Невинная для миллиардера. Игра без правил

Пролог. Первый эфир. Она

Разговариваю с подругой.

— Ты совсем сдурела? — Настя смотрит на меня через экран ноутбука, и глаза у неё размером с блюдца. — Ты в прямом эфире, Амелия! Ты там это... раздеваешься?!

Я сбрасываю звонок.

Не потому что злюсь. Просто не могу сейчас говорить. Не могу объяснить то, что сама не понимаю.

Камера горит красным. Три тысячи двести зрителей. Чат летит так быстро, что я не успеваю читать, но краем глаза ловлю: «Новая?», «Снимай давай», «Скучно», «Покажи лицо».

Вино ещё тепло разливается по венам. Я никогда не пила. Совсем. Мама говорила: «Алкоголь — это яд, дочка, умная девочка не станет травить организм». Я и не травила. А сегодня — просто глотнула, когда поняла, что сейчас умру от страха.

И страх ушёл.

Осталась только я и этот красный глаз.

— Лицо показывать не буду, — говорю в камеру. Голос звучит странно. Чуть хрипло, чуть ниже обычного. — Маска — это святое, пункт 3.2.4, все дела.

Чат оживляется: «Она договор читала!», «Умная», «И что ты нам покажешь?».

— А что хотите? — я пожимаю плечом и сама удивляюсь своей наглости. — Вы зрители, я модель. Давайте торговаться.

Пальцы замирают над клавиатурой. Потом кто-то пишет: «Расскажи о себе».

И я начинаю рассказывать.

— У меня есть кот. Барабашка. Представляете имя? Это Тима назвал, брат. Ему семь лет, он тогда в мультике увидел какого-то Барабашку и решил, что кот — точно Барабашка. И ничего не сделаешь. Кот теперь отзывается.

Смеются. Присылают сердечки. Кто-то пишет: «У меня тоже кот, Персик, скучает дома».

— А у вас тут, я смотрю, клуб любителей котов, — улыбаюсь я. — Ладно. С вас — история про кота. С меня — браслет.

Я подношу руку к камере, показываю дешёвенький браслетик, который Настя подарила на восемнадцатилетие.

— Настя — это подруга. Она говорит, что я серая мышь. И знаете... она права. Я реально мышь. Сижу тихо, учусь, дома постоянно нахожусь, боюсь всего на свете.

Кто-то пишет: «А сейчас не боишься?».

— А сейчас у меня вино в крови и маска на лице, — смеюсь я. — Сейчас я кто угодно, только не мышь. Так что, где истории?

Их присылают десятками. Я читаю вслух самые смешные, комментирую, спорю. Потом медленно снимаю браслет и кладу на стол.

— Один-ноль в вашу пользу. Дальше — туфелька. Но история должна быть про первый секс.

Чат взрывается. Кто-то возмущается: «Ты охренела?», кто-то пишет: «Ща будет жара», кто-то уже строчит свою историю.

Я читаю и ржу в голос. Потому что истории такие... ну, у кого-то первый секс в общаге, у кого-то в машине, а у одного парня — с одноклассницей в школьном спортзале, и их застукал физрук.

— Ну вы даёте, — я качаю головой. — А у меня первый секс... ещё не случился. Так что туфельку снимаю просто так. За вашу смелость.

Тишина в чате. Потом волна: «Чего?», «Врёшь», «Сколько тебе?».

— Двадцать. И не вру. И что? Вы думаете, в двадцать обязательно уже всё должно быть? А вот нет у меня ничего. И знаете... я, кажется, только сейчас поняла, что это не стыдно.

Я снимаю туфельку, ставлю на стол рядом с браслетом. Чат молчит секунду, а потом взрывается донатами. Серьёзно, они летят один за другим, я даже считать не успеваю. Пятьсот, тысяча, две тысячи...

— Эй, вы чего? — я даже теряюсь. — Я же просто туфельку сняла. Там носок ещё, между прочим, не самый красивый.

«Ты настоящая», — пишет кто-то. «Мы устали от ненастоящих», — добавляет другой. «Оставайся такой», — третья.

И я сижу и смотрю на эти строчки, и в горле ком.

Потому что я никогда не была «настоящей». Я была удобной. Тихим ребёнком, отличницей, хорошей сестрой, правильной девочкой. А «настоящей» — не была.

— Ладно, — голос чуть дрожит. Я прокашливаюсь. — Раз уж вы такие щедрые... давайте дальше играть.

Я снимаю серёжку и рассказываю, как в детстве мечтала стать балериной, а мама отдала на математику, потому что «это практичнее». Снимаю вторую — и рассказываю про первую любовь в девятом классе, про то, как он даже не заметил меня, серую мышь. Снимаю часы — и говорю про папу, который работает водителем автобуса и приходит с работы такой уставший, что засыпает за ужином.

Чат не отключается. Люди пишут, спорят, смеются, плачут. Кто-то признаётся, что у неё тоже отец водитель. Кто-то говорит, что тоже была серая мышь, а теперь замужем и счастлива. Кто-то просто шлёт сердечки.

Я снимаю всё, кроме маски. Остаюсь в простой майке и домашних штанах, сижу перед камерой и говорю, говорю, говорю... Впервые в жизни меня слушают. Впервые в жизни я не боюсь, что скажу что-то не то.

— Девочки, — говорю я под конец, когда стрелка часов переваливает за два ночи. — Знаете, что я поняла? Мы все серые мыши, пока боимся. А стоит один раз сказать «да» — и всё меняется. Стоит один раз выйти из норы...

Чат взрывается аплодисментами. До сих пор летят донаты, я уже сбилась со счёта. Тысяч двадцать, наверное. Может, больше.

— Спокойной ночи, — шепчу я. — Спасибо вам. Правда. Спасибо.

И нажимаю «Завершить эфир».

Визуал Амелии Ростовой

Амелии Ростовой двадцать, и она так и не научилась жить для себя: для подруги она серая мышка, для родителей — тихоня-умница, для младших брата с сестрой — просто Лия, котрая всегда поможет. Лия - девушка с длинными темными волосами, которые она вечно прячет за уши, и доверчивыми глазами. Она выбрала жизнь по правилам — универ, подруга, дом, крепкая семья как крепость, — свято веря, что если сидеть тихо и не высовываться, опасность пройдет стороной. Но однажды, надев маску и выпив бокал , она отпустила контроль, и страх уступил место азарту: серая мышка вдруг стала дерзкой, острой на язык и молниеносной, её смех оказался заразительным, а слова хлесткими, и в ней проснулась та, кого она сама в себе не знала — страстная, раскрепощенная, живая, но с тем же добрым сердцем внутри.