Неземная. Мажоры умеют любить

Глава 1

Все персонажи, события и локации, написанные в этой книге, являются плодом авторского воображения. Любые совпадения с реальными людьми, ныне живущими или умершими, историческими событиями или географическими названиями следует считать случайными и непреднамеренными.

ГЛАВА 1

Ирина

Скоро Новый год и каждый сверкающий огонёк на этой промёрзшей главной площади режет глаз, как осколок стекла. Воздух густой, липкий — не от мороза, а от запаха жареного миндаля, сладкой ваты и всеобщего, обязательного к употреблению счастья веселья. Город превратился в гигантскую, безвкусную открытку: гирлянды, мишура, улыбки до ушей — всё это фальшивое великолепие, эта сахарная вата, которой пытаются замазать трещины обыденности. А прямо посреди всей этой мишуры — красная, самодельная сцена, похожая на гигантскую подарочную коробку. И на ней — они.

Группа. «Молодые таланты», как, наверное, значится в программе. Четверо парней. Мажорные щенки в джинсах с идеальными, купленными такими, потертостями, в новехоньких замшевых куртках, с гитарами, чей лак блестит под софитами дороже всех здешних ёлочных игрушек вместе взятых. Они бьют по струнам, и риффы выходят стерильными, слизанными с топовых треков, а тексты... О, эти тексты! Про «мечты, что рвутся ввысь», про «полёты сквозь туманы». Дешёвый сироп, разлитый в красивые бутылки. Я стою, вжавшись в воротник своего старого драпового пальто, и чувствую, как в горле поднимается комок, а внутри, в самой глубине, закипает и булькает что-то тёмное и вязкое, как смола. Лика справа, Яна слева. Мы — три точки сгустившейся тьмы в этом ослепительном потоке. Договор был простой: никаких компромиссов. Ни тостов, ни улыбок, ни «с новым счастьем». Только правда. А правда в том, что Новый год — самый наглый обман. Машина для отбеливания времени, которая заставляет забыть о серости, о скуке, о несправедливости будней, о том, что завтра будет так же паршиво, как и вчера. И мы решили напомнить об этом всем. Громко.

– Смотри-ка на вокалиста, – шипит Лика, её голос, пробиваясь сквозь шерстяной шарф, звучит хрипло и зло. Она косится на сцену, где парень в белоснежных кедах и кожаной куртке что-то наигрывает на акустике, томно покачиваясь. – Смотри, как старается. Наверное, папик на новом «Мерседесе» прямо из тёплого гаража привёз, чтобы сыночек почувствовал себя бунтарём. Рок-н-ролльная кровь, блин.

– Да уж, – фыркаю я, и мое дыхание вырывается облаком пара. Пальцы в тонких вязаных перчатках сжимают в кармане что-то твёрдое и холодное. Не куриные яйца, нет. Деревянные. Крашеные. Те самые уродливые, с безвкусными пейзажами и надписями «на счастье», которыми завалены все сувенирные ларьки. Мы купили десяток. Глупое, нелепое, но единственно доступное нам оружие протеста против всего этого пластикового великолепия. – Давайте, пока они не запели про любовь, а то слушать тошно.

На сцене зазвучали первые аккорды новой песни — тот же самый скучный бой, та же претенциозная мелодия. Вокалист приник к микрофону, зажмурился, изображая то ли экстаз, то ли сердечную муку. Его голос, нарочито хриплый, взвился над площадью:
«И МЫ ЛЕТИИИМ, РАЗ-БИ-ВАЯ СТЁКЛА НО-О-ЧИИИ!..»

Фальшь резанула по нервам, как ножовкой. Всё. Терпение лопнуло.

– Полетели! – выдыхаю я, и это не крик, а сдавленный, хриплый приказ.

Я выдергиваю руку из кармана. Деревянное яйцо, неуклюжее, размалёванное под хохлому, тяжело лежит на ладони. Взмах. Оно описывает короткую, дурацкую дугу в воздухе и с глухим, невыразительным шлёпком приземляется на самый край сцены, в паре сантиметров от ноги гитариста. Тот вздрагивает, словно его ударили током. Музыка не остановилась, но дала серьёзную осечку. Певца дёрнуло, он открыл глаза, растерянно обводя взглядом толпу, на секунду выпав из образа. Вокруг нас, в первом ряду, где стояли в основном семьи с раскрасневшимися детьми и влюблённые парочки, пронёсся сдержанный гул: кто-то ахнул, кто-то засмеялся нервным, недоумевающим смешком.

– Что за... – донёсся голос вокалиста без микрофона, сбитый, раздражённый.

Не давая им опомниться, Яна делает свой бросок. Она всегда метала лучше всех. Её яйцо, синее в звёздочку, летит точно, почти изящно. БАМ-М-М! Оно попадает прямо в тарелку малого барабана, и удар раздаётся гулким, немым воплем. Барабанщик замер с поднятыми палочками, уставившись на свой инструмент. Музыка захлебнулась, споткнулась и рухнула в звенящую тишину. Бас-гитарист, коренастый парень в модной худи, резко обернулся, сканируя толпу.

– Эй! Вы чего, совсем дурные?! – его крик прозвучал грубо и по-детски обиженно. Он отставил гитару на подставку, как драгоценность.

Вот мой черёд. Адреналин ударил в виски, в пальцах похолодело. Я ловлю взгляд того самого бас-гитариста, вижу его нахмуренное, раздражённое лицо. Целюсь. Всё происходит в замедленной съёмке: взмах руки, тяжёлый предмет, отрывающийся от пальцев, полёт… Прицельное. Тук. Оно приземляется ему прямо в центр белоснежной худи. Жёлтая полоса краски от бездарного рисунка растёклась по ткани жирным, нелепым вопросительным знаком.

*********************************************

Дорогие мои, рада приветствовать вас в своей новинке.

Книга пишется в рамках литмоба "Мажор и оторва"

https://litnet.com/shrt/y5ev

Глава 2

Наступила тишина. Не просто пауза, а плотная, почти осязаемая стена звукоизоляции, которой не было секунду назад. Концерт встал. Софиты продолжали слепить, но под ними замерли четыре растерянные фигуры. Вокруг нас, трёх девушек в тёмной одежде, образовался вакуум. Люди отшатнулись, создав пустое пространство. Кто-то тащил ребёнка прочь, кто-то доставал телефон. И в этой звенящей, грязной паузе, не прикрытой больше ритмом и фальшивым вокалом, было прекрасно. Была наша правда.

Вокалист первым пришёл в себя. Он шагнул к самому краю сцены, и вся его нарочитая небрежность, эта поза «расслабленного крутого парня», испарилась, как пар на морозе. Лицо залила густая краска ярости, от кончиков ушей до шеи. Он больше не певец, он разгневанный ребёнок.

– Кто это СДЕЛАЛ?! – его голос, сорвавшись на визгливую ноту, прорезал тишину. – Вы что, совсем еб... отбитые что ли?!

Мы не отступили ни на шаг. Стояли плечом к плечу, стеной. Лика выпрямилась и крикнула в эту мёртвую тишину, её голос прозвучал чётко и вызывающе.

– Против лжи! Против всей этой мишуры и позёрства! Год не стал новым, а вы тут со своим дешёвым, конвейерным позитивом!

Это был сигнал. Парень, не раздумывая, спрыгнул со сцены. К нему тут же примкнули остальные трое, включая того, с жёлтым пятном на груди. Четверо против трёх. Они двигались сплочённо, и от них волной накатило — не просто запах, а аура: дорогой парфюм с нотками кожи, свежий лак для волос, и под этим — непоколебимая уверенность в своей безнаказанности. От нас же пахло мокрым драпом, зимним ветром и сырым снегом, вбившимся в подошвы. И бунтом. Горьким, отчаянным.

– Вы ВСЁ испортили! – рявкнул вокалист, подходя так близко, что я увидела крошечные прыщики у него на щеках и раздражение в его глазах. Не праведный гнев, не возмущение, а именно раздражение. Как у того, кому сломали новую, только что купленную игрушку. – Вы понимаете, сколько мы РЕПЕТИРОВАЛИ?

Я посмотрела ему прямо в глаза, не моргнув. Внутри всё сжалось в ледяной комок.

– Знаем, – сказала я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно и холодно. – Нисколько. Сыграли по табулатурам с интернета. Играйте в GarageBand дома, в наушниках. Не позорьтесь на людях. И знаете что? Новый год вас не спасёт. И ваш папин мэрс — тоже.

Он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что мои пальцы сами сжались в кулаки.

– Ага, понятно! – закричал он, оглядываясь на своих друзей, ища и находя у них поддержку. – Несчастные, да? Папик на «Жигулях» не приехал, подарков не привёз? Так не надо портить праздник НОРМАЛЬНЫМ людям, которые хотят веселиться!

Его друг, бас-гитарист с жёлтым пятном, больше не выдержал. Он резко, с силой толкнул Яну в плечо, так что она едва удержалась на ногах, сделав неуклюжий шаг назад.

– Слышали? Собирайте своё дерьмо и валите отсюда. Психи несчастные.

Этот толчок стал той самой спичкой, брошенной в бензин. Лика, как тигрица, вцепилась в его руку, которая потянулась, чтобы схватить Яну за куртку.

– Не смей трогать!

Я бросилась между ними, упираясь руками в его грудь, отталкивая этого здоровенного, пропахшего парфюмом парня.

– Руки убери, мажорная мразь! Слышишь?!

Началось. Это не было дракой в классическом смысле. Это была свалка — грязная, некрасивая, полная толчков, грубых хватаний за руки, за куртки, попыток оттеснить, отпихнуть. Они были больше, тяжелее, физически сильнее. Но в нас било фонтаном ярость — слепая, всесокрушающая. Мы метались, царапались, пинались, как загнанные в угол звери. Я вырвалась из хватки вокалиста, который пытался скрутить мне руки, и, не помня себя от бешенства, изо всех сил пнула по тонкой металлической ноге одной из колонок, стоявшей на краю сцены. Раздался сухой, трескучий звук, и стойка, описав дугу, с оглушительным грохотом рухнула на утоптанный снег. Из динамика вырвался протяжный, противный вой оборвавшегося провода. Кто-то из девчонок позади визжал уже не от страха, а от какого-то истерического восторга. Крики «Держи их!», «Прекратите!», «Полиция!» слились в общий гул.

Синие мигающие огни появились на периферии зрения почти сразу, но мы заметили их, только когда нас уже растаскивали в стороны крепкие, неумолимые руки в тёмно-синих куртках.

– Всё, красавицы, праздник для вас закончился, – пробурчал у меня над ухом хриплый голос. Мои руки были грубо заломлены за спину, и холодное, неумолимое прикосновение металлических браслетов болезненно сдавило запястья. Боль была резкой и отрезвляющей.

Я успела мельком увидеть, как к нашим «противникам» подошёл другой полицейский. Он не надевал на них наручники. Он что-то говорил, качая головой, снисходительно похлопывая одного по плечу: «Молодые, горячие... разошлись... ничего страшного». Их оттеснили, они, красные и возбуждённые, что-то горячо объясняли, показывая пальцами на нас. А нас, отрывисто командуя «Пошли, пошли!», грубо поволокли к синей «буханке» с решёткой на окнах. Дверь открылась, пахнуло выхлопными газами и старой грязью. Меня втолкнули внутрь.

Дверь захлопнулась с тем тяжёлым, финальным бд-дыщ, который отсек всё: и мигающие гирлянды, и смятую толпу, и нарядную ёлку, и мажоров, уже приходящих в себя. Внутри было тесно, темно и холодно. Пахло металлом, немытым полом и тоской — той самой, против которой мы и пытались восстать. Лика, сидя напротив, плакала, но не тихо, а сдавленно, всхлипывая от ярости и беспомощности, вытирая размазавшуюся тушь и сопли рукавом. Яна молчала. Она прижалась лбом к холодной решётке на маленьком окошке и смотрела, как город, яркий и равнодушный, медленно проплывает мимо, удаляясь.

Я откинулась на ледяную стенку. Сердце колотилось где-то в горле, дико и часто. Адреналин отступал, как волна, оставляя после себя пустоту, усталость во всех мышцах и странное, леденящее душу спокойствие. Мы проиграли. Нас повезут в отделение. Будет допрос, протокол, возможно, штрафы, звонки родителям... Но пока машина, подрагивая, катила по праздничным улицам, я вспоминала тот самый момент. Момент между броском и ударом. Момент, когда музыка остановилась, и наступила тишина. В этой тишине, грязной, неудобной, неприкрашенной, не было места ни мечтам о полёте, ни надеждам на чудо. Но зато в ней — на секунду — не было и лжи. И это была наша маленькая, уродливая, но наша победа.