Нейролинзы

Нейролинзы

Душно. Как в аквариуме, который забыли почистить. Воздух в кабинке open-space висел тяжелым, пропитанным запахом дешевого кофе, пыли из системников и немытой тоски. Глеб Костин уставился в монитор. Цифры в таблице Excel плясали макабре, сливаясь в серую муть. Еще час. Всего час до относительной свободы. Относительной, потому что свобода эта вела в его «берлогу» – тридцать квадратов в панельной коробке на окраине, где главным развлечением был счет трещин на потолке. Жизнь, вывернутая наизнанку, обнажившая тупую, резиновую кишку будней. Скука. Не просто отсутствие дела, а экзистенциальная пустота, вакуум, засасывающий душу. Он чувствовал себя пустой консервной банкой, выброшенной на помойку истории. Ни острых углов, ни вкуса. Просто жесть.

Нейролинзы. Реклама всплыла на экране смартфона сама, нагло, как шлюха в метро. «Живи Не своей Жизнью! Запись «Пик Впечатлений» от Никиты «Когтя» Волкова! Скалы, скорость, адреналин! Ощути СВОБОДУ!» Фотография Волкова. Лицо, будто высеченное ветром и риском. Шрамы – как медали. Глаза – два уголька, горящие диким, неукротимым огнем. То, чего так не хватало Глебу. Огня. Любого. Даже если это пламя будет жечь изнутри. Цена кусалась, как голодный ротвейлер, но счет в банке был единственным свидетельством его существования, кроме паспорта. Что толку от этих цифр, если они не могли купить ему ощущение, что он живой? Он кликнул «Купить». Мгновенная оплата. Скачивание. Готово. Как будто заказал пиццу. Только пицца не грозила перепахать ему мозги.

Вечер. Берлога. Глеб вставил нейролинзы – крошечные, холодные капли силикона на зрачки. Мир на долю секунды поплыл, затем сфокусировался с неестественной, хирургической четкостью. Он запустил запись. «Пик Впечатлений». Волков.

И все исчезло.

Ветер. Не просто ветер, а бешеный, ревущий зверь, рвущийся в легкие, выбивающий слезы. Глеб был на краю. Нет, не Глеб. Он был на краю. Высоко. Очень высоко. Каменные пальцы скалы впивались в спину. Внизу – пропасть, залитая багровым светом заката. Сердце колотилось, как отбойный молоток, не в груди, а прямо в висках, в горле, в кончиках пальцев. Страх? Да, но не парализующий. Ликующий. Острый, как бритва. Это был его страх. Страх Волкова. И он был… сладким. Наркотиком. Глеб-Волков глубоко вдохнул, запах пыли, пота и камня заполнил все существо. Мышцы спины и ног, сильные, как канаты, напряглись. И прыжок. Не падение. Полет. Свободное падение. Воздух бил по лицу, выл в ушах. Земля неслась навстречу с безумной скоростью. Адреналин взорвался в крови фейерверком чистой, неразбавленной жизни. ЖИВОЙ! Я ЖИВОЙ, БЛЯДЬ! – кричал инстинкт где-то в глубине этого чужого, но такого реального сознания. Рывок. Раскрытие парашюта. Удар строп. Небольшая боль в плечах – приятная, как подтверждение реальности. Плавное снижение. Тишина после воя ветра. Небо, огромное, багрово-золотое. Покой. Превосходство. Глеб открыл глаза в своей берлоге. Его трясло. Ладони были мокрыми от пота. Во рту – медный привкус адреналина. Он засмеялся. Хрипло, неуверенно. Боже. Вот оно. Вот ОНО. Он чувствовал. Впервые за долгие годы он не просто существовал – он ощущал.

Он ставил запись снова и снова. Скалолазание без страховки, где каждый хват – игра со смертью. Гонки на изъеденных ржавчиной «Жигулях» по разбитым проселочным дорогам на запредельной скорости, когда мир за окном превращался в смазанные полосы, а руль вырывался из рук на кочках. Драки в подворотнях – не спортивные поединки, а грязные, жестокие мордобои, где в ход шли зубы, каблуки, битые бутылки. Боль от удара в челюсть, хруст хряща под кулаком, солоноватый вкус крови на губах – все это приходило к Глебу с пугающей, шокирующей четкостью. И каждый раз – этот безумный всплеск жизни, этот наркотический коктейль страха, ярости и торжества. Он ловил себя на том, что дышит чаще, глубже, что в обычной жизни его кулаки непроизвольно сжимаются, имитируя удар. Он стал ходить быстрее. Смотреть на людей… иначе. Оценкой. Как Волков. Где слабое место? Куда бить?

Первая трещина появилась через неделю. В метро. Утром. Давка. Вонь немытых тел, дешевого парфюма и тления. Глеб стоял, вжатый в угол вагона. Перед ним – мужчина, его спиной, толстый, потный, в дешевом пиджаке, жующий чебурек. Капли жира падали на ботинок Глеба. Раздражающий звук чавканья. Запах лука и жира. И вдруг… импульс. Резкий, ясный, как удар током. Воткнуть ему в бок острый предмет. Просто так. Увидеть, как он дернется, заорет. Посмотреть в его глаза, полные непонимания и боли. Глеб аж отшатнулся, ударившись затылком о стенку вагона. Его сердце бешено колотилось. Откуда это? Это же… чужое. Не его. Но ощущение было таким физическим, таким его в этот момент. Как щелчок в мозгу. Он смотрел на жирную шею мужчины, на выпирающие позвонки под кожей, и мысль не уходила. Она вибрировала, как камертон. Острый предмет. Боль. Крик. Он выскочил на ближайшей станции, не доехав. Дышал, как загнанный зверь, опершись о грязную кафельную стену. «Это запись, – шептал он себе. – Эхо Волкова. Пройдет». Но дрожь в руках не проходила.

Она не прошла. Импульсы стали возвращаться. Чаще. Злее. В офисе. Сидя за своим столом, Глеб ловил взгляд начальника, Андрея Станиславовича – самодовольного, сытого хама с гнилыми зубами. И в голове всплывала картинка: подойти и стукнуть его тяжелой статуэткой по голове. Не убить. Просто стукнуть. Увидеть, как его тупое выражение сменится шоком и страхом. Как кровь потечет по щеке. Глеб стискивал зубы до боли, зарывая ногти в ладони. Пот струился по спине. Это был не он. Это был Коготь. Его подавленные, запертые в нейронных лабиринтах демоны нашли лазейку. Через «чистые» воспоминания об экстриме проросли сорняки темного, неудовлетворенного садизма. Технология не просто показывала картинку. Она вживляла состояние. А состояние Волкова на пике было коктейлем из адреналина и неконтролируемой, животной агрессии. И этот коктейль теперь бродил в Глебе.