеся книги и пулей несусь к актовому залу. Тяжёлая дверь со скрипом поддаётся. Проскальзываю внутрь, на цыпочках пробираюсь к единственному свободному месту в первом ряду.

Ректор, высокий и сухопарый, с ледяным взглядом за очками, прерывает речь.

— Как вас зовут? — спрашивает Станислав Владимирович.

— М-меня? — глотаю воздух. Уши горят.

— Да, вас. Опоздавшую.

— Лилия Лунина, — произношу неуверенно, будто это не моё имя.

— В этот раз прощается вам, Лунина, — говорит мужчина, но в тоне нет ни капли прощения. — Дисциплина — основа всего.

Киваю, желая провалиться сквозь землю.

— Постойте! — прищуривается, — Вы, та самая Лунина, победительница творческого конкурса «Новое видение»?

Сотня глаз впивается в меня.

— Да, — отвечаю и улыбаюсь, хотя внутри всё сжимается.

— Прекрасно! Рад видеть талант в наших стенах, — кивает мужчина, и в его голосе на секунду пробивается что-то похожее на тепло. Он нажимает на планшет. На гигантском экране позади него загорается изображение.

Моя картина.

Молодая мать, уставшая, но бесконечно счастливая, прижимает к груди спящего младенца. Свет из окна окутывает их мягким, тёплым сиянием. В ней — вся моя вера. Всё, во что я верю.

И этот свет, это тепло — словно пресекает знакомый насмешливый смех.

Холодный. Как удар хлыста.

Я оборачиваюсь.

В третьем ряду, развалившись на стуле, сидит он. Те самые чёрные глаза смотрят не на экран. На меня. В них — дикое, почти ликующее веселье.

— Дамьен Чернышевский, что вас так развеселило? — тон ректора становится металлическим.

Теперь у незнакомца есть имя. Оно падает в тишину, как камень в воду.

— Картина, — отвечает он небрежно. Его хриплый голос заполняет зал. — Здесь не нужны познания в искусстве. Нужны глаза. И мозг.

Поднимается. Все головы поворачиваются к нему.

— Композиция — банальный «треугольник». Цвета — пастель, разбавленная молоком. Ни тени сомнения. Мазки… старательные. Ученические. — каждое слово точный, отточенный удар. — Это не искусство. Это конфетная обёртка.

Глава 2

ДАМЬЕН

Голос ректора гудит где-то на фоне, ровный, методичный и невыносимо скучный, как жужжание большой мухи. Я сижу, откинувшись на стул, поза — картина показного расслабления. Но внутри — всё иначе. Каждое моё напряжение — это стальная, туго сжатая пружина, готовая сорваться. Я не слышу ни слова про «новые модули». В ушах, в такт яростному пульсу, бьётся только её голос. Её тихий, наглый голос. Намёк, что у меня внутри пустота.

Подлокотник под моими пальцами издаёт тонкий, жалобный треск, будто вот-вот сломается.

— Ты аж скрипишь, Дамьен.

Ровный, спокойный голос Виктора прорезал мычание ректора. Брат сидит слева, листает программу с видом человека, изучающего бухгалтерский отчёт. Но я чувствую его внимание — острое, как скальпель.

Справа Макс не шевелится. Но я ощущаю взгляд — тяжёлый, понимающий, проникающий куда глубже, чем хотелось бы. Видящий меня насквозь.

Я медленно, с едва сдерживаемой яростью, поворачиваю голову. На моих губах расцветает не улыбка. Это — оскал. Звериный, злой.

— Эта новенькая… Лунина, — мой голос — низкое шипение, предназначенное только для нас троих. — У неё есть блокнот. Розовый. С дурацким, дешёвым замочком в виде сердца.

Смотрю прямо на Вика, и в моих глазах, я знаю, вспыхивают холодные, острые искры. Адреналин и злорадство.

— Он раскрылся, когда она всё своё дерьмо по полу рассыпала. Глаза зацепились. И знаешь, что там было, братец? — делаю паузу, наслаждаясь напряжением, которое создал. — «Храню себя для него. Для единственного. Для настоящей любви». Курсив. Идиотский курсив. И сердечки. Весь этот сахарный, приторный бред, от которого сводит зубы.

Виктор фыркает — короткий, скептический звук. Но голубой взгляд тут же становится аналитическим. Макс молча сжимает челюсть, и жилка на его виске пульсирует.

— И что? — брат разводит руками. — Мечтательная дура с синдромом принцессы. Таких тысячи.

— Нет, — качаю головой, и мой голос становится вкрадчивым, опасным. — Не «что». А «как». Как она посмотрела на меня. Как заявила, что в моей душе пустота. Что у меня нет внутри света, — последнее слово выплёвываю, словно это брань. Оно обжигает язык. — Эта… недотрога, считает, что может судить. Считает, что её розовые сказки дают ей право ставить мне диагноз. Мне. МНЕ!

Наклоняюсь ближе к братьям, создавая зловещий круг.

— Хочу эту сказку. Хочу Лилию полностью. Сначала влюблю в себя. Заставлю поверить, что я и есть её «единственный». Принц из грёз. Потом возьму всё, что она так бережно «хранит» и… — в голосе чистое, неразбавленное сладострастие. — И разобью розовый мирок этой девчонки вдребезги. Покажу, во что на самом деле превращается «настоящая любовь», когда с неё срывают все иллюзии. Опущу с облаков прямиком в грязь. И заставлю Лунину эту грязь полюбить. Хотя бы на секунду. До того как она поймёт, что это конец.

В зале кто-то в другом ряду неудачно хихикает. Я перевожу в ту сторону взгляд, полный такой немой, животной ярости, что смех моментально обрывается, словно перерезанный ножницами.

Вик изучающе смотрит на меня, приподнимая бровь.

— Ты же не веришь в любовь, Дамьен. Во всякую эту… фигню.

Издаю короткий, резкий звук — не смех, а отрывистый выдох презрения.

— Я верю в физиологию, брат. В химию. В похоть, которую такие вот невинные особы по неопытности путают с любовью, — откидываюсь на спинку стула, разваливаюсь, демонстрируя полную, хищную уверенность. — Такое «чувство» живёт ровно до первого раза. Или до второго. Ну ладно, до третьего. Затем наступает привычка. Скука. И человек уже ищет того, кто снова заставит гормоны скакать. — я обвожу взглядом зал, полный студентов. — Сколько пар вокруг нас сейчас? А сколько из них разбегутся к концу года? Потому что «влечение» кончилось. Потому что «любовь» оказалась всего лишь иллюзией.

Макс наконец вступает в разговор:

— Она задела тебя за живое этой фразой. И теперь ты хочешь её уничтожить.

Каменею. На секунду внутри вспыхивает что-то подлинное — обожжённая боль, старая, знакомая, как шрам. Но я моментально давлю её, превращая в топливо. В бензин для костра, на котором сожгу веру Лилии.

— Она не задела, — поправляю ледяным тоном, глядя куда-то сквозь брата. — А обозначила мишень. И я просто принимаю вызов. Охота начинается. И трофей будет восхитителен.

Смотрю вперёд, на ректора, но не вижу его. Я вижу её. Лунину. Её светлые волосы, изящную спину, очерченные ключицы. И уже вижу, как эти доверчивые глаза наполняются сначала настороженностью, потом интересом, потом обожанием. А дальше… болью. Растерянностью. Ужасом. И от этой картины по моему телу разливается тёплое, тёмное, пьянящее предвкушение.

Я уже почти чувствую вкус её падения на своём языке. Горьковатый. Сладкий. Идеальный коктейль. Её слёзы будут иметь вкус соли и разочарования. И я их отведаю.

Новенькая думает, что свет сильнее? Что её чистота — это щит? Я покажу ей, что это просто мыльный пузырь. Подберусь к ней поближе, проберусь под кожу, в самые дальние уголки души Лилии, а потом выжгу их дотла.

Мой взгляд переводится на рыжую девчонку, сидящую рядом с ней. Симпатичное лицо, любопытный взгляд. Идеальный мост. В голове мгновенно складывается план, чёткий и ясный, как прицельная сетка. Первый шаг. А второй — контроль над каждым вдохом и выдохом Луниной.

«Держись, девочка,» — мысленно обращаюсь к Лилии, и на моих губах расплывается широкая, настоящая улыбка. — «Будет очень, очень больно.»

Внезапный звонок режет воздух, но для меня он звучит как стартовый выстрел.

Глава 3

ЛИЛИЯ

Собрание заканчивается. Ректор произносит последние слова, но я не слышу, потому что чувствую на себе взгляд.

Пристальный. Прожигающий кожу на моей левой щеке, будто раскалённым металлом.

Я знаю, откуда он. С третьего ряда. Но не поворачиваюсь. Всё моё существо сосредоточено на спине ректора, на складках его серого пиджака — только бы не туда. Только бы не встретиться с ним глазами. Делаю вид, что поглощена, даже киваю пару раз, будто ловлю каждое мудрое слово. А внутри — один сплошной, тугой, трепещущий комок страха.

Наконец, Станислав Владимирович отпускает нас. Зал взрывается грохотом стульев, говором, смешками. Студенты плотным потоком движутся к выходу. Я задерживаюсь, притворяюсь, что копаюсь в рюкзаке. «Господи, только бы он ушёл первым. Только бы не подошёл».

— Привет.

Я вздрагиваю. Рядом стоит та самая рыжая девушка с россыпью веснушек щеках. Она улыбается, но в её зелёных глазах нет и капли веселья — только неподдельная тревога.

— Меня зовут Инга, — протягивает руку.

Я, почти на автомате, пожимаю её. Ладонь тёплая, хватка уверенная.

— Лилия.

— Знаю, слышала, — кивает, взгляд девушки скользит по почти опустевшему залу. Она понижает голос до доверительного шёпота. — Слушай, Лиля… это ты зря ляпнула такое Чернышевскому. Ты этими словами нажила себе страшнейшего врага.

Она делает паузу, давая словам врезаться в моё сознание, словно гвозди.

— Братья Чернышевские тут правят. Как короли. Здесь своя иерархия. И они — на самой вершине. Ты же видела, даже ректор ему не перечил, просто слушал, что говорит Дамьен. С ними препираться — себе дороже. Их все боятся. Буквально все.

Мне становится холодно. Инга сообщает это без пафоса, без эмоций. Просто констатация страшного факта, как прогноз погоды про ураган.

— Девчонки, понятное дело, тянутся. Внешность… ну ты сама видела, — кидает короткий взгляд в сторону третьего ряда. — И эта… манящая дикость. Харизма. Все трое — очень, ну очень привлекательные. Но это не значит, что они доступны.

Рыжая перечисляет, загибая пальцы:

— Дамьен. Брюнет, чёрные глаза. Тату на шее — «роза, обвитая змёй». Его прозвище — Демон.

— Второй Виктор, все зовут Вик. Тоже брюнет, но глаза… ледяные, голубые. На шее — волк. Кличут — Монстр.

— Максимилиан. Или же Макс. Блондин, глаза синие. «Обаятельный мерзавец». На шее — два китайских дракона.

С каждым новым словом комок страха в моей груди обрастает новой, ледяной коркой. Эти трое словно не люди, а мифические существа из страшной сказки. И я только что плюнула в лицо самому главному из них.

— Многие пытаются сблизиться с ними, чтобы братья взяли их под крыло, — продолжает девушка, понижая голос ещё больше. — Но они самодостаточные. Им достаточно друг друга. Троица — не разлей вода. Никого к себе не подпускают.

Она глядит на меня прямо, безжалостно честно.

— И это ещё не всё. Их отец — главный спонсор этого универа. Вливает сюда бешеные деньги. Им всё можно. Всё.

Слово «всё» виснет в воздухе между нами, наполненное тяжёлыми, невысказанными возможностями. У меня слегка подкашиваются ноги. Я не просто нахамила красивому, дерзкому парню, а публично оскорбила местного князя. В его же княжестве. Где слово Чернышевских — закон.

— Спасибо, что предупредила, — выдавливаю из себя.

— Да не за что. Просто… будь осторожна. Серьёзно.

Мы выходим в коридор. Меня захлёстывает волна шума, гомона, движения. И я сразу вижу их.

Они идут навстречу, неторопливо, занимая собой всё пространство широкого, светлого коридора.

Толпа студентов перед ними не просто расступается — она образует живой, почтительный, почти подобострастный коридор. Братья не требуют этого — это происходит само собой, как закон природы.

В центре — Дамьен. Он идёт, чуть впереди братьев, его осанка — немой вызов всему миру. Чёрная рубашка, чёрные волосы, взгляд, устремлённый сквозь толпу, будто она для него — просто пейзаж, фон. Та самая змея с розой на шее, будто пульсирует на его коже.

Слева от него — Виктор. Высокий, с холодным, отстранённым выражением на резком, красивом лице. Его голубые глаза, как озёрная вода в декабре, бегло скользят по окружающим, никого не видя. Татуировка волка на шее выглядит как готовый к прыжку силуэт.

Справа — Максимилиан. Светловолосый контраст в этой тёмной триаде. Он улыбается, но улыбка не достигает синих глаз. Она какая-то отточенная. Играющая. Два дракона на шее кажутся живыми, готовыми вырваться на волю, и сжечь всех вокруг.

Они не просто идут, а владеют пространством. Аура непререкаемой силы и полного, тотального безразличия исходит от них волнами, заставляя воздух вибрировать.

Я застываю, прижавшись к холодной стене, стараясь стать частью штукатурки.

Дамьен проходит мимо. Не поворачивает головы. Не смотрит. Я делаю крошечный, невольный выдох облегчения. Может, пронесло…

И в этот момент он останавливается.

Ровно посреди созданного для него коридора. Без видимой причины. Вик и Макс мгновенно замирают по бокам, как верные тени. Весь шумный поток студентов затихает. Наступает звенящая тишина.

Дамьен медленно, слишком медленно, поворачивает голову. Его чёрные глаза, пустые и всевидящие, находят меня у стены. В них нет той ярости, что была в зале. Есть холодное любопытство. И оно в тысячу раз страшнее.

— Лунина.

Одно слово. Голос пробирает до костей. Он не кричит. Не повышает тона. Но это слово пробивает наступившую тишину, как ледяная игла, и вонзается прямо в мой позвоночник. Я чувствую, как по спине бежит противная дрожь, сковывая мышцы.

Он делает шаг навстречу. Один, потом второй, третий. Толпа окончательно стихает, образуя вокруг нас круг. Все вылупились, ждут. Я чувствую на себе десятки глаз — любопытных, испуганных, злорадных.

Чернышевский останавливается так близко, что я снова чувствую тот же горьковатый, пьянящий запах — одеколон, что-то дикое с острыми нотками. Вижу каждую деталь его лица вблизи: тонкий белый шрам над бровью, которую он чуть приподнял, насмешливую складку у губ.

Глава 4

ДАМЬЕН

Между лекциями в моей голове стучит чёткий, холодный ритм плана. Первый ход. Нужна рыжая. Та, что сидела рядом с ней. Она — идеальный рычаг.

Я отсылаю смс двум своим шестёркам, которые за мои деньги и статус готовы на всё. Текст лаконичен: «Найдите рыжую из актового зала, сидела рядом с Луниной. Приведите в 203-ю. Сейчас.»

Пустая аудитория пахнет мелом и пылью. Я сижу на краю преподавательского стола, одна нога на полу, другая качается в такт моему нетерпению. Смотрю в окно, но не вижу ничего. В голове уже прокручивается сцена того, что ещё не произошло: музыка, темнота, клуб, моя территория. Растерянное лицо Лилии в неоновом свете.

Дверь скрипит. Мои люди почти вталкивают внутрь испуганную рыжулю. Она пытается выглядеть дерзкой, но её глаза скачут от меня к дверям, потом обратно ко мне. В них читается животный страх, приправленный любопытством.

— Закройте дверь снаружи. И не впускайте никого, — говорю я, не глядя на своих подручных.

Дверь захлопывается.

Я медленно сползаю со стола и делаю шаг к ней. Она отступает, упираясь спиной в стену.

— Ты кое-что для меня должна сделать.

— Меня зовут Инга Сорокина, — зачем-то сообщает.

— Без разницы, — отрезаю. Мой голос звучит ровно, без эмоций. Я останавливаюсь в метре от неё. Этого расстояния достаточно, чтобы она почувствовала моё превосходство, мой холод. — В субботу. Клуб «Пульс». Ты приводишь туда Лунину.

Инга широко раскрывает глаза. Страх на секунду сменяется недоумением.

— Это невозможно, — выдыхает девчонка. — Лилия не из таких. Я уже приглашала погулять со мной после занятий, она отказалась. Клубы, тусовки… её это не интересует. Только учёба и картины.

Я смотрю на Сорокину, как на забавное, но глупое насекомое.

— Ты не поняла, — произношу тихо. Уверен, в моих глазах вспыхивает та самая опасная искра, от которой кровь стынет в жилах. — Я не спрашиваю, возможно это или нет. Я говорю, что это будет. Ты приведёшь её. Любой ценой. Придумай что угодно. День рождения, встреча первокурсников, благотворительный сбор… Мне плевать. Но она должна быть там.

Я вижу, как рыжая сглатывает, как её пальцы судорожно сжимают ремешок рюкзака.

Инга поднимает на меня глаза, и страх в них уже борется с амбицией.

— А… а что мне за это будет? — спрашивает, и её голос дрожит не только от испуга.

Уголок моих губ медленно ползёт вверх. Я делаю вид, что обдумываю. Затем пожимаю плечами, с преувеличенной небрежностью.

— Позволю прийти ко мне. Ночью. И… приласкать, — произношу лениво, смотрю прямо на неё и вижу, как зрачки Сорокиной расширяются, как дыхание сбивается, как по симпатичному лицу разливается густой, алый румянец. Голод легко читается в её взгляде. Голод по мне, по моему вниманию, по возможности прикоснуться, по статусу быть «избранной», даже на одну ночь. Это идеально работает.

Инга замирает, целый спектр эмоций отражается на лице девчонки — сомнение, стыд, и, наконец, торжествующая, жадная решимость. Уже представляет это. Все детали. И теперь она сделает всё. Всё, что я скажу. Голод делает людей послушными. Это отвратительно. И именно поэтому эффективно.

— Хорошо, — выдыхает, и в интонации распознаётся азарт. — Я приведу Лунину.

— Хорошая девочка, — хвалю без тени одобрения. Поворачиваюсь к двери спиной, ясно давая понять, что разговор окончен.

Сорокина выходит из аудитории, а я чувствую тёмное, разливающеся по венам удовлетворение. Всё складывается. Симпатичная игрушка сама ляжет в мою постель, развлечёт, выполняя все мои грязные прихоти, а заодно приведёт на мою территорию главный приз — наивную Лунину. Там, в «Пульсе», в моём клубе под грохот басов и в полумраке, где моё слово — закон, я начну свою игру. Ещё ни одна не устояла перед моим обаянием, когда включаю его на полную мощность. Она не станет исключением. Уверенность бьёт из меня ключом, горячая и пьянящая.

Я выхожу на улицу через боковой выход. Яркое солнце заставляет меня на секунду сощуриться. Там, у стены, меня уже ждут братья.

Собираюсь что-то сказать, но моё периферическое зрение цепляется за движение напротив. У старого корпуса, на корточках, сидит Лилия. В своём дурацком белом платье. И гладит какого-то грязного, жалкого котёнка.

Потом она поднимает его, прижимает к груди, и её лицо озаряется улыбкой. Широкой, искренней, солнечной, от которой щемит где-то в груди. Всё в ней в этот момент — свет, чистота, глупое, безусловное добро.

И меня пронзает сразу два чувства, острых и взаимоисключающих. Дикое желание стереть эту улыбку с её лица. Разбить, испачкать, заставить заплакать. И одновременно — странная, извращённая жажда стать причиной этой улыбки. Чтобы она так смотрела на меня. Чтобы этот свет был обращён ко мне.

— Боже, она и котят любит, — произношу вслух, голос звучит странно — с насмешкой, но и с чем-то ещё. Братья молча следят за моим взглядом. — Она клише на клише.

Меня передёргивает от этой картинки. От её светлых волос, переливающихся на солнце, от янтарных глаз, полных глупого умиления, от того, как новенькая смешно морщит нос, касаясь им мокрого носика котёнка. Лилия выглядит как рекламный плакат.

«Похоже, она заберёт его домой,» — проносится у меня в голове с презрением.

И тут я слышу её голос, звонкий, полный тепла:

— Не переживай, малыш! Я заберу тебя. У меня дома тепло и вкусно кормят!

Прижимает котёнка к щеке, и это движение такое нежное, очень милое.

Я стою и медленно качаю головой. Предсказуемая. Наивная. Сентиментальная дура. Совратить её будет несложно. План в моей голове кажется железобетонным.

Поворачиваюсь к Вику и Максу, снова наполняясь холодной уверенностью.

— В субботу, «Пульс». Рыжая приведёт девчонку, — в груди пульсирует предвкушение охоты.

Но где-то на самом дне, глубоко под слоями цинизма, щемящее эхо от той улыбки, похожей на солнечный свет, ещё не совсем угасло. И это бесит меня больше всего.

Глава 5

ЛИЛИЯ

Все будние дни я выстраиваю маршруты. Главный коридор? Только если там давка. Лестница в старом корпусе? Дольше, но безопаснее. Моё боковое зрение теперь работает на пределе: чуть мелькнул чёрный цвет в толпе — я уже сворачиваю в ближайший проём, будто спасаясь от удара.

Я — мышь в лабиринте, где главный кот — Дамьен Чернышевский. И я слишком хорошо знаю, что стоит ему захотеть — он меня настигнет.

А Инга не даёт покоя. Она преследует меня, приглашая в клуб.

— Лиля, все идут! Наша группа. Ты что, нас обидеть хочешь?

Не оставляет в покое в столовой, в библиотеке, следует до самой двери моей комнаты в общежитии, как навязчивая мелодия, от которой невозможно отмахнуться.

— Ну пару часов! Потанцуем, пообщаемся, и домой!

Я отмахиваюсь, но жест выходит вялым, почти виноватым. У меня есть новая картина. Идея родилась в ту же ночь, после его слов, и жжёт изнутри, как незаживающий ожог. Это будет не нежность. Это будет сила. Сила матери, закрывающей дитя от бури за окном. Густые, смелые мазки, тёмные тона, свет только на лице ребёнка. Я хочу это нарисовать. Хочу это вытащить из себя, выдавить на холст. Хочу доказать… нет, не ему. Себе.

Но Сорокина обижается. Перестаёт болтать на парах, отворачивается, когда я сажусь рядом, будто между нами выросла прозрачная, но ледяная перегородка. Эта стена от единственного человека, который со мной заговорил, давит сильнее любых уговоров и страхов. Я чувствую себя предательницей.

— Ладно, — сдаюсь в четверг утром, ощущая, как внутри что-то с треском ломается.

Лицо Инги озаряется такой ликующей победой, что мне становится не по себе, будто я только что подписала контракт, не прочитав мелкий шрифт.

— Я приду. Но ненадолго.

— Конечно! — почти визжит она, хватая меня за руку. — Обещаю, тебе понравится!

А по дороге домой меня накрывает новая волна паники, липкой и удушающей. Во что одеться? Мой гардероб — это удобные платья, джинсы, свитера. Вещи для учёбы, для прогулок, для души. Не для клубов, где царит особая, тёмная и дорогая эстетика.

У меня ничего такого нет. Мысль, что я приду туда «белой вороной», в своём простом платье, заставляет всё внутри болезненно сжиматься. Хочется развернуться и отменить всё прямо сейчас. Но отступать поздно. Сорокина так обрадовалась. Чересчур, словно выиграла в лотерее. Этого немного настораживает. А я уже сказала «да».

Пятничная пара заканчивается. Измотанная неделей бегства и постоянной внутренней дрожью, выхожу в коридор, опустив голову, будто так меня не заметят, и почти сразу врезаюсь во что-то твёрдое.

Но книги не падают. Кто-то ловко и крепко придерживает меня за плечи, не давая отшатнуться. И аромат… острый, как красный жгучий перец. Он накрывает мгновенно. Я узнаю его сразу. Сердце делает болезненный кувырок где-то в районе горла, сбиваясь с привычного ритма.

Медленно поднимаю голову. Мне приходится запрокинуть её довольно сильно, и от этого я чувствую себя особенно маленькой и уязвимой. Он такой высокий. Солнечный свет из окна позади него создаёт нимб вокруг чёрных волос, а лицо остаётся в тени, отчего выражение кажется угрожающим. В этих чёрных омутах вспыхивают маленькие, хищные огоньки. И губы Чернышевского растягиваются в улыбке. Не холодной, как тогда. В заинтересованной. Почти тёплой. Но от этого легче не становится.

— Лунина. Вечно куда-то мчишься, — говорит обыденно. Слишком спокойно, будто мы старые знакомые, а не жертва и тот, от кого она бегает.

Я молчу, застыв. Его пальцы всё ещё лежат на моих плечах, жаркие даже сквозь тонкую ткань блузки. Они прожигают кожу, оставляя след.

— Слушай, а не хочешь показать мне остальные свои работы? — вдруг спрашивает он, слегка склонив голову набок, изучая мою реакцию. — Чтобы доказать, что способна на большее, чем та пастельная картина с младенцем.

Вопрос настолько неожиданный и прямой, что на секунду выбивает из оцепенения, словно меня ударили током.

— Нет, — вырывается, благо голос чёткий, и в этой чёткости — последнее, за что я цепляюсь. — Мне нечего тебе доказывать. Прекрасно знаю, что несут мои картины.

Пытаюсь отвести глаза, опустить голову. Смотреть на него невозможно. Его аура — тяжёлая, удушающая — давит со всех сторон, лишая воздуха и мыслей.

Но Дамьен не позволяет. Его пальцы соскальзывают с моих плеч, и один из них — с холодным серебряным черепом — мягко, но неумолимо поддевает мой подбородок, заставляя снова поднять лицо, как не послушную куклу.

Наши взгляды встречаются.

На секунду всё исчезает. Шум коридора, свет, страх, здравый смысл. Есть только эта бездонная чёрная пропасть красивых глаз. В них нет насмешки сейчас. Есть что-то другое. Глубокое, тягучее, манящее и пугающее до дрожи. Я падаю в них, против своей воли. Сердце замирает, забывает биться. А потом срывается в бешеную, хаотичную пляску, стуча так громко и больно, что мерещится — он это слышит.

— Оправдание, — шепчет Чернышевский, наклоняясь настолько близко, что его дыхание смешивается с моим. Его пальцы на моём подбородке горят. — Ты просто стесняешься. Боишься, что я прав.

Слова, как ледяная вода, возвращают к реальности. Резко дёргаю головой, вырывая подбородок из хватки Дамьена. Кожа после его пальцев ноет, будто он оставил след не только на теле, но и глубже.

— Я не стесняюсь, — в тоне звенит неподдельное раздражение, смешанное с отчаянной попыткой защититься. Он задел самое больное — мою неуверенность после его критики.

Рывком открываю рюкзак, рука дрожит, нащупываю блокнот для набросков, вырываю клочок бумаги. Достаю ручку.

— Вот, — быстро строчу адрес. — Если так хочешь убедиться, приходи. Сегодня.

Протягиваю смятый клочок. На нём — адрес моей маленькой студии, одна комнатушка, но светлая. Я снимаю её на деньги выигранные в конкурсе. Моё убежище. Моя территория. Моё слабое место.

Дамьен медленно берёт бумажку. Смотрит на адрес, потом на меня, будто пробует эту информацию на вкус. Улыбка играет на его губах.

Глава 6

ДАМЬЕН

Всю дорогу к Луниной я купаюсь в предвкушении, как в тёплой воде. Моя тачка рычит, низко и хищно, но я даже не замечаю, как на меня оборачиваются. Пусть смотрят.

В голове — выверенный план, разложенный по шагам. Частное пространство. Никаких свидетелей. Никакого шума. Идеальные условия, чтобы включить всё своё обаяние на полную и методично снизить её дурацкие защитные барьеры.

Она — простушка с блокнотом в сердечках, наивная до смешного. Такие ломаются быстро. Такие влюбляются за вечер. Этого добиться не сложно. Даже скучно.

Сделаю так, что сама потянется. Пусть это станет мыслью Лилии, потребностью. Чтобы желание поцеловать меня поселилось у неё в голове, как зуд под кожей. Чтобы она сама искала моего взгляда. Зацепить на крючок, без рывков. Чтобы сердце колотилось при одном звуке моего голоса, а от притяжения и возбуждения кружилась голова.

Я подъезжаю к невзрачному трёхэтажному зданию. Серое, облупленное, жалкое. Моя машина выглядит здесь словно космический корабль, залетевший не по адресу. Но мне плевать.

Лениво осматриваюсь, поднимаю взгляд на окно первого этажа. Свет горит. За стеклом — силуэты подрамников, резкие тени холстов. Её «святая святых». Улыбка сама тянет уголок губ.

Перед тем как выйти, шлю братьям смс: «Я у студиии девчонки. Может, сегодня сорву первый поцелуй. Начинаю ставить капкан». Вик мгновенно отвечает смайликом-дьяволёнком. Макс: «Удачи, брат». Ухмылка становится шире. Они знают, что никогда не проигрываю.

Я нахожу нужную дверь. Стучу твёрдо, уверенно, но без агрессии. Необходимо обозначить присутствие, не спугнуть. Пусть думает, что здесь всё под её контролем. Пока.

Через минуту дверь открывается. И в нос врывается смесь запахов: краска, ацетон, скипидар и… что-то сладкое, почти домашнее. Ваниль? Странно. Этот контраст бьёт по рецепторам сильнее, чем я ожидал.

На пороге стоит она. Лилия. В старом, испачканном краской худи, под которым мелькает подол какого-то простого платья. Волосы собраны в небрежный пучок, выбившиеся пряди светятся в жёлтом свете комнаты. Но главное — лицо. На щеке — мазок синей краски, на подбородке — жёлтой. Она похожа на ребёнка, который только что возился с гуашью и забыл умыться. Слишком невинная. Слишком беззащитная.

— Здравствуй, — тихо здоровается и отступает, давая войти. — Проходи!

Я переступаю порог. И застываю.

Комнатушка небольшая. Но она вся — от пола до потолка — завешана картинами. Не ученическими поделками, а работами. Настоящими. Пейзажи, в которых чувствуется движение воздуха. Портреты, в которые, кажется, вшито чужое дыхание, чужая боль. Свет. Он здесь везде. Даже в самых тёмных сюжетах пробивается, упрямый и живой.

Про себя, нехотя признаю, ощущая, как что-то неприятно царапает внутри: Талант. Чёрт возьми, настоящий!

Это раздражает. Потому что талант даёт опору. А опоры сложнее ломать.

Но вслух я говорю другое. Мой взгляд цепляется за мольберт в центре. Там — новая картина. Та, что должна быть ответом мне. Мать не просто держит ребёнка, а заслоняет его собой, всем телом. В её позе — вызов, в глазах — ярость, почти звериная. Краски густые, дерзкие, наложенные без жалости. Никакой пастельной слащавости. Это удар. Направленный на меня.

— Это… твой ответ на мою критику? — спрашиваю, подходя ближе. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, сухо, аналитично. Как будто мне всё равно.

Малышка стоит чуть поодаль, не смотрит на меня, и это бесит сильнее, чем любой дерзкий взгляд.

— Это ответ самой себе. На сомнения, — отвечает еле слышно.

— Сомнения в чём? — продолжаю, поворачиваясь к ней. — В том, что можешь писать что-то кроме «конфетных обёрток»?

Девчонка вздрагивает. Я вижу, как по её лицу пробегает тень обиды. Но она тут же гасит её, будто захлопывает дверь. Слишком быстро.

— В том, что я могу передавать не только мир. Но и борьбу. Защиту.

— Защиту от чего? — настаиваю, чувствуя, как диалог начинает работать, натягиваться, как леска. Мой план. Всё идёт по схеме.

— От таких, как ты, — выпаливает, и Лилия кусает губу, будто испугавшись собственной смелости.

Меня это откровенно забавляет. Значит, я задел. Значит, попал.

— От меня? — усмехаюсь, чуть склоняя голову. — Я что, представляю угрозу для твоих нарисованных младенцев, Лунина?

— Ты представляешь угрозу для всего, во что я верю, — говорит уже тише, и в этой тишине больше силы, чем в крике. Она отворачивается и садится на табурет перед мольбертом. Берёт палитру. — Если ты пришёл смотреть картины, смотри. А я буду работать.

И она действительно начинает рисовать. Просто отворачивается, отрезает, будто меня не существует, и погружается в процесс.

Я остаюсь стоять. План даёт сбой. Она не смущается. Не защищается. Она… игнорирует. И это цепляет, мать его!

Вместо злости начинаю наблюдать. Жадно. За тем, как её длинные пальцы смешивают краски — уверенно, точно, без суеты. Как нежное лицо, обычно такое открытое, становится сосредоточенным, почти жёстким. Как пятна краски на щеках делают её не неряхой, а наоборот притягательной.

«Жаль», — проносится в голове не вовремя, раздражающе. — «Жаль, что она такая… чистая.»

С такой искренностью играть — всё равно что алмаз о булыжник бить. Но желание всё равно зудит под кожей. Желание испачкать. Оставить след.

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть это дурацкое, неуместное сожаление, и начинаю ходить по комнате, разглядывая другие работы, заставляя себя вернуть контроль.

— Этот старик, — останавливаюсь у одного портрета. — У него глаза, как у моего деда. Такие же уставшие от жизни, но не сломленные.

— Его звали Иван Петрович, — доносится её голос со стороны мольберта, ровный, отстранённый. — Он жил в соседнем подъезде. Умер прошлой зимой.

— А этот пейзаж? — показываю на другой холст, где осенний лес утопает в багрянце. — Здесь… слишком много краски. Давит.

— Это было как раз перед грозой, — поясняет Лунина, не оборачиваясь. — Воздух был тяжёлым. Так и хотелось передать.

Глава 7

Глава 7

ЛИЛИЯ

Дамьен уезжает — резко, после какого-то звонка, даже не попрощавшись, будто вырывается из пространства, которое перестало ему подчиняться.

И только когда рёв его двигателя затихает вдали, я могу наконец вдохнуть полной грудью. Воздух в комнате, пропитанный красками, кажется мне теперь чистым и лёгким, словно присутствие Чернышевского оставляло в нём ядовитый след.

Его аура давила на меня физически, почти болезненно. Даже когда он просто ходил и смотрел на картины, даже на расстоянии я ловила от него импульсы — чистую, необработанную энергию. Агрессивность. Дикость, приручённую лишь тонким, хрупким слоем цивилизации.

Крупная, мощная фигура Дамьена в моей маленькой студии казалась ещё больше, угрожающе больше, заполняла собой всё пространство, вытесняя воздух и оставляя мне слишком мало места, чтобы дышать и думать.

И только сегодня я заметила татуировку на тыльной стороне его ладони. Не просто рисунок, а челюсть скелета, злобно сомкнутая.

Господи, от этого парня всё внутри стынет, будто Чернышевский — предвестник чего-то ужасного и необратимого.

Но эта мысль странно притягательна. В его присутствии всё замирает. Даже кровь течёт медленнее. А сердце просто затихает, будто своими ударами боится разозлить этого Демона.

Я в шоке от этой его способности — так влиять на всё вокруг. Так влиять на окружающих. На меня. От него исходят вибрации, низкие, предостерегающие, как гул перед землетрясением, и я чувствую их каждой клеткой кожи.

Но чем дольше смотришь него, тем сильнее разгорается любопытство. Не здоровое, нет. Опасное. Запретное. Такое, за которое потом приходится расплачиваться.

Хочется заглянуть в самую глубь этой тьмы, прочитать, разобрать по полочкам, понять, что там внутри. Понять, откуда в человеке столько… хаоса. И почему он настолько сильно тянет к себе.

Резко, почти срывая, я убираю с мольберта картину матери, будто она больше не может меня защитить. Ставлю чистый холст. Беру самую большую кисть, окунаю в чёрную краску безо всякой подложки. И делаю первый мазок. Резкий, размашистый, почти злой. Второй. Третий.

Из чёрных клякс уже проступают контуры — волевой подбородок, линия скулы, провал глазниц. ОН. Его черты. Аура. Тьма. Она пугает. Но она невероятно, гипнотически притягательна. Дамьен вдохновляет на что-то мрачное, честное и бездонное. На правду, от которой невозможно отвернуться.

На следующий день, как и обещала, я еду с Ингой в клуб. С нами ещё несколько ребят с курса — шумных, весёлых, уже подогретых ожиданием вечеринки.

Я надела короткий розовый топ. Другого ничего нет. И широкие джинсы с низкой посадкой — багги. Сочетание такое, что полоска живота остаётся открытой, уязвимой. Мне некомфортно. Кожа будто оголена не только физически — я чувствую себя беззащитной. Щекотно от каждого дуновения, от взглядов, которые я ловлю краем глаза. Но Инга, оглядев меня, одобрительно цокнула языком: «А ты огонь, Лиль».

Кроссовки и джинсовая куртка — моя последняя попытка сохранить хоть каплю себя, хоть какую-то броню.

Клуб «Пульс» оглушает с порога. Ритм музыки бьёт в грудину, отзывается в висках, заставляя сердце подстраиваться под чужой темп. Я, честно, люблю танцевать. Это моё тайное, домашнее баловство — когда никого нет, включаю любимую песню погромче и двигаюсь как душе угодно, теряя себя в движении. Но здесь, при всех… это другая вселенная.

Мы устраиваемся за столиком. Куртку приходится снять и повесить на стул. Душно. Парни сразу же идут за коктейлями. А Инга, сверкая глазами, хватает меня за руку, нетерпеливо и настойчиво.

— Пошли!

И тащит на танцпол. Я не успеваю среагировать, даже слов не нахожу. Не хочу, чтобы снова обижалась. Мы ныряем в пульсирующую массу тел. Пытаюсь расслабиться, поддаться музыке, но всё внутри скованно, будто я зажата в тиски.

И тут мой взгляд находит ЕГО.

Над танцполом, на небольшом балкончике. Диджей в наушниках заводит толпу, но моё внимание приковано к фигуре рядом с ним.

Дамьен.

Он… без рубашки. Совершенный торс обнажён, подсвечен неоновыми всполохами синего и красного. Идеальные линии мышц, каждый рельеф подчёркнут игрой света и тени.

Я, к своему ужасу, автоматически считаю кубики пресса. Закусываю губу. Восемь. Их восемь. Чётких, прорисованных. Брюки с низкой посадкой обтягивают бёдра, оставляя слишком мало для воображения. Его руки, плечи, грудь… всё в нём кричит о силе, подавляющей, животной.

Чернышевский красиво, лениво двигается в такт музыке. Не танцует — он ведёт ритм, владеет им, подчиняет. Каждое движение — сексуальное, манящее, на грани похабного, но исполненное с такой естественной уверенностью, что это смотрится, как искусство. Как демонстрация власти над телом и вниманием.

Мне становится дико жарко. Щёки горят, дыхание сбивается. Ужасно стыдно, но я не могу оторвать взгляда, словно меня загипнотизировали.

Этого Демона окружают девушки. Красивые, будто сошедшие с глянцевых обложек, в блестящих, открытых нарядах.

Они тянутся к нему, касаются, ищут реакции. Но он отстраняется. Едва заметным движением и холодным взглядом даёт понять, что они все ничего из себя не представляют. Бактерии. А он — стерильная, неприступная вершина. Слишком высокомерный. Неприкосновенный.

И вдруг его взгляд — чёрный, в неоновом свете кажущийся фиолетовым и совсем нечеловеческим, — находит меня в толпе. Сканирует с головы до ног. Неспешно. Без стеснения. Останавливается на моём открытом животе, задерживается там дольше, чем нужно.

На красивом, жестоком лице медленно расползается хитрая, знающая ухмылка. Он поймал меня. Застал за подглядыванием. И явно этим наслаждается.

Дамьен, не торопясь, грациозно перебирается через ограждение балкончика и спрыгивает вниз, прямо в толпу. Люди инстинктивно расступаются перед ним, как вода перед акулой. Он идёт. Прямо ко мне. Его глаза не отпускают меня ни на секунду.

Глава 8

ДАМЬЕН

Музыка бьёт в виски, басы отдаются в грудине, но весь этот грохот — размытая периферия. Единственное, что имеет значение — это тело, прижатое к моему. Лилия.

Она идёт за мной в танце, податливая, но в этой податливости нет той развратной пластичности, к которой я привык. Лунина плывёт, будто боится сломать ритм, и от этого её движения кажутся ещё более… честными. Слишком чистыми для этого места и настоящими, чтобы не захотеть их испортить.

И это, зашибись, как приятно! Это будоражит сильнее любой откровенной пошлости.

Ощущение под моими ладонями её узкой талии, которую я почти могу обхватить… Это другой уровень. По моей коже бегут вибрации, низкие и настойчивые, сродни тому гулу, что идёт от колонок. Но эти — только мои. Хищные. Терпеливые.

Аромат девчонки бьёт в нос — не духи, нет. Что-то другое. Сладость, но не приторная. На фоне удушливого коктейля духов, пота и алкоголя в этом клубе её запах, как глоток свежего воздуха в душной шахте. Как вызов моим инстинктам.

Он сводит с ума. Заставляет сердце долбить по рёбрам с такой силой, будто оно пытается вырваться наружу и прильнуть к ней поближе. Будто тело решило идти вперёд без моего разрешения.

— Лилия, — её имя само слетает с губ, тихо, почти потерявшись в музыке. Пробую его на вкус, смакуя.

Я сильнее прижимаюсь к ней, вдавливаюсь в изящную спину всем торсом, чувствую каждый её изгиб. Лунина не похожа на тех пластиковых кукол на балконе — у неё нет модельных стандартов. Прелесть девчонки в другом. В этой… естественности. В мягких, округлых линиях, в которой нет ни капли фальши.

Сексуальность малышки не кричащая, а тихая, спрятанная в самой её сути, в этой дурацкой невинности и чистоте. И от этого хочется Лилию ещё сильнее. Раскрыть. Испачкать. Присвоить. Оставить на ней след, который не смоется ни водой, ни временем.

— Посмотри на меня, — вырывается шёпот, и мои губы сами, против воли, касаются нежной щеки.

Новенькая послушно откидывает голову, и её затылок ложится мне на грудь. Она такая маленькая, не достаёт даже до плеча. Идеальная для того, чтобы подавить.

Янтарные глаза, поднятые к моему лицу, в полумраке кажутся почти карими, тёмными, глубокими. В них тонет взгляд.

Не выдерживаю. Снова кладу руку ей на живот. Кожа там горячая, мягкая. От её тепла моё нутро скручивается. Хочу это тепло. Хочу впитать его, забрать себе, чтобы оно грело меня изнутри. Мысль дикая, не моя. Рискованная. Я отгоняю её, но руку не убираю. Наоборот удерживаю, проверяю, как далеко могу зайти.

Неторопливо, почти неосознанно, я опускаю губы ниже. Веду их по щеке Лилии к уголку рта. Не целую. Прощупываю территорию.

Я заставляю нервные окончания кричать ожиданием. Дышу её дыханием. Этот дурацкий розовый топ… Ненавижу розовый. Цвет глупых бантиков и романтики. Но на ней… на ней он смотрится иначе. Она — как цветок. Нежный, хрупкий бутон среди сорной травы этого клуба. И я — та самая змея с моей шеи. Я хочу впиться в этот трепетный лепесток. Впустить яд. Напоить им, чтобы Лунина расцвела для меня одного, а потом завяла.

— Ты такая… — не договариваю, ощущения захлёстывают.

Меня самого поражает сила этого желания. Обычно я позволяю девушкам ублажать меня. Это игра, где я — король. А сейчас… сейчас сам чего-то хочу. Хочу, чтобы она «тащилась» от меня. Чтобы загоралась от одного взгляда. Чтобы её невинность превратилась в жажду, направленную на меня. Чтобы она сама сделала шаг, и потом уже не смогла отступить. Чтобы больше ни на кого так не реагировала.

Музыка меняется, становится резче, быстрее. Инстинктивно, закручиваю Лилию в танце. Веду, как профессионал, чувствуя каждую мышцу манящего тела, каждое движение. Это мой язык. Я говорю с ней кожей, ритмом, дыханием. Диктую правила. И вот — резкий поворот, рывок. Она теперь лицом ко мне. Маленькие и прохладные ладони, упираются в мою обнажённую грудь. Контраст, как удар.

Смотрю в янтарные глаза. Ищу там. Ту самую пелену желания, опьянения, потери контроля. Ту, что я видел в глазах десятков других. Ту, ради которой всё это.

Но её глаза чисты. Широко открыты. В них нет дымки. Есть испуг. Ясный, различимый. И за ним — решимость. Желание отстраниться. Она видит опасность.

Что?

Мысль, как удар обухом. Она не на крючке. Она не «повелась». Она всё ещё здесь. Всё ещё сопротивляется. Моя змеиная игра дала сбой. И от этого азарт только крепнет.

— Ты очень красивый, — вдруг говорит Лилия. Голос не дрожит. Девчонка будто оценивает картину. Не добыча. Наблюдатель.

Я застываю. Ступор. Такого не ожидал. Никогда. Мне говорили «ты бог», «ты чёртовски сексуален», «ты неотразим», «я хочу тебя». Но это… «красивый»? Просто «красивый»? Как статуя. Как предмет. Без страсти, без поклонения.

Натянутая улыбка сама расползается по моему лицу, маска возвращается на место. Змея снова сворачивается в кольцо.

— Спасибо, — отвечаю, и в голосе слышится лёгкая, фальшивая сладость.

— Но от таких, как ты, стоит держаться подальше, — заключает.

Моя бровь сама взлетает вверх. Удивление прорывается сквозь маску. Она читает меня.

— Лечение у психолога не входит в мои планы, — отчеканивает каждое слово. — Поиграй с другой! Здесь много желающих.

И её взгляд, этот янтарный, чистый взгляд, медленно проходит по мне сверху вниз. Оценивающий. Но не возбуждённый. Нет в нём той лихорадочной искры, которой я добиваюсь, которой живу. В нём… сожаление? Презрение? Понимание? Не понять.

Прежде чем я успеваю найти ответ, вернуть под контроль, она резко отворачивается. Её тело выскальзывает из моих рук с той же лёгкостью, с какой вошло. И Лилия растворяется в толпе. Светлая голова мелькает среди танцующих.

Я стою посреди бушующего моря тел, музыки и света. Мои руки повисли в воздухе, где только что было её тепло. В ушах не мелодия, а слова девчонки: «Поиграй с другой».

Ярость. Горячая, моментальная, всепожирающая ярость поднимается из глубины. Она посмела. Посмела отвергнуть. Посмела увидеть игру и отказаться играть. Посмела назвать меня «красивым» и просто уйти. Как будто я — не хищник.

Глава 9

ЛИЛИЯ

Я лечу от него. Не иду, не бегу — именно лечу. Каждый шаг по полу клуба отдаётся в висках эхом его дыхания на шее. Он манящий, да. Как утёс над бушующим морем: завораживающе красивый и смертельно опасный. Но я не хочу разбиться о его камни.

И не хочу опалить крылья об этот пожар. Не хочу проверять, выживу ли. Потому что Дамьен — самый настоящий пожар. Безумный, неконтролируемый, выжигающий всё на своём пути. А у меня есть путь.

Я мечтаю летать, парить, оставлять светлые следы краски на холстах, а не пепел на собственной жизни. Он — препятствие. Тот, кто может занять всё пространство в голове и в душе, не оставив места для воздуха, для мечты. Этого допустить нельзя. Нельзя! Ни в коем случае.

Я побеждала в конкурсах не раз. Это даёт мне право думать, что могу стать знаменитой художницей. У меня есть талант. Должна помнить об этом, а не о том, как его пальцы жгли кожу на животе. О том, как тело предательски помнило это тепло.

Дверь в женскую уборную захлопывается за мной, отсекая грохот басов. Здесь тихо, в ушах только неистовый стук моего сердца.

Я бросаюсь к раковине, с силой поворачиваю кран. Ледяная вода обрушивается на запястья, а потом прижимаю ладони к лицу. Холод. Резкий, пронизывающий. Втираю его в кожу, вдыхая со свистом, пытаясь смыть влияние Чернышевского. Чёрный бездонный взгляд. Его… тягу. Ту странную, пугающую тягу, которая шевелится где-то глубоко внизу живота и вопреки всему тянется к темноте этого Демона. Как будто тьма узнала во мне что-то своё. Этого нет в моих планах. Этому не может быть места.

— Лиля! Ты здесь! Я тебя везде искала, уже думала, ты домой свалила!

Голос Инги заставляет меня вздрогнуть. Я резко выпрямляюсь, смотря на отражение новоиспечённой подруги в зеркале. Её лицо напряжено, зелёные глаза выдают смесь досады и беспокойства. Она видит больше, чем я хотела бы показать.

— Здесь жарко и душно, — бормочу, вытирая лицо бумажным полотенцем. — Просто освежилась.

— Освежилась, — повторяет Сорокина без эмоций и подходит ближе, взгляд рыжей становится пристальным, сканирующим. — Я видела, как ты танцевала с Чернышевским.

В словах слышится укор. Я чувствую, как по щекам снова разливается жар, который только что пыталась погасить. Отвожу глаза, будто меня поймали на воровстве. На чём-то постыдном. На слабости.

— Я же тебя предупреждала, — её голос становится жёстче, назидательным. Она скрещивает руки на груди, принимая позу строгой старшей сестры. — Держаться от него подальше. Он опасен. По-настоящему.

— Я… — начинаю, но договорить не могу. Потому что, как объяснить то, чего сама не понимаю?

— Лиля, что это было? — в тоне Сорокиной уже звучит не просто досада, а что-то вроде брезгливости. — Я позвала тебя в клуб с ребятами не для того, чтобы ты вот так… так выделывалась при всех с кем попало. Такие танцы… они не для таких, как ты. Ты же не распутная девка.

Каждое слово, как пощёчина. «Выделывалась». «С кем попало». «Распутная». От стыда всё внутри сжимается.

— Прости, — выдыхаю, глядя на кафельный пол. — Я не хотела… Я просто хотела показать, что Дамьен мне не интересен. Что это просто танец и ничего больше.

Ложь звучит слабо даже для меня самой.

Инга смотрит на меня ещё секунду, потом её выражение смягчается, но лишь слегка. Она вздыхает.

— Ладно. Просто больше так не делай, хорошо? Я за тебя волнуюсь. Не хочу потом видеть, как ты из-за него ревёшь. Он не стоит ни одной твоей слезинки.

Инга протягивает руку, и после короткой паузы я беру её. Пальцы подруги тёплые, но хватка твёрдая, почти властная. Она ведёт меня обратно, в адский грохот главного зала.

Мы пробираемся к барной стойке. Воздух здесь пропитан алкоголем и сладкими сиропами.

Сорокина заказывает нам по апельсиновому соку. Я благодарно беру стакан, делаю большой глоток. Прохладная сладость обжигает горло, но не проясняет голову. Через несколько минут, наоборот, кажется, что пространство плывёт.

Я чувствую себя странно — будто слышу всё, но звуки доносятся сквозь вату, а тело не хочет подчиняться.

Инга что-то говорит мне, кивает в сторону танцпола, но я не могу разобрать слов. Потом она касается моего плеча: «Я на минуточку, окей?» И растворяется в толпе.

Я остаюсь одна, прислонившись к стойке, пытаясь сфокусироваться на узорах на своём стакане. И неожиданно чувствую чужой взгляд. Поворачиваю голову.

На соседнем барном стуле сидит парень. Смотрит на меня, не скрывая интереса. Взгляд липкий, мерзкий.

— Привет, красотка, — подмигивает мне. — Скучаешь?

Я молчу, отворачиваюсь, делаю ещё глоток сока, надеясь, что он отстанет.

— Не игнорь, — парень сползает со стула и подходит вплотную. От него пахнет потом и дешёвым одеколоном. — Давай потанцуем. Или… может, сразу куда поукромнее?

Его рука, жирная и влажная, ложится мне на талию. Я вздрагиваю, разворачиваясь, и пытаюсь отодвинуться, но спина упирается в стойку.

— Нет, спасибо, — выдавливаю из себя, голова ужасно кружится.

— А я говорю — давай, — настаивает, и грязные пальцы впиваются в мой бок. Его лицо приближается, от него несёт перегаром. — Не стесняйся, я с такими тихонями знаю, как…

Мысли путаются. Я хочу отпихнуть его, но руки не слушаются. Ноги ватные. Паника, тупая и всепоглощающая, поднимается по горлу.

И вдруг мерзкая рука срывается с моей талии. Резко, грубо. Парня с силой отшвыривают в сторону, он едва удерживается на ногах.

Передо мной вырастает другая фигура. Высокая, массивная, знакомая. Дамьен.

Он стоит спиной ко мне, заслоняя собой. Обнажённые мышцы спины Чернышевского играют под светом софитов, как живая броня. Его внимание полностью приковано к тому парню.

— Убирайся! — всего одно слово, но произнесённое с такой интонацией, что по моей коже бегут мурашки. В этом голосе — обещание боли. Абсолютное и неоспоримое. Зверь, обозначивщий территорию.

Тот наглец что-то бормочет, пытаясь сохранить лицо, но в его глазах уже мелькает страх. Узнал Чернышевского. Он быстро отступает, растворяясь в толпе.

Глава 10

ДАМЬЕН

С балкона танцпол — грохочущая, дёргающаяся месса из тел и вспышек света. Мой стакан почти пуст в руке, но мне не до него. Взгляд сам, предательски, скользит по толпе, выискивая светлые волосы. Её нет. Снова. Пустота бьёт по нервам сильнее любого шума.

— Рыбка, похоже, сорвалась, Дамьен, — доносится слева ровный, насмешливый голос Вика. Он сидит в кресле, наблюдает за мной, как учёный за подопытным. — Соскочила с крючка и уплыла в закат.

Макс, прислонившись к стене рядом, молча усмехается, его синие глаза блестят в полумраке. Проклятые наблюдатели. Они знают меня слишком хорошо. Чувствуют напряжение в моих плечах, в том, как я вглядываюсь в посетителей. Чувствуют, как меня корёжит.

— Отвали! — бросаю через плечо, отпивая последний глоток любимого напитка. Жидкость течёт по горлу, но не гасит раздражение. — Лунина никуда не уплыла. Она сама ко мне приплывёт. В постель. И будет умолять, чтобы я её там оставил.

— О, Искуситель за работой, — цокает языком Вик, обмениваясь с Максом взглядом.

Они используют это прозвище, когда я особенно легко проворачиваю свой циничный фокус. Когда девчонки, даже самые зелёные, готовы на всё ради моего внимания в постели. Мне всегда было плевать, что они там чувствуют. Важен был процесс. Контроль. Удовольствие от хорошо исполненной роли. Привычный, безопасный сценарий.

Сейчас всё иначе. Я не просто хочу затащить Лилию в койку. А хочу, чтобы она этого захотела. Чтобы её невинность сама потянулась к моей испорченности. Чтобы сгорала от желания, которое буду разжигать только я. Но с ней… чёрт, с ней это сложнее. Новенькая видит игру. Это сводит с ума и заводит одновременно. Запрет всегда сладок.

Я ставлю стакан на столик и встаю с диванчика. Музыка бьёт в грудь, и я отдаюсь ей. Начинаю двигаться. Не для кого-то. Для себя. Чтобы выжечь эту досаду.

Братья, словно единый организм, встают следом. Наша троица на танцполе — это сигнал. Магнит. Девчонки вокруг начинают визжать, толпиться. Но они — надоевший шум. Ни одна из них не стоит и секунды нашего внимания. Есть только одна, которая сегодня где-то здесь, прячется. И эта мысль бесит. Как заноза под кожей.

И вот она появляется. С рыжей. Даже не поднимает голову в нашу сторону. В то время как другие орут и тянутся, Лилия смотрит в пол, будто ищет потерянную вещь. Её игнор — плевок в мою сторону. Гнев закипает где-то глубоко.

И тут я замечаю неладное. Она шатается. Девчонку заносит. И к ней сразу же, как стервятник, пристраивается какой-то убл*док. Безликий отброс. И его руки… его грязные ладони, хватают её за талию. Мир сужается до этой красной точки.

Всё внутри мгновенно сжимается в ледяной, а потом взрывной шар ярости. Чистой, неразбавленной, животной.

Эту блондиночку никто не будет трогать. Никто. Только я. Она для меня. Моя добыча. Моя игра. Моё… что-то. Когда получу то, что хочу, потом хоть весь мир пусть к ней лезет. Но сейчас никому нельзя.

Инстинкт громче разума.

Я даже не помню, как оказался рядом, как загородил её собой, отшвырнул этого падлу одним движением, вложив в толчок всю накопившуюся злость. Тот, встретившись со мной взглядом, побледнел и смылся, что-то там пикнув.

Я поворачиваюсь к ней.

— Отшивать надо лучше, малыш! — рычу.

Лилия стоит, шатаясь, глаза мутные, невидящие. И внезапно начинает оседать. Успеваю подхватить её прежде, чем рухнет на пол. Тело безвольное.

В голове щёлкает. Ей что-то подсыпали. Идиотка! Наивная, глупая идиотка! В таком месте нужно иметь глаза на затылке.

Я окидываю взглядом бар. Нахожу того бармена, что подавал ей сок. Мой взгляд — острый кинжал.

— Как закончишь смену — вали. Ты здесь больше не работаешь, — цежу сквозь зубы.

Он бледнеет, открывает рот, но не спорит. Знает, кому принадлежит это место. Знает меня.

Я поднимаю Лунину на руки. Она легкая, почти невесомая. Её щека прилипает к моей обнажённой груди. От этого прикосновения по всему телу пробегает разряд. Несу её через весь танцпол, рассекая толпу.

Она ворочается, красивое личико поворачивается, и её мягкие, обжигающе тёплые, губы случайно касаются моей кожи.

Из меня вырывается низкий, невольный стон.

Чёрт! Чёрт возьми! Как это… приятно. Это не должно быть так. Это не входит в план. Опасное удовольствие.

Я выношу Лилию на улицу, к своей машине. Холодный воздух бьёт по щекам, но не охлаждает пылающую внутри смесь гнева, тревоги и этого странного, притягательного удовлетворения, что она теперь здесь, со мной, в безопасности. Моя ответственность. Мой трофей.

Укладываю девчонку на заднее сиденье, поправляю приподнявшийся топ. Потом натягиваю на себя запасную чёрную футболку. Кожа под тканью всё ещё горит от её прикосновения. Память тела — мой предатель.

Везу её не в общежитие. К себе. Отец в отъезде на месяц. Лишних глаз и вопросов не будет. Мой дом. Моя территория. Мои правила.

Я вношу Лилию в особняк, поднимаюсь по лестнице в свою спальню. Укладываю на свою же кровать. Она вся такая хрупкая и беззащитная на чёрном шёлке простыней. Без сознания. Доверенная мне в самый уязвимый момент. И это давит сильнее, чем ожидал.

Я стою над ней, смотря на бледное, спокойное лицо. Ярость ушла, оставив после себя тяжёлое, холодное понимание. Игра усложнилась. Её подставили. И я, сам того не желая, стал защитником Лилии. Её рыцарем в сияющих доспехах из цинизма и собственных интересов.

Это меняет всё. И самое противное — часть меня уже не хочет, чтобы она просто «захотела» меня. Часть меня хочет, чтобы она узнала, кто её сегодня спас. И чтобы эта благодарность стала тем самым крючком, на который Лунина попадётся.

Я сажусь в кресло напротив кровати, не сводя с неё глаз. Ночь только начинается. И планы… планы стремительно меняются.

Глава 11

Лилия

Сознание возвращается медленно. Сначала — боль в висках, будто кто-то методично стучит изнутри. Потом — свет. Яростный, режущий, беспощадный, пробивающийся сквозь веки. Я с трудом разлепляю ресницы, моргаю, пытаясь привыкнуть к солнечному свету.

Не моя комната.

Не мой потолок.

Мысль ударяет, обжигающая и чёткая, как пощёчина. Паника мгновенно разливается по груди волной, сжимая горло так, что трудно вдохнуть.

Я лежу на огромной кровати. Просторной, чрезмерно большой, чужой. Потягиваюсь под одеялом, и тело отвечает слабостью, странной ломотой, будто всю ночь бежала без остановки.

И в этот момент понимаю. Одеяло. Что под ним? Сердце сбивается с ритма. Я осторожно, с бешено колотящимся сердцем, приподнимаю край.

На мне только нижнее бельё. Трусики и бюстгальтер. Больше ничего.

Всё внутри обрывается. Воздух перестаёт поступать в лёгкие. Горло сжимает спазм, в ушах звенит.

«Нет. Нет, нет, нет. Не может быть! Я не могла.»

Мысли мечутся, цепляясь друг за друга, но ни за что не удаётся ухватиться.

Я резко сажусь, обхватывая себя руками, как будто могу спрятаться, сжаться, исчезнуть. И только сейчас вижу его.

В углу комнаты, в глубоком кресле, сидит Дамьен Чернышевский. Он просто сидит, откинувшись, расслабленный до пугающего, и смотрит на меня.

Его чёрные глаза в холодном утреннем свете кажутся неправдоподобно глубокими и абсолютно спокойными. Он наблюдал. Всё это время. От этого осознания по позвоночнику пробегает мороз.

Боже, я сейчас разревусь! Неужели мы переспали?

— Не смей! — строгий голос разрезает тишину и заставляет меня вздрогнуть всем телом. — Сопли свои держи при себе!

Слёзы, готовые хлынуть, застывают на ресницах, жгут глаза. Я судорожно сглатываю ком в горле, пытаюсь говорить, но получается только хрип.

— Между нами же ниче... — начинаю, пересилив себя.

Дамьен меняет позу. Наклоняется вперёд, кладёт предплечья на колени. На его губах играет уже знакомая усмешка. Он не отвечает. Просто ждёт, смакуя момент, наблюдая за моей паникой, как за итересным, тщательно поставленным спектаклем.

— Отвернись, — выдыхаю, прижимая одеяло к груди. — Я… мне нужно одеться.

— Зачем? — поднимает бровь. — Я и так всё видел.

От этих слов внутри всё леденеет. Щёки пылают. Готова расплакаться от унижения и стыда, от беспомощности, от того, как легко Чернышевский давит. Но он продолжает, его голос звучит нарочито задумчиво, почти лениво:

— Родинка у тебя на спине… Ммм, сексуально.

Я делаю судорожный вдох.

И неожиданно этот Демон начинает хохотать. Это смех человека, который полностью контролирует ситуацию и откровенно наслаждается происходящим.

— Да ладно тебе, малыш, — произносит, вытирая несуществующую слезу. — Не верь во всё, что говорят. Я не обделён женским вниманием. Лезть к девушке в бессознательном состоянии ниже моего достоинства.

Чернышевский встаёт и неспешно приближается. Каждый шаг отзывается у меня в груди тревожным толчком. Останавливается всего в шаге от кровати, заглядывая мне в глаза, словно оценивая реакцию.

— Я всего лишь привёз тебя сюда. Спас от того недоноска. А вещи ты стянула сама, — он делает паузу, давая словам впитаться, осесть, — Ну, или ты предпочла бы остаться с ним? Тот парень, я уверен, был бы не так… щепетилен.

Молчу, переваривая услышанное. Спас. Не тронул. Стыд от моих подозрений накрывает с головой и сразу же смешивается с диким, почти болезненным облегчением. Но вслед за ним приходит новая, тревожная мысль.

— Инга… — выпаливаю. — Где Инга?

Чернышевский пожимает плечами, лицо совершенно безучастное, будто речь идёт о чём-то незначительном.

— Не видел. Не следил за твоей рыжей приятельницей. Сосредоточен был на другом.

Я замечаю свой телефон на прикроватной тумбочке. Хватаю его дрожащими пальцами. Десятки сообщений от Инги. «Лиль, ты где?», «Я тебя ищу!», «Чернышевский тебя унёс?», «Ответь!». Последнее — смайлик с разбитым сердечком и «я за тебя переживаю».

Мне нужно выбраться отсюда. Сейчас. Я сползаю с кровати, подбираю с пола свои джинсы и топ. Движения неловкие, суетливые. Пытаюсь сделать шаг к двери, которая, надеюсь, ведёт в ванную.

Но Дамьен движется быстрее. Резко. В мгновение ока оказывается передо мной, подхватывает под мышки и буквально поднимает в воздух.

Я вскрикиваю от неожиданности. Через секунду уже сижу на старинном комоде, болтая босыми ногами. Он встаёт вплотную, вынуждая меня отклониться. Его руки по бокам упираются в дерево, отрезая путь к отступлению.

— Так-так, — от тона Чернышевского у меня перехватывает дыхание. Его взгляд заставляет меня замолчать. — Мы кое-что упускаем. Вопрос благодарности.

Я теряюсь. Что он хочет услышать? «Спасибо»? Оно застревает в горле, кажется жалким и недостаточным.

— Как ты собираешься отблагодарить меня, Лунина? — в голосе, пускающем мурашки, нет насмешки. Есть холодный, деловой интерес, от которого становится не по себе. — Я спас тебя от весьма неприятных перспектив. Увёз оттуда, как принц на белом… ну, на чёрном коне. Предоставил кров. Вёл себя как джентльмен, хоть это и не в моих правилах. Что ты предлагаешь взамен?

Я молчу, перебирая варианты. Деньги? У меня их нет. Услуги? Какие? Сердце колотится где-то в районе горла.

— А что… что ты хочешь? — наконец выдавливаю из себя.

Он наклоняется ещё ближе. Теперь демонически красивое лицо в сантиметрах от моего. Я чувствую его тёплое, уверенное дыхание. Нос Дамьена почти касается моего.

— Пригласи меня на свидание, — произносит без тени шутки.

Я застываю. Из всех возможных вариантов — денег, угроз, унижений — это было последнее, чего ожидала. Свидание? Он, Дамьен Чернышевский, которому девушки сами бросаются под ноги, просит, чтобы я его куда-то пригласила?

В голове, сквозь шок, проносится мысль. Быстрая, отчаянная и коварная.

«Хорошо, Демон. Ты хочешь свидания? Ты его получишь. Я устрою тебе самое розовое, воздушное, приторно-романтичное свидание, какое только смогу придумать. Будет всё, что ты презираешь. Увидишь мою настоящую мечтательную натуру. Увидишь эту слащавую невинность, которую ненавидишь всем сердцем. И ты побежишь от неё без оглядки.»

Глава 12

ДАМЬЕН

Я смотрю на лицо Лилии. Она после сна ещё более естественная. Растрёпанная, тёплая, беззащитная. Укутанная в моё одеяло до самого подбородка. Инстинктивно прячется. И я ловлю себя на том, что снова хочу это увидеть. Не одетую Лунину, а такую, как ночью — доверчивую, не контролирующую себя.

Я сидел в этом кресле, когда она, в полудрёме, начала ворочаться. Ей было жарко. Одеяло слетело на пол с тихим шорохом, и этот звук резанул по нервам сильнее, чем крик. Потом её пальцы — неуверенные, сонные, нащупали розовый топ и начали стягивать через голову — неловко, без малейшего осознания чужого взгляда.

Дальше — джинсы. Лилия возилась с ними, бормоча что-то несвязное, пока не скинула и их. Я не помог. Не двинулся с места. Просто сидел, склонив голову набок, как зверь в засаде, и смотрел, подавляя в себе каждый импульс вмешаться.

Её неуклюжесть раздражала. Я привык к другому. К плавным, отработанным движениям, к намеренной соблазнительности, где всё заранее просчитано. А тут… беспомощность, почти наивная.

Но в этом и была притягательность. Её хрупкий силуэт в полосе лунного света, эти невинные изгибы… Они манили. Не как вызов, а как тихое, запретное обещание, от которого сложно отвести взгляд.

Кончики моих пальцев чесались, будто по коже бегали крошечные искры. Было щекотно до раздражающего, навязчивого предвкушения, от которого хотелось сжать кулак. Ладонь пульсировала от воображаемого прикосновения, и это злило.

Мне нравилась эта пытка. По-настоящему. Я сам себя испытывал на прочность, сознательно заходя дальше, чем следовало. Издевался над собой, тренируя выдержку, зная, что рано или поздно она может треснуть.

И вот Лунина сейчас передо мной. Уязвимая. Без защиты. В моём доме. В моей спальне. Я не сомневаюсь, что мог бы прямо сейчас вызвать в ней всё что угодно — страх, желание, растерянность. Моё тело, мои руки, мой опыт — всё против её наивности. Я мог бы взять своё. Сейчас. И мысль об этом вспыхивает пугающе легко.

Но мне неинтересно «взять». Мне хочется, чтобы эти медовые глаза загорелись от чувств ко мне. Чтобы желание в них было осознанным, а не инстинктивным откликом на давление. Чтобы Лилия сама пришла, а потом осознала, что безвозвратно влюблена. Потому я и продолжу свою игру. Холодно. Терпеливо. И выйду из неё победителем. Не просто с телом, а с душой, и, зная, что она сама отдала её мне.

Я отхожу в сторону, давая ей пространство, хотя внутри всё протестует.

— Ванная там, — киваю на двери. — Одевайся!

Позволяю девчонке скрыться. Поворачиваюсь к окну, делаю глубокий вдох, пытаясь вытеснить из головы её образ, запах, воспоминание о нежной коже ночной темноте. Нужна ясность. Холодный расчёт. Контроль. Этот дурман должен сойти, иначе игра станет опасной не только для неё.

Через несколько минут малышка появляется. Одетая, собранная, слишком правильная для той, что была ночью. Лицо — маска безмятежности, натянутая и хрупкая, но глаза выдают внутреннюю тревогу, которую она плохо скрывает.

— Мне пора. Мама звонила, — говорит, не глядя на меня.

Вижу, что врёт. Но я киваю.

— Конечно. Пойдём провожу.

Я веду её по коридору. Лилия идёт за мной, крадучись, будто вор, боясь быть замеченной. И когда из-за угла выходит одна из горничных с постельным бельём в руках, она совершает неожиданное. Резко хватается за мои плечи и прячется за спиной, прижимаясь лбом к моим лопаткам, будто я — единственное укрытие.

Каменею. Её прикосновение — внезапное, цепкое, полное доверия и страха одновременно — обездвиживает меня, выбивает из привычного равновесия. Горничная проходит мимо, боясь поднять на меня взгляд.

Лилия не отстраняется. Стоит, прильнув ко мне, и это длится дольше, чем нужно. Я медленно поворачиваюсь. Наши взгляды встречаются.

В янтарных глазах — не смущение. Надежда и тихая, отчаянная просьба. «Не дай им меня увидеть. Это неправильно. Нельзя, чтобы знали, что я была у тебя». Её мир морали так хрупок. Могу разрушить его лишь одним движением. Но не делаю этого.

Меня охватывает странный порыв. Импульс, не до конца просчитанный. Я обвиваю тонкую талию рукой, чувствуя, как она вздрагивает, и толкаю её вперёд, к массивной входной двери. Открываю. На улице прохладно, а на ней только этот дурацкий топ.

Беру с вешалки свой пиджак и накидываю ей на плечи. Он слишком велик, Лилия утопает в нём.

— Спасибо, — смущённо шепчет девчонка.

И от этого простого «спасибо» по моему телу растекается странное, приятное тепло. Непрошеное. Неуместное. Как предательство собственных принципов.

Она видит такси. Я вызвал его, когда Лунина одевалась. Её лицо светлеет от облегчения.

— Пока, — бросает коротко и бежит к машине, не оглядываясь.

Я закрываю дверь, когда машина скрывается за воротами. Поворачиваюсь спиной к тяжёлой древесине. И делаю ещё один, очень глубокий вдох. Воздух в холле кажется другим. Более чистым. Из-за неё.

Я впервые в жизни ловлю себя на мысли, что эта игра — не просто развлечение. Она нравится мне. Этот азарт, эта охота, это напряжение, эта необходимость контролировать не только её, но и самого себя.

— Шустрый ты, — раздаётся насмешливый, одобрительный голос. — Уже затащил к себе.

Поворачиваю голову. В дверном проёме гостиной стоит Макс. В его синих глазах читается откровенная гордость за брата. Он думает, что всё кончено. Что я, как обычно, добился своего.

— Нет, — в моём голосе звучит непривычная даже для меня серьёзность. — Не затащил. Я растягиваю удовольствие.

Максимилиан заинтересованно приподнимает бровь.

— Растягиваешь? Это что-то новенькое.

— Это стратегия, — поправляю я, подходя к мини-бару и наливая себе воды. Лёд звенит о стекло, отрезвляюще. — Я сейчас не как волк, что хватает добычу. Я как змея. Гипнотизирую. Подготавливаю к нападению. Не тороплюсь.

— Зачем? — он прислоняется к косяку. — С ней и так всё ясно. Она уже на крючке.

Глава 13

ДАМЬЕН

Я прохожу в гостиную и опускаюсь на диван, раскидывая руки на спинке. Тело ноет от бессонной ночи, проведённой в кресле, но разум ясен и остер — слишком остер для утра. Это неприятная, холодная ясность, от которой не спрятаться.

Через мгновение в комнату входит Макс и без лишних слов устраивается напротив, в кресле. Он кивает мне, синие глаза оценивающие, но молчаливые. Брат всегда чувствует, когда что-то не так, и предпочитает сначала просканировать, а уже потом бить.

И тут, как по расписанию, появляется Вик. С порога от него пахнет чужими духами и утренней прохладой. Сто процентов, только что сбежал из чужой постели до рассвета. Это его принцип — не давать иллюзий, не оставлять следов. Он ловит мой взгляд и усмехается уголком губ, как человек, уверенный, что мир всегда будет вращаться вокруг его логики.

— Доброе утро! — скидывает куртку на спинку второго кресла и усаживаясь в него. — Надеюсь, ваш вечер был не менее… продуктивным.

Братья Чернышевские в сборе. Троица. Мы — сила. Это не красивая формулировка для чужих ушей, а факт, проверенный годами. Разные, до несовместимости, но под этой разностью один и тот же фундамент из предательства и выжженной доверчивости. Мы не выбирали быть такими. Нас сделали.

Я — законный наследник, отвергнутый матерью ради любовника. Она упорхнула из семейного гнезда, якобы ведомая сильными чувствами к другому мужчине. Красивые слова, за которыми всегда скрывается слабость. Только куда её эти чувства привели? Никуда. Мамочку использовали и выбросили, как ненужную вещь.

Виктор — тоже родной сын отца, но от любовницы, проданный ему за солидный чек. Без эмоций, будто речь шла не о ребёнке, а о контракте.

Макс — подкидыш из приюта, брошенный родителями, которого мой папаша усыновил и переименовал, чтобы вписать в наш ряд, стерев прошлое одним росчерком пера.

Нас собрали, когда нам было по семь лет, три сломанных игрушки в одной коробке. Мы узнали друг в друге ту же пустоту, тот же немой вопрос в глазах: «за что?». И вцепились друг в друга так, что уже никто и ничто не могло разжать наши пальцы. Для всех — боги, власть, деньги и страх. Друг для друга — единственная неоспоримая истина в мире лжи. Опора. Защита. Верность. Семья.

— Ну что, Искуситель, — начинает Вик, закидывая ногу на ногу. Его голос, как всегда, ровный, аналитический, лишённый эмоций. — Чем занимался со своей новенькой мышкой, пока мы тут развлекались? Провёл воспитательную беседу?

Я откидываю голову на спинку дивана, гляжу в потолок, будто там можно найти ответы.

— Спас от убл*дка, который пытался её увести. Привёз сюда. Уложил спать. А утром, вместо того чтобы требовать благодарности, попросил у неё свидания.

В комнате на секунду виснет тишина. Плотная. Почти осязаемая. А потом её разрывает громкий, искренний хохот Максимилиана. Он откидывается в кресле и смеётся так, будто услышал лучший анекдот в своей жизни.

— Сви-да-ни-я? — выдыхает сквозь смех, вытирая слёзы. — Ты, Дамьен Чернышевский? Тот, для кого слово «романтика» — ругательство? Это гениально.

До меня самого доходит абсурдность ситуации. Я, который всегда был конечной целью, не просивший никогда ничего, не идущий ни на какие уступки… Я назначил себе свидание. Первое в жизни. И от этого осознания что-то неприятно шевелится под рёбрами.

— Первое, — подтверждает Виктор, словно прочитав мои мысли. Его голубые глаза изучают меня с холодным, почти клиническим любопытством. — Вопрос в другом. Готов ли ты к этому, брат? К этой… розовой, воздушной вате, плюшевым игрушкам и разговорам о чувствах? Сможешь вытерпеть этот день, не разнеся всё к чёртовой матери?

Я киваю. Один раз. Твёрдо. Чересчур твёрдо, будто убеждаю не его, а себя.

— Вытерплю. Ради цели вытерплю всё.

Но это не вся правда. Я ловлю себя на мысли, которая вертится где-то глубже расчёта, там, где я не привык копаться. Хочу не просто победить. Хочу эту невинность. Её свет, её тепло, её доверчивый взгляд — всё это должно стать моим, и только моим. И чтобы никто другой не смел даже думать о прикосновении к ней. Эта мысль пугающе собственническая.

— Мне нужна ваша помощь, — мой голос звучит тише, но от этого весомее. — Ни один парень в универе не должен к Лилии подходить. Ни один взгляд не должен задержаться на ней дольше секунды. Они должны бояться даже думать о Луниной.

Вик слегка приподнимает бровь. Макс перестаёт улыбаться, синий взгляд становится сосредоточенным, хищным. Одновременно кивают. Слова не нужны. Они поняли. Это дело семьи. А дела семьи не обсуждаются.

Беру со стола свой телефон.

Пока она спала, я изучил её мобильный. Пароль — 12345. Не составило труда догадаться. Чересчур наивная, почти смешная в своей доверчивости. Нашёл всё: переписки с подругами, фото, дурацкие мечты в заметках. Всё. Чужая жизнь, аккуратно разложенная по папкам.

Набираю сообщение: «И когда же у нас свидание, малыш? Ты так и не сказала.»

Отправляю Лилии.

Тишина. Минута. Две. Десять. Экран тёмный. Не отвечает. Пустота.

Бесит!

Меня, Дамьена Чернышевского, которому девушки шлют сообщения пачками, названивают, умоляют о внимании. А эта… эта игнорит. Словно моё сообщение — спам, не стоящий даже секунды внимания.

Макс наблюдает за моим лицом, и на его губах снова появляется та самая, язвительная ухмылка.

— Ох, братец, — тянет единственный блондин в нашей семье, качая головой. — Будь осторожен. Как бы эти твои «чистота» и «свет» в конце концов не поглотили тебя самого.

Я настолько сильно сжимаю телефон в руке, что аж стекло трещит. Поглотить? Нет. Это я буду поглощать. Буду терпеть розовые сопли Луниной, воздушные замки, дурацкие мечты. И когда она расслабится, когда поверит, что я и есть её принц… вот тогда и покажу девчонке, из чего на самом деле сделаны все сказки. Из пепла.

Но пока что этот чёртов экран упрямо молчит. И эта тишина звенит в ушах громче любого смеха.

Глава 14

ЛИЛИЯ

Телефон лежит на одеяле как обвинение. Экран светится одним-единственным сообщением, и от этого света хочется отвернуться, будто он может обжечь. Вопрос Дамьена повис в воздухе моей комнаты, тяжёлый и неудобный, словно чужая вещь, случайно забытая здесь и не дающая покоя.

«И когда же у нас свидание, малыш?»

Малыш. От этого слова бегут мурашки, тонкой волной по спине, под кожу. Не от страха. От чего-то другого, более тревожного именно своей неопределённостью. Излишне личного. Непомерно… властного. Словно Чернышевский уже примерил меня к себе, обозначил границы, в которых мне даже не дали слова.

Не готова. Ни морально, ни физически, никак. Быть рядом с ним — это как стоять под грозовым небом, зная, что молния может ударить в любую секунду.

От него исходит давление, густое и тревожное, как предгрозовые тучи. В них — гром его голоса, скрытая сила, которую невозможно игнорировать. А я… я ведь всегда тянулась к солнцу. К теплу. К ясности. К простым и понятным чувствам, где не нужно угадывать, не нужно защищаться.

Но что, если солнце спрятано там, внутри этих туч? Глупая мысль. А если… попробовать? Не убегать от бури, а… разогнать её? Заглянуть в самую чёрную сердцевину этого Демона и найти там то, о чём он сам даже не догадывается? У меня хватит веры на двоих. Могу поделиться.

От этой мысли становится страшно и почему-то тепло. Двоякие ощущения.

Пальцы дрожат, когда беру свой мобильный. Пульс чересчур быстрый. Пишу коротко, пытаясь передать через слова увереность, будто внутри нет этого клубка сомнений:

«Можем встретиться сегодня же. В три часа устроит?»

Нажимаю на кнопку отправки. И сердце моментально начинает колотиться в такт секундной стрелке, будто время решило поиздеваться. Минута. Пять. Двадцать. Я тупо всматриваюсь в экран, словно могу силой взгляда вытянуть из него ответ.

А ответ приходит только через час. Сухой, безличный, холодный:

«Сегодня я занят. Отложим до следующих выходных.»

Отлично. Сладкое и предательское облегчение разливается по жилам, расслабляя напряжённые плечи. У меня есть время. Целая неделя, чтобы придумать, как пережить это свидание, как сделать его невыносимо-приторным, чтобы он сам с него сбежал, или же наоборот, попробовать отыскать свет сквозь толщу мрака. И второй вариант прельщает сильнее.

В воскресенье я как раз собираюсь в приют для животных. К Снежку. Если хозяева не найдутся… маму придётся уговорить забрать котёнка.

Доброта — это то, что я понимаю. То, что могу контролировать. Окуну Дамьена в это. Пусть прочувствует. Пусть увидит мир моими глазами.

Но неделя оказывается странной. Не просто странной — сюрреалистичной, будто кто-то незаметно подменил декорации. Девчонки с курса вдруг становятся невероятно милы. Улыбаются слишком широко, заговаривают первыми, предлагают конспекты с чрезмерной услужливостью. А парни… парни будто не видят меня. Обращалась к однокурснику с вопросом по заданию, а он сделал вид, что не слышит, резко развернулся и ушёл.

Даже молодой преподаватель по искусствоведению, всегда такой общительный, стал держаться на расстоянии. Дистанция. Чёткая, невидимая стена, от которой веет холодом.

Неужели из-за Чернышевского? Из-за моих слов в актовом зале? Дамьен выбрал меня целью, и они боятся попасть под удар. Но одногруппники же звали меня в клуб, всё было нормально. Что изменилось?

Мысли путаются, оставляя после себя горький осадок одиночества и недоумения. Я словно оказалась в вакууме. Звоню Инге, может она хоть что-то разъяснит.

— Привет! У тебя всё в порядке? Почему не ходишь на занятия? — переживаю за неё, стараясь скрыть собственную тревогу.

— Заболела, — отвечает грубо.

— Скажи адрес. Навещу тебя, куплю что-нибудь вкусненькое.

— Не нужно. Завтра уже приду в универ, — говорит уже мягче.

По голосу и не скажешь, что болеет.

— Хорошо, тогда до завтра, — кладу трубку.

Меня совесть мучает. Наверное, она обиделась, что я не отвечала на её сообщения в ту ночь, когда Чернышевский забрал меня к себе домой. От этой мысли внутри неприятно сжимается.

А Дамьена я всё так же избегаю. Прокладываю маршруты, как партизан, высматривая опасные зоны. Он, к счастью, не ищет встреч. Но иногда… иногда мой взгляд сам его находит. В толпе, в конце коридора. Его невозможно не заметить. Он как гравитация. Игнорировать этого парня — всё равно что пытаться игнорировать шторм.

Картина. Я рисую его портрет, по одному штриху в день, будто собираю пазл, сама не до конца понимая зачем. Каждый мазок — это попытка понять. Разобрать на части. Это очень сложно, изматывающе, я даже отвезла холст домой, подальше от студии. На случай, если он вдруг снова появится и увидит то, что предназначается только мне.

Сегодня приступила к глазам. Для теней нужна умбра, а она в студии. Мама на работе, так что можно съездить. Я убираю холст в шкаф. Рисую, пока её нет. Почему-то не хочется показывать ей эту работу до завершения, будто это что-то слишком личное.

Выхожу из дома, вдыхаю прохладный воздух и встаю, как вкопанная.

У тротуара стоит чёрная спортивная машина. Та самая. Моё сердце совершает кульбит и падает куда-то в ноги. Ужас скользит по спине, оставляя ледяной след.

Как он узнал, где я живу? Что ему здесь нужно?

Стекло со стороны водителя плавно опускается. И я встречаюсь взглядом с этими чёрными, всевидящими глазами. Сердце, только что упавшее, теперь застывает, застряв где-то в пищеводе. Так вот для чего были эти тихие будни. Не передышка. Отсрочка. Чтобы я выдохнула и забыла, на чьей территории нахожусь в университете.

— Садись, — говорит Дамьен, кивая на свободное место. Ни приветствия, ни объяснений. Приказ, от которого внутри всё протестует, но тело уже слушается.

Спорить бессмысленно. Я это знаю. Медленно, словно иду на эшафот, обхожу машину и опускаюсь на сиденье. Запах кожи, его одеколона, власти сразу наполняют ноздри, лишают воздуха. Дверца захлопывается с глухим звуком. Он трогается с места, даже не взглянув на меня, будто решение уже принято за нас обоих.

Глава 15

ДАМЬЕН

Игнор — оружие простое и гениальное. Сначала ты даёшь внимание, полное, такое, что оно прожигает дыру в привычной реальности. А потом — режешь его. Отключаешь. Оставляешь пустоту. И девчонки начинают метаться: «Почему он не пишет? Что случилось? Что я сделала не так?» Они сами несутся на поиски, чтобы заполнить эту тишину. Это работает всегда.

Я привык к этому ощущению власти. К тишине, которая ломает.

С Луниной этот номер не проходит. И это безумно раздражает.

Она будто и не заметила, что я исчез. Живёт своей жизнью, ходит на пары, рисует в своей студии. Моё молчание для неё — не наказание, а подарок. Злит до зубовного скрежета.

До свидания осталось всего ничего. Она должна была уже написать. Напомнить. Попросить уточнений. Хоть что-то. Так делают все.

Я смотрю на телефон, лежащий на столе. Экран упрямо, нагло тёмный. Мы играем в игру «кто кого». Неприемлемо. Непривычно.

В комнате тишина, нарушаемая только моим дыханием. И вдруг — стук в дверь. Твёрдый, почтительный.

Сердце на мгновение сбивается с ритма, гнев тут же маскирует это.

— Войдите, — не отрываю взгляда от проклятого телефона.

В дверях появляется дворецкий.

— К вам гостья.

Всё внутри моментально сжимается, а потом резко, ликующе распрямляется. Лилия. Не выдержала. Сама пришла. Наконец-то. Победа. Сладкая, предсказуемая победа.

Контроль возвращается. Мир снова на своём месте.

Я поднимаюсь, сглаживая непроизвольную улыбку, и спускаюсь вниз. Сердце бьётся с непривычной силой — не от волнения, а от торжества.

В холле, спиной ко мне, стоит девушка. Она оборачивается.

И моё торжество разбивается о каменный пол с таким звоном, что, кажется, его слышно во всём особняке. Рыжая. Инга.

Резкий удар под дых.

Я останавливаюсь, и ярость, мгновенная и всепоглощающая, поднимается по горлу, горячей, едкой волной. Я готов зарычать. Вышвырнуть её за дверь. Разбить что-нибудь.

Импульс грубый, первобытный — разрушить источник раздражения.

Но не делаю ни того, ни другого. Я просто стою и гляжу на неё. Холодным, пустым взглядом. Сорокина улыбается, но в её улыбке читается нервное напряжение.

«Расслабиться», — приходит в голову мысль. Да. Отключиться. Перестать думать о той, другой. Эта девчонка — инструмент. Доступный, приемлемый в данный момент.

Вещь. Не человек.

— Кабинет, — говорю коротко, поворачиваясь к лестнице. — Иди за мной!

Голос ровный — слишком ровный.

В кабинете я опускаюсь в кожаное кресло за массивным дубовым столом. Инга заходит, неуверенно прикрывая за собой дверь, топчется на пороге.

— Запри! — приказываю, не глядя на неё. Слышу щелчок.

Только тогда поднимаю взгляд на девушку. Она стоит, переминаясь с ноги на ногу, в её зелёных глазах — смесь надежды и предвкушения.

Отвратительно. Предсказуемо. Очевидно.

— Ну? — произношу, недовольно поднимая бровь. — Чего ждёшь? Ты пришла за наградой. Так получи её.

Механика вместо желания.

Сорокина замирает, потом кивает, слишком резко.

— Разденься, — откидываюсь в кресле. — Покажи, что там. Под одеждой.

Команда. Не просьба.

Она повинуется. Дрожащими пальцами расстёгивает джинсовую куртку, стягивает кофту, джинсы. Стоит передо мной. Фигурка ничего. Стройная, подкачанная. Таких десятки вокруг. И ни одна не цепляет.

Но перед моим мысленным взором всплывает другой силуэт. Неуклюжий, хрупкий, в дурацких трусиках с бабочками. Её образ лезет в голову назойливо, как навязчивая мелодия.

Раздражающая. Неуместная. Невыбиваемая.

«Заткнись», — приказываю я сам себе. Но мысли сильнее. Воображение уже рисует не Ингу, а её. Лилию. Растерянную, беззащитную, стоящую здесь, в моём кабинете. Только в глазах Луниной был бы не этот жадный блеск, а чистый страх.

Я делаю резкий жест рукой.

— Подойди.

Слишком резко. Почти срыв.

Она сразу подходит. Высокомерно осматриваю девушку.

— На колени. И делай то, зачем пришла. Целовать в губы не надо. Не люблю.

Холод как способ удержаться.

Сорокина опускается на мягкий ковёр. Я откидываю голову на спинку кресла и закрываю глаза, пытаясь вытеснить рыжие волосы. Я представляю. Лунину. Только её. Нежные руки, розовые губы, изящное тело, выгибающееся навстречу моей страсти и напору.

Фантазия — единственное, что ещё работает.

Я позволяю Инге прикоснуться. Разрешаю ей стянуть с меня майку, целовать грудь, пресс, ниже и ниже. Разрешаю расстегнуть ремень. В моих фантазиях Лилия уже вся дрожит от желания, которое я в ней разжёг. Она хочет меня. Только меня. И от этой картины по мне пробегает такой мощный, такой чистый разряд возбуждения, что из груди вырывается низкий, невольный стон.

Не от реальности. От образа.

И в этот миг я совершаю ошибку. Открываю глаза.

Вижу не светлые, а рыжие волосы. Не её испуганно-доверчивый взгляд, а зелёный, затуманенный.

Резкое, болезненное возвращение.

Отвращение — сильное, физическое, как удар током — отбрасывает меня назад. Я резко вскакиваю с кресла, отшатываясь от неё, как от ядовитой змеи.

— Всё, — мой голос хриплый, но звучит с ледяной чёткостью. — Достаточно!

Сорокина глядит на меня, застыв на полу. В её глазах — шок, непонимание, обида. Пелена неудовлетворённого желания.

Но мне плевать.

— Я… что-то не так сделала? — бормочет.

— Всё не так, — обрываю. — Уходи! Сейчас же! Я не в настроении.

Это ложь. Я чрезмерно в настроении. Но не с ней.

Поворачиваюсь к окну, слыша, как Инга, униженная, торопливо одевается. Слышу, как щёлкнул замок, как дверь закрылась.

Стою, сжав кулаки. Ярость кипит внутри, но она направлена не на неё. На себя. Лилия везде. Даже здесь, в самом интимном моменте, она вытесняет собой всё. Она в моих мыслях. Она в моих фантазиях. Она стала навязчивой идеей.

И это — глюк системы.

Так нельзя. Я должен взять контроль. Не над ней — над собой. Над ситуацией. И он возвращается медленно, но со скрежетом.

Глава 16

Дамьен

Возвращаемся к погрому

Инстинкт срабатывает раньше мысли. Не оставляя выбора. Я вижу, как она каменеет, как всё тело Лилии теряет опору. Мгновение, и что-то идёт не по плану. Делаю рывок вперёд, ловлю девчонку, прикрывая ладонью её голову, чтобы не ударилась о косяк. Деревяшка упирается в мои костяшки. Больно. Но боль фиксируется где-то на краю сознания и моментально стирается. На это нет времени.

Лунина обмякает в моих руках, безвольная, как тряпичная кукла. Я смотрю на её лицо. Бледное, такое красивое.

Нелепая пауза. Сбой дыхания. Я не был готов к такому. Всё это заняло две секунды. На подсознательном уровне. Поймал. Притянул к себе. Механически.

Теперь моя ладонь лежит у Лилии на щеке. Кожа холодная. Я разглядываю девчонку и чувствую внутри целую бурю, с которой не знаю, что делать. Раздражение? Страх? Что-то третье, не имеющее названия. И сердце, чёрт возьми, делает один сильный удар где-то под рёбрами. Выпад — резкий, болезненный.

Я поднимаю Лунину на руки. Она лёгкая, но в этой лёгкости сейчас — вся тяжесть мира. Ответственность, к которой не готов. Отношу малышку к старой кушетке в углу, осторожно укладываю.

Лилия лежит, беззащитная, и мне от этого не по себе. Это ощущение хочется стряхнуть, как грязь с ладоней. Раздражение. Слабость. Что-то ещё.

На подоконнике стоит бутылка с водой. Беру. Сажусь рядом, откручиваю крышку и брызгаю ей на лицо. Резко. Без нежности. Чтобы привести в чувство.

Она моргает, с трудом открывает поднимает веки. Взгляд мутный, потерянный. Так смотрят дети, которые не понимают, где оказались. Потом он проясняется, и я вижу, как воспоминание вползает в неё, как ледяной червь. Медленно. Безжалостно.

И тогда она цепляется за меня. Вот этого не должно было быть. Её руки обвивают мою спину.

Лилия прижимается всем телом, пряча лицо в моей груди, и начинает рыдать.

Рыдание глухое, горловое, с судорожными всхлипами, от которых девчонку всю трясёт.

Я деревенею. Мышцы напрягаются, как перед ударом. Её объятия жгучие, отчаянные. Каждый всхлип отдаётся у меня внутри каким-то неприятным, непонятным спазмом. Это не жалость. Это хуже. Скорее… тревога. Для меня неуместная. Но она всё же есть.

Лилия бормочет сквозь слёзы:

— Это моё место… моё пристанище… мой маленький мирок. И его отняли. Безжалостно, бессовестно!

Слушаю, и не знаю, что с этим делать. Моя рука сама по себе начинает двигаться. Непроизвольно. Успокаивающе. Контроль ускользает, но я позволяю. Глажу её по спине. Слишком интимно. Слишком естественно.

Я с опозданием понимаю, что делаю это. Поздно отменять. Это не входит в план. Это не должно происходить.

— Тише, — не узнаю собственный голос. Это голос человека, которым я не собирался быть. — Не надо так убиваться. Всегда можно создать новый мир.

Лилия резко отстраняется, как будто обожглась. И мне почему-то становится холодно. Янтарные глаза, полные слёз, широко раскрыты. Смущение. Осознание. Уязвимость. Она только сейчас осознала, как крепко держалась за меня.

А я — легко позволил это. А я… я только сейчас осознал, что кто-то искал во мне опору. Успокоение.

Абсурд. Опасный, нелепый абсурд. За всю мою жизнь такого не было. Ни разу.

— Прости! — шмыгает девчонка носом, губы дрожат. — Я не должна была…

Она переводит взгляд на мою рубашку. Там большое мокрое пятно от её слёз. След. Доказательство. Я опускаю взгляд на него. И кожу под тканью в этом месте жжёт. Будто туда попали не слёзы, а кислота. Как такое возможно? Я же должен радоваться.

— Всё можно исправить, — слова вылетают прежде, чем я их обдумал. Фраза без расчёта. Ошибка. — Построить заново.

В голове всплывает картинка: мне семь лет, я на коленях, цепляюсь за подол материнского платья. Запах духов. Удаляющиеся шаги. «Не уходи, пожалуйста, мамочка!» Мой мир тогда не просто рухнул. Я умер.

Если бы не появление братьев в моей жизни так своевременно, не знаю, что со мной было бы. Мы создали новый мир. Жёсткий, циничный. И лучшую версию меня. Ту, что не плачет. Ту, что всех ставит на колени.

— Почему ты это говоришь? — Лилия смотрит на меня, и в больших глазах чистое недоумение. — Ты же ненавидишь меня?

— Нелогично думать, что я тебя ненавижу, если сам попросил о свидании и спас от того урода, — приподнимаю бровь.

И в этот момент я действительно понимаю. Это не ненависть. Ненависть — простая, чистая эмоция. Удобная. Это что-то другое. Глубже. Темнее. Что-то более сложное, более сильное.

— Прости, — снова бормочет, отводя взгляд. — Я забыла о свидании. Не написала тебе.

Мысль режет. Резко. По живому: Ну конечно, другие мечтают провести со мной время, а Лилия забыла.

Ярость шевелится где-то в груди, но сейчас её гасит это странное, новое чувство. Оно мне не нравится.

Лунина медленно встаёт. Её ещё шатает. Я машинально хватаю девчонку за руку, чтобы не упала. Это происходит само собой. Против моей воли. И тут же чувствую: её ладонь. Маленькая, тёплая, с тонкими пальчиками. Контакт. Это прикосновение — не объятие, не хватка отчаяния, а выбор. И по моей руке, от точки соприкосновения, разливается волна тепла. Предательская физиология. Глупая, ненужная физиологическая реакция.

Лилия забирает руку, как будто тоже почувствовала что-то не то. И снова осматривает разгром.

— Я восстановлю, — произносит тихо, но уже без дрожи. Тон не жертвы. Тон бойца. Поднимает с пола порванный рисунок, глядит на него. — Смогу. Склею.

По её щеке снова течёт слеза. Но она не даёт ей упасть. Смахивает тыльной стороной ладони и поднимает подбородок. Гордо. Упрямо.

— Мой талант со мной.

И я не способен сдержаться. Что-то внутри откликается. Уголки моих губ ползут вверх. Улыбка. Настоящая. Мне нравится эта её… сила духа. Эта глупая, упрямая вера, которая не сломалась даже тут.

— А я помогу, — снова хватаю Лилию за руку. На этот раз решительно. Теперь — осознанно. Тяну за собой. — Пойдём со мной!

Глава 17

ЛИЛИЯ

Машина останавливается. Я узнаю это место даже с закрытыми глазами — по низкому гулу басов, доносящемуся сквозь стены, по особой, нервной энергии, что витает в воздухе. «Пульс». Клуб, где моё тело перестало быть моим. Где каждый нерв был натянут струной под его пальцами.

Сердце ёмко, глухо стучит в висках. Я поворачиваюсь к Дамьену, но он уже вылезает из автомобиля, хлопает дверцей. Мне ничего не остаётся, кроме как последовать за ним.

— Что мы здесь делаем? — звучит тише, чем хотелось бы. В моё голосе — остатки той ночной паники.

Чернышевский оборачивается, и в свете уличного фонаря его профиль кажется вырезанным из темноты.

— Кое-что хочу показать.

И куда-то идёт. Не к ослепляющему входу, а в сторону, за угол здания.

Еле поспеваю. Его шаги — уверенные, размашистые. За такой махиной не угнаться. Он движется как хозяин этой территории, а я — всего лишь торопливый, сбивающийся с ритма придаток.

Перед нами голая кирпичная стена и пожарная лестница, уходящая вверх, в ночное небо.

— Следуй за мной, — говорит Дамьен, и это не предложение.

Цепляюсь за холодные перекладины. Он поднимается легко, будто по лестнице в собственном доме. Я карабкаюсь следом, чувствуя, дрожь в коленях. То ли от страха высоты, то ли от его близости. И это всё смешивается с адреналином.

И вот мы на крыше. Ночной город раскинулся внизу огненной россыпью. А прямо передо мной… оранжерея. Вернее, нечто, её напоминающее: конструкция из стекла и металла, приземистая, запылённая, похожая на забытый кем-то хрустальный фонарь, поставленный на кирпичи.

Дамьен наклоняется, сдвигает потрёпанный коврик и достаёт из-под него ключ. Висячий замок со скрипом поддаётся. Он отворяет дверь и отступает, пропуская меня вперёд.

— Иди! Не бойся.

Я делаю шаг внутрь. И замираю.

Воздух пахнет старым деревом и пылью. Пространство… его так много! Высокий потолок, стеклянные стены и крыша. Даже сейчас, вечером, смутный свет города, проникающий сквозь запылённое стекло, создаёт мягкое, рассеянное сияние. Моё сердце делает что-то невозможное — сначала останавливается, а потом взрывается восторженным, бешеным стуком.

— Можешь пользоваться этим старым помещением. Мне оно ни к чему, — раздаётся за моей спиной. Чернышевский облокачивается о массивный старый верстак, покрытый слоем пыли. — Здесь днём много света, а для художника освещение на первом месте.

Я не в силах сдержаться. По лицу расплывается широкая улыбка.

— Боже! — выдыхаю, и это всё, на что способен мой голос.

Начинаю осматриваться, касаюсь пальцами запыленных стёкол, представляю, как здесь будут стоять мольберты, как солнечный свет будет падать на холст. Каждый уголок сулит возможность.

— Только прибрать надо, — говорю я вслух, больше для себя. — Тут давно никого не было.

Потом поворачиваюсь к нему. Надежда, хрупкая и опасная, поднимается комом в горле.

— А мне правда можно? Я буду арендовать. У меня есть припрятанные деньги. Выиграла в конкурсах.

Он смотрит на меня, и в его чёрных глазах мелькает что-то нечитаемое, но такое, что щекочет нутро.

— Мне не нужны твои деньги.

Хмурюсь. Нет. Бесплатно нельзя. Это зависимость. Это долг, который я никогда не смогу отдать. После всего, что было, после его игр, я не могу быть ему должна.

— Тогда я не согласна, — произношу твёрдо и направляюсь к выходу. Мои принципы — всё, что у меня осталось.

Дамьен двигается быстрее. Одно мгновение, и он преграждает мне путь, не касаясь, просто занимая собой пространство дверного проёма.

— Хорошо, — его тон передаёт всё раздражение. — Условия обсудим потом.

И тогда восторг накрывает меня с новой силой. Боль от разгрома в студии, никуда не уходит, но притупляется. Мне становится легче дышать. Не сдерживаю визг — короткий, счастливый, детский. Подпрыгиваю на месте от переполняющей меня радости. Я снова чувствую почву под ногами. Не ту, что отняли, а новую, свою.

— А когда я могу сюда всё перенести? — подбегаю к нему, забыв о дистанции, и гляжу снизу вверх.

Он протягивает мне ключ. Холодный металл ложится на ладонь.

— Сама решай. Теперь это место твоё.

— Куда перевести деньги? — спрашиваю, сжимая ключ так, что зубья впиваются в кожу.

— Это не к спеху. Успеется.

Я киваю, потом меня осеняет.

— А можно завтра начну? — заглядываю в чёрные глаза, ища одобрения, разрешения, не знаю чего ещё.

Его бровь резко взлетает вверх. Взгляд становится ледяным.

— Нет. Завтра у нас свидание.

Тьфу! Чёрт! Я снова забыла. Щёки пылают.

— Ой, точно! Тогда послезавтра. Как раз воскресенье.

Он всё ещё изучает моё смущённое лицо. Что ищет там, непонятно? Но пристальность взгляда пускает мелкую приятную дрожь по моему телу.

Мы выходим из оранжереи. Я запираю её и кладу ключ обратно под коврик — пока. Поворачиваюсь к городу. Вид с крыши великолепен, захватывает дух. И прямо сейчас, среди этой ночи, в голове рождается чёткое понимание, какие именно оттенки мне нужно добавить на его портрет.

Дамьен отвозит меня домой. Перед тем как уехать, мы коротко договариваемся о времени и месте свидания. Его машина быстро удаляется, а я стою и смотрю ей вслед. Внутри меня смесь надежды и глубочайшей тревоги. Беспокоит, что есть тяга, которой не должно быть.

На следующий день жду его по адресу, который скинула ему. В сообщении было одно условие: «Прихвати сменную одежду». Теперь я наблюдаю, как его чёрный дорогой автомобиль подъезжает к воротам.

Сердце колотится не от страха, а от предвкушения. Я поняла, что хочу увидеть свет в его тьме. Придётся постараться, приложить немало усилий. Но солнце выглянет и из грозовых туч Чернышевского.

Он выходит. Такой собранный, такой чужой в этом простом дворе. Это место никак не соответствует Дамьену.

Но я выбегаю ему навстречу, не давая опомниться, хватаю за руку.

Глава 18

ДАМЬЕН

Приют. Боже, приют для животных. Из всех мест, где я ожидал оказаться сегодня, это занимает последнее. Запах — густой, терпкий, животный коктейль из шерсти, антисептика и чьей-то немытой подстилки — бьёт в нос, как физическая пощёчина.

Я стою посреди этого, чувствуя себя чужаком в своём же собственном, слишком чистом и дорогом для этого дерьма, наряде.

Она же вихрем проносится мимо рядов клеток, и её светлые волосы мелькают, как маячок в этом полумраке. Подбегает к одной. Достаёт оттуда белый пушистый комок, который издаёт тонкий писк. Тот самый котёнок с улицы. Теперь отмытый, ухоженный, невинный до тошноты.

И, чёрт возьми, глядя на них — на неё, прижимающую эту тварь к щеке, и на это существо, доверчиво тыкающееся носом в её ладонь, — я вижу схожесть. Ошеломляющую и раздражающую. Оба. Чистые. Незапятнанные. Смотрящие на мир широко раскрытыми глазами, не ведая, какая грязь и жестокость его наполняют.

— Держи! — сияя, суёт мне этого пушистого кроху прямо под нос.

Я отшатываюсь, будто Лилия предлагает мне взять в руки кусок радиоактивной слизи.

— Нет, спасибо. Я, пожалуй, воздержусь.

Но Лунина наделена упрямством. Игнорирует мой отказ, как будто это просто вежливая формальность, и взгромождает котёнка мне на плечо.

Он вцепляется крошечными когтями в ткань моей рубашки. А она заливается смехом. Звонким, абсолютно искренним.

Я стою, как дурак, и смотрю, как она смеётся. Внутри что-то ёкает. Она кажется такой… такой кристальной. Хрупкой и прозрачной, и от того её хочется либо беречь, либо разбить вдребезги.

Котёнок на моём плече издаёт жалобный, испуганный писк. Инстинкт, глупый и неконтролируемый, срабатывает раньше мысли. Я снимаю его, прижимаю к груди, и моя рука сама, помимо моей воли, ложится на его пушистую спину, и начинает гладить. Чтоб не дрожал, дьявол побери! И этот комочек затихает, урчит.

— Ты ему нравишься! — констатирует Лилия, и в её глазах светится торжество.

Я натягиваю свою лучшую, ядовитую ухмылку.

— А разве я могу не нравиться?

— Ну, мне-то не нравишься, — парирует Лунина, цокая языком.

Удар неожиданно точный. Нутро неприятно скручивает. Прежде чем я успеваю что-то ответить, она обходит меня и толкает ладонями в спину — вперёд, дальше, в этот ад доброты и покинутости.

Мы проходим мимо десятков клеток. И каждый обитатель этого места — жалкий, облезлый, с умоляющими глазами — безумно радуется ей. Она знает всех по именам. «Привет, Барсик!», «Как дела, Шарик?». Ей лижут руки, просят ласки.

И вдруг моё внимание приковывает одна клетка. Там сидит он. Чёрный щенок, уже довольно крупный, с очень грустными глазами. Он не виляет хвостом, как другие. Просто смотрит. Молча. Я останавливаюсь.

— От него отказалась мать, — тихо сообщает Лилия за моей спиной. Её голос теряет всю свою весёлость. — Нашли на дороге. Он был самый мелкий и слабенький. Мать его не приняла. Её и остальных тоже нашли, привезли сюда. Щенка вылечили, подсаживали к ней несколько раз, но она снова и снова прогоняла.

Лунина открывает дверцу и заходит внутрь, гладит чёрного крепыша. А я смотрю на собачонка и вижу в нём себя, такого же брошенного ребёнка. Ненужного. Лишнего, мешающего.

И тогда щенок поднимается и, не обращая внимания на Лилию, подходит ко мне. Тыкается носом в мою ногу, поскуливает, прося… чего? Ласки? Понимания? Признания, что мы с ним похожи?

— Ты первый, кому Гром уделил знаки внимания, — шепчет девчонка, и на её лице снова появляется улыбка, но теперь грустная. — Он сторонится и людей, и животных.

— Гром? — выдавливаю из себя, отвлекаясь от призраков прошлого.

— Ой, если он гавкает, его слышно по всему приюту. Голосок — ого-го.

Я протягиваю котёнка Лилии, она забирает его. И не отдавая себе отчёта в действиях, опускаюсь на корточки перед ним и протягиваю руку к чёрному малышу. Он лижет мои пальцы. И сердце вновь вздрагивает.

— Никогда не понимала матерей, бросающих своих детей, — неожиданно выдаёт Лунина, глядя куда-то в сторону. Она сидит на корточках рядом, гладя котёнка. — Если у животных — такова их природа, выживает сильнейший, то у людей… это просто нежелание брать ответственность. Считают обузой своё дитя. Это жестоко. И это нельзя ничем оправдать.

Каждое её слово — как раскалённый гвоздь, вбиваемый в старую, незажившую рану. Она копает слишком глубоко, даже не подозревая об этом. Разрывает плоть, которая и так саднит все эти годы. Боль такая острая, что я едва не стону.

— Ну, ты же нарисовала ту картину, — еле выговариваю, горло сковывает, а лицо — каменная маска и насмешка — моя последняя защита.

Лунина смотрит на меня, и вдруг красивое личико озаряется таким внутренним светом, что становится больно глазам.

— Потому что у меня самая лучшая мама на свете. Она одна меня растила. Папа умер, когда я маленькой была. Работала на двух работах. И никогда ничем не обделяла. У меня было всё, что нужно ребёнку. От теплоты до красивых игрушек. Я росла в любви.

Лилия говорит, и это сияние, это тепло от неё исходят физически. Ощущаю их на своей коже. И часть меня, та самая, замёрзшая и тёмная, невольно тянется к этому теплу.

Но вовремя одёргиваю себя, не даю сдвинуться. План. Игра. Цель. Эта душещипательная история не собьёт с пути.

И в этот момент Гром, будто почувствовав моё смятение, рвётся вперёд и принимается лизать мне лицо. Грубо, навязчиво, слюняво.

Отвращение поднимается во мне волной. Я вскакиваю, отпрыгиваю назад, стирая тыльной стороной ладони влагу с щеки. Всё внутри кипит от ярости и брезгливости. Вся эта атмосфера, эта ненужная доброта, эти слюнявые проявления чувств — всё это вызывает во мне одну реакцию: бежать.

— Я хочу уйти! — рычу, уже не скрывая раздражения. — Где здесь ванная?

— Там, — она указывает пальцем, и в её глазах мелькает грусть и разочарование.

— И ты переодевайся. Поедем в другое место.

Глава 19

ДАМЬЕН

Я пялюсь на неё. На эту дурацкую, сияющую улыбку, пока она смотрит, как я жую. Удивительно спокойная, очень, для того, что творится во мне.

Не могу проглотить этот крошечный кусок хлеба. Он стоит в горле комом, потому что всё внутри свело отнюдь не спазмом желудка. Это не тело бунтует. Спазм иного рода. Чистое, неразбавленное, животное влечение. Оно бьёт током по нервам, заставляет кровь гуще течь в жилах.

Дьявол!

А она ничего не замечает. Или делает вид. Не видит, как по моим предплечьям, обнажённым из-за подвёрнутых рукавов, бегут мурашки. Не замечает, как сжалась челюсть. Как я буквально держу себя в узде.

Видя, что я наконец сделал глотательное движение, Лилия снова тянет ко мне хлеб, намазанный уже чем-то другим. И даже не сомневается, что попробую. И я, чёрт возьми, послушно наклоняюсь и беру его с её пальцев. Вновь. Как дрессированное животное. Забывая, кто я. Забывая весь свой план. Забывая, зачем вообще всё это начал.

В голове только один густой, горячий шум. Он заглушает логику. Жар разливается по всему телу, концентрируясь внизу живота тугой, натянутой пружиной. Ещё немного — и сорвусь.

Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не выдать, насколько сильно меня накрывает. Даже татуировка на тыльной стороне ладони — челюсть скелета, выглядит сейчас не угрозой, а жалкой попыткой напугать того, кто уже увидел тебя без брони. А она видит. Чувствует. Считывает.

Её любопытный, изучающий взгляд скользит по моим рукам и лицу. И от этого взгляда сердце совершает дикие кульбиты: проваливается в бездну, а затем взмывает к горлу. Это противоестественно для меня.

— Нравится? — спрашивает Лунина, и в её янтарных глазах — неподдельный интерес. Не игра. Не проверка.

— Вкусно, — хрипло выдавливаю я. Чертовски двусмысленно. И это правда. Но говорю я не о еде. Совсем не о ней. Я говорю о вкусе её кожи на кончиках пальцев. Он уже отпечатался. И теперь мне дико, до боли хочется узнать вкус её губ. Её шеи. Ключиц. Живота. Бёдер. Каждого сантиметра. Жадно. Без тормозов. Ничего не упуская.

Я резко одёргиваю себя мысленно, как строптивого пса. Впервые в жизни. И это пугает. Впервые девушка доводит меня до такого состояния, не сделав абсолютно ничего. Просто существуя. Достаточно её запаха и этих невыносимо красивых глаз.

А Лилия тем временем уплетает своё блюдо. Не кокетничает, не строит из себя недотрогу. Просто ест. С аппетитом. Не стесняясь. И это цепляет ещё сильнее.

Потом Лунина поворачивается ко мне, накручивает на вилку длинную макаронину и затягивает её в рот. Ловко, быстро. Но капля соуса прилетает ей прямо на кончик носа.

Она замирает. Смотрит на свой нос, скосив глаза, пытаясь разглядеть. У неё такая смешная, нелепая, совершенно детская мордашка в этот момент. И сердце предательски делает несколько выпадов подряд.

И я не выдерживаю. Сначала это просто хриплый выдох. Потом короткий, сдавленный звук. Контроль трещит. А затем меня прорывает. К чёрту всё!

Я начинаю хохотать. Искренне. Так, что держусь за живот. Без масок. Так, как не смеялся… Твою мать, кажется, никогда. И это уже не смешно. Это опасно.

Она смотрит на меня. Широко раскрыв глаза. Будто увидела что-то новое. А потом неожиданно говорит:

— Вот. Теперь ты настоящий.

Мой смех обрывается. Резко. Я каменею, будто меня окатили ледяной водой. Настоящий? Какой я, к дьяволу, «настоящий»? Лилия не имеет права так говорить.

Она не отводит взгляда. Держит.

— Чтобы ты там ни говорил… свет есть в каждом. И я уже вижу его проблески в тебе.

Ересь.

Но я не знаю, что делать. Не знаю, как реагировать. Ни один сценарий не подходит. Никто никогда не говорил мне ничего подобного. И не должны. Меня называют демоном, чудовищем, искусителем. Это понятнее, привычнее. Но «настоящим»? Со «светом» внутри? Это разрушает конструкцию.

Не укладывается в голове.

А Лилия уже машет рукой официантке, просит счёт. Как будто не сказала сейчас невозможное. Та приносит. Я автоматически тянусь к карману, но рука Луниной ложится поверх моей, лёгкая, но твёрдая.

— Нет, — говорит. — Это я организовала свидание. Значит, оплачу сама, – уверенно, без спора.

Я в ступоре. Дико. Совершенно дико. Нарушение всех правил. Все девушки, что были до неё, хотели моих денег, моего статуса, дорогих подарков. А эта… платит сама. За меня. Выбивает.

Она быстро рассчитывается, хватает меня за руку — уже привычно, будто так и надо, и тянет за собой. Как будто мы…

— Пошли! Нам ещё одно место надо посетить. — командует.

И мне почему-то это нравится.

Её энергия неистощима. Она тащит — я позволяю. Ведёт меня через улицы, и мы оказываемся на какой-то ярмарке. Огни, толпа, крики зазывал. Много жизни. Я никогда на таком не был. И по мне заметно. Это шумно, глупо и… ярко. Как она.

Лунина бежит к ларьку с яблоками в карамели. Алыми, глянцевыми, словно лакированными. Они ловят свет гирлянд и отражают его, как стекло. Липкая сладость блестит, тянется тонкими нитями, когда продавец передаёт ей палочку.

— Хочешь? — девчонка оборачивается ко мне, сияя, будто предлагает не еду, а маленькое счастье.

— Нет, — автоматически. Отказ — моя стандартная реакция.

Она пожимает плечами, покупает одно и идёт дальше, облизывая глазурь. Гляжу на неё, на это простое, детское удовольствие на её лице, и что-то щёлкает внутри. Я выхватываю яблоко из рук малышки.

— Эй! — возмущается Лунина. — Ты же не хотел!

Подношу яблоко ко рту, намеренно медленно, глядя в необыкновенные глаза. Вызов. И чтобы опередить меня, она тоже тянется к нему, пытаясь откусить свой кусочек.

И в этот момент наши губы почти соприкасаются на яблоке. Мы одновременно откусываем. Сантиметры между нашими лицами. Я вижу каждую ресницу, каждую веснушку на вздёрнутом носике, расширенные зрачки. Мы оба замираем. Дыхание смешивается, сладкое и тёплое.

Лилия первая приходит в себя. Смущённо отстраняется, её щёки полыхают ярким румянцем.

Глава 20

ДАМЬЕН

И вот мы сидим в машине. Мотор работает, печка дует тёплым воздухом, но от мокрой одежды всё равно пробирает озноб.

Холод снаружи — ерунда. Хуже тот, что медленно расползается внутри.

По дороге, промокшие до нитки, мы купили у какого-то торгаша футболки с длинным рукавом и два кухонных полотенца с идиотской вышивкой. Но сейчас главное, что удалось найти хоть какие-то.

Импровизация. Вечно она вытаскивает меня из зоны комфорта.

Лилия вытирает голову, её светлые волосы растрёпаны. Печка гудит, но ей нужно переодеться.

Я слишком остро это осознаю.

— Отвернись, — произносит, не глядя на меня. Голос тихий, но не дрожит.

Доверие. Чёртово, неуместное доверие. Она не должна мне доверять. Подонки вроде меня, могу перейти черту в любую секунду и без угрызения совести.

Я поворачиваюсь к окну, упираюсь взглядом в струи дождя на стекле. Но осознание того, что происходит за моей спиной, прожигает меня сильнее любой печки.

Каждый звук, как прикосновение.

Шуршание ткани. Тишина, наполненная невысказанным. Каждый мускул в моём теле напряжён. Контроль. Нужен контроль. Сейчас особенно.

— Всё! — её голос возвращает меня.

Спасение или отсрочка.

Я оборачиваюсь. На ней та самая дешёвая футболка, болтающаяся на её хрупком теле. Лунина смотрится в ней нелепо и… мило. Такая маленькая.

Теперь моя очередь. Я снимаю мокрую рубашку, чувствую её взгляд на себе. Он скользит, быстрый, смущённый, и я ловлю момент, когда она резко отводит глаза.

Поймал. Значит, не показалось.

Нравится, да, малыш?

Удовольствие от её реакции — привычное, знакомое. Старый «Демон» в этом новом, тревожном коктейле чувств. Вот он. Я всё ещё здесь. Никуда не делся. Просто жду своего часа.

Натягиваю футболку. Размер сел идеально. Лилия уже греет руки о решётку печки, её профиль в свете приборной панели кажется хрупким, как у фарфоровой статуэтки.

Очень легко сломать. И очень хочется закрыть от всего.

И в этот момент на телефон приходит сообщение. Одно слово: «Готово».

Щелчок. Возврат в реальность. Всё внутри мгновенно переключается. Игра. План. Шахматный ход. Я завожу двигатель, и машина плавно трогается с места.

Снова должен быть тем, кем привык.

— Куда мы едем? — спрашивает Лунина, всё ещё грея ладони. Интерес без страха. Опять.

— Сюрприз, — и в голосе слышится та самая, уже знакомая ей, опасная уверенность. — Тебе понравится.

Мне нужно, чтобы понравилось.

Она смотрит на меня с подозрением. Янтарные глаза сканируют моё лицо, ищут подвох. Ищи, малыш! Ты его не найдёшь. Прячу его достаточно глубоко.

Мы снова подъезжаем к «Пульсу». Она сразу же съёживается.

Реакция мгновенная. Видимо помнит, как мои ладони скользили по её животу, как изучали изящные изгибы.

— Я не в настроении танцевать, — хмурится.

— Выходи, — уже открываю дверь. Интонация не оставляет места для спора.

Мы снова поднимаемся по пожарной лестнице. Дождь прекратился, оставив после себя влажный, на удивление тёплый воздух и блестящий асфальт.

Город выдохнул. А я — нет.

Отодвигаю коврик, открываю оранжерею и вновь пропускаю её вперёд. Включаю свет.

Она замирает на пороге. Я вижу, как спина девчонки напрягается, а затем расслабляется от неожиданности. Я стою сзади и наблюдаю.

Этот момент — мой. Только мой.

Оранжерея преображена. Ни пылинки. Стекло сияет. Повсюду — зелёные растения в кашпо, создающие ощущение жизни. В углу стоят новые, крепкие мольберты. А главное — гирлянды. Десятки маленьких тёплых огоньков оплели каркас, отбрасывая мягкие, танцующие тени на стены и пол.

Это не просто чистое помещение. Это… волшебство. Её волшебство, материализованное.

Лилия медленно делает шаг, потом ещё один. Поворачивается ко мне. Её лицо — смесь шока, недоверия и такого восторга, что сердце у меня за грудиной начинает сходить с ума.

Твою ж мать! Вот этого не было в расчётах.

— Почему ты это сделал? — выдыхает, а не говорит.

Я пожимаю плечами, сохраняя маску безразличия, но каждым нервом ловя её реакцию.

— Я арендодатель. Обязан предоставить помещение в чистом и пригодном для работы виде.

Ложь звучит слишком ровно.

Это ход. Очередной ход. Чтобы она не видела опасности. Чтобы тянулась. Чтобы благодарность и радость стали тем крючком, на который она попадётся окончательно.

Но чёрт возьми… мне на удивление приятно видеть, как большие глаза Лилии загораются. Это сбивает с толку.

Она обходит студию, касается листьев растений, проводит рукой по гладкой поверхности мольберта, задирает голову к гирляндам.

Трогает пространство и будто оставляет в нём себя.

А потом резко поворачивается. Её лицо озарено улыбкой, которая ярче всех этих лампочек вместе взятых.

— Боже, ты воплотил мою мечту!

«Конечно, ты ведь так проста и предсказуема», — проносится в голове.

Но она кое-что делает. Подбегает, приподнимается на цыпочки и, прежде чем я успеваю сообразить, целует меня в щёку. Быстро. Легко. Невинно.

Обезоруживающей удар.

— Спасибо! — отскакивает назад и смотрит на меня так, будто я только что подарил ей не студию, а целый мир.

А у меня… у меня из-под ног уходит земля. Внутри всё взрывается. Тысячи мелких, острых искр разлетаются по венам, обжигая изнутри, а потом снова собираются в один сокрушительный, огненный шар в груди.

Это не просто возбуждение. Это что-то пугающе сильное.

Желание. Чистое, нефильтрованное желание поцеловать её. Не для игры. Не для победы. Потому что хочу.

И этот долбанный слюнообмен, эта «слабость», которую я всегда презирал, сейчас не отталкивает меня. Она манит.

Больше не думая. Не рассчитывая. Я действую.

Ошибка? Или первый честный шаг?

Мои руки сами находят хрупкие плечи. Притягиваю Лилию к себе — легко, но неотвратимо. Она не сопротивляется, лишь медовые глаза на мгновение расширяются от удивления.