Незванные

Незванные

Тишина над тайгой стояла такая, что звенело в ушах. Не птицы, не комары, не шелест листвы. Мертвая тишина гигантского, затаившегося зверя. Сергей «Груз» Морозов, бывший сварщик с Уралмаша, а ныне – старший группы «разведки боем» колонии «Новая Волга», вытер пот со лба грязным рукавом. Пот лился ручьями, несмотря на прохладу. Не от жары. От страха. Страха перед этим проклятым зеленым миром, который смотрел на них миллиардами невидимых глаз из каждой травинки, из каждого гнилого пня.

— Чую пиздец, — хрипло процедил он, плюя под ноги. Слюна, густая и желтая, тут же впиталась в ярко-зеленый мох, будто его и не было. — Чую костлявой хуем по горлу.

Рядом, прислонившись спиной к сканеру атмосферы, размером с гроб, стояла Влада. Влада Каменская, геолог, когда-то писавшая диссертацию про кимберлитовые трубки Якутии, а теперь ковырявшая ножом засохшую грязь под ногтями. Лицо – перепаханное усталостью, ранними морщинами и чем-то еще. Безнадегой.

— Он всегда так смотрит, Груз, — сказала она тихо, не поднимая глаз. — С самого начала. Мы просто… не замечали. Думали – рай. Говно собачье, а не рай.

«Рай». Планета П-КС-1187, она же «Волжанка». Обнаружена пять земных лет назад зондом «Кедр-7». Атмосфера – дыши, не хочу. Гравитация – 0.98 g. Вода – чище байкальской. Флора – буйная, съедобная. Фауна – в основном травоядная и пугливая. Ни следов техногенеза, ни радиоизлучения, ни-че-го. Чистый лист. Мечта для перенаселенной, загаженной, вечно воюющей Земли. Особенно для России, чьи восточные окраины уже напоминали зону отчудания после Третьей волны миграционных кризисов и Второй чеченской, которая почему-то никак не хотела заканчиваться.

Колонисты хлынули потоком. Отчаявшиеся сибиряки с вымерших поселков, бывшие военные с подорванной психикой после сирийско-украинского бардака, московские интеллигенты, сбежавшие от вечного смога и тотальной слежки, кавказцы, уставшие от бесконечных «спецопераций» на своей же земле. «Волжанка» встретила их ласково. Солнце – не палящее. Воздух – пьянящий. Земля – черная, жирная, рожала картошку размером с голову ребенка и пшеницу, дающую три урожая. Первые поселки, названные с ностальгическим пафосом – «Новый Архангельск», «Байконур-2», «Сталинградская Победа» – росли как грибы. Дети, рожденные здесь, уже не кашляли от выхлопов и не знали слова «санкции». Казалось, наконец-то повезло. Нашли свой клочок рая в этой ебаной Вселенной.

Пока «Волжанка» не проснулась.

Первые звоночки списали на акклиматизацию. Мигрени. Странные сны – будто тебя поглощает зеленая бездна. Потом начались аллергии. На всё. На местную пыльцу, на плоды, которые еще вчера ели килограммами, на воду из чистейших ручьев. Люди покрывались язвами, отекали, слепли. Медики разводили руками – организм перестраивается. Потом у скота начались падежи. Коровы, мирно жующие невероятно сочную траву, вдруг взрывались изнутри геморрагической лихорадкой. Свиньи сходили с ума и пожирали друг друга. Посевы начали болеть странными ржавчинами и плесенями, не поддающимися никаким, даже самым жестким, земным пестицидам. И всегда – эта тишина. Гнетущая, наблюдающая.

— Это не планета, — сказал как-то Кирилл, бывший вирусолог из Новосибирска, ныне главный по отчаянным попыткам понять, что за хуйня творится. Он сидел в их лагере у потухшего костра, трясясь не от холода, а от лихорадки. Глаза лихорадочно блестели в грязном, осунувшемся лице. — Это… суперорганизм. Единый. Мы внутри него. Как… как глисты в кишках. И он нас заметил.

Груз тогда фыркнул, назвал Кирилла «базарной бабой». Но щемящее чувство неправильности, чужеродности, росло с каждым днем. Оно витало в слишком уж синхронном шелесте листвы на ветру. В том, как стаи местных птиц – ярких, как игрушки, и до жути молчаливых – внезапно и согласованно бросались на поля, выклевывая посевы дочиста, игнорируя пугала и отпугиватели. В том, как ручьи меняли русла за ночь, затапливая склады. В том, как здоровые мужики на раз-два сгорали от странных инфекций, против которых земные антибиотики были как детская присыпка против пулемета.

Перелом наступил с «Праздником Урожая» в «Новом Архангельске». Поселок праздновал первый, казалось бы, удачный сбор гигантских бахчевых – нечто среднее между тыквой и арбузом. Мякоть была сладкой, прохладной, дурманяще ароматной. Ели все. Через три часа началось. Сначала – неудержимая рвота зеленой жижей. Потом – судороги. Люди падали посредин улиц, дергаясь в конвульсиях, изо рта и носа у них лезла та же зеленая пена, а кожа покрывалась быстро темнеющими, гнилостными пятнами. Умерли девятьсот человек за ночь. Как мухи. Поселок превратился в преддверие ада – вонь разложения, вой потерявших родных, и над всем этим – все та же мертвая, наблюдающая тишина тайги. Врачи, те, что выжили, только разводили руками, сами зеленые от тошноты и ужаса.

— Иммунный ответ, — шептал Кирилл, бродя среди трупов, его трясло еще сильнее. — Просто… иммунный ответ. Мы – инфекция. Чужеродный белок. И организм начал вырабатывать антитела. Токсины – это антимикробные пептиды. Падеж скота – фагоцитоз. Эти птицы… натуральные киллерные клетки. Координированно атакующие очаг заражения. Пиздец… Мы даже не враги. Мы – болезнь. Гнойник. И его выдавливают.

После «Праздника Урожая» рай превратился в откровенный ад. И он был жив. Дышащий, мыслящий, смертельно опасный.

***

— Двигай, сука! – Груз рванул Владу за рукав, когда из чащи метрах в двадцати раздался треск. Не ветки. Что-то большее. Что-то тяжелое и целенаправленное. – Не оглядывайся! Беги к скалам!