Ни в сказке сказать ни пером описать

ГЛАВА 1. МОЯ ПРЕЛЕСТЬ

Пить, как же хочется пить! Но для того чтобы приготовить чай надо пройти на кухню, залить из кувшина отфильтрованную воду в чайник, включить его, обмыть кружку, положить на дно сахар и заварку, залить кипячённой водой… А для этого нужно оторваться от неё, маленькой золотой монетки с чудесной гравировкой.

Прошло семьдесят два дня как я последний раз занималась дайвингом. Прошло семьдесят два дня как я нашла её. Нашла мою прелесть.

Мы ныряли группой. Сначала я, как и прочие дайверы, осматривала коралловые рифы, притрагивалась к красным водорослям, коралловым рифам, хотя через резину перчаток конечно ничего не чувствовала, обнаружив за камнем краба и желая показать находку товарищам подняла руку, чтобы привлечь к себе внимание и повернула голову. В этот момент мне показалось, что среди рифов что-то блеснуло. Я оставила краба в покое и подплыла поближе. Один из членов группы тронул меня за плечо и соединив большой и указательный палец спросил: «Ты в порядке?». Я также ответила жестом ОК, то есть: «Я в порядке». Немного задержавшись возле меня, наверно, пытаясь угадать для чего я подняла руку, он отплыл к остальным. А возле рифа на песке снова что-то блеснуло, и я почувствовала его беззвучный зов. Оно манило сначала так ненавязчиво, а потом всё требовательнее и требовательнее. Подплыла ближе и на миг потерялась в пространстве, залюбовавшись совершенным совершенством. Протянула руку и завладела этой прелестью, вернее она завладела мной.

Пить, как же хочется пить! Готова глотнуть воду из-под крана лишь бы надолго не разлучаться с моей прелестью. Возьму её и схожу к раковине. Взяла монетку в руки и забыла обо всём на свете, обо всём, что собиралась сделать. Во всём мире существовали только мы: я и моя прелесть. Я настолько погрузилась в созерцании монетки – вселенного совершенства как не сразу заметила, что в стене разверзлась дыра, внутри которой нечто аморфное переливалось всеми цветами радуги. И только когда туда начало затягивать словно магнитом, нет, не меня, а монетку (!), я увидела этот магический портал. Мерзкая дыра собиралась отнять у меня самое драгоценное. Не отдам! Вцепилась в монетку, но она с силой протискивалась между пальцами. Не отдам! Поняв, что будь у меня хоть сила исполина, всё равно не удержать мою прелесть, я сделала то, что соединило нас на веки вечные! Я её проглотила. В горле застревало, карябало стенки сосудов, но всё же прошла. Ха, выкуси дыра! Теперь ты не заберёшь её, мою прелесть!

Что это со мной? Нет-нет-нет-нет, нам и здесь хорошо, я не хочу по ту сторону реальности. Монетка внутри затягивала меня в переливающуюся радугу в стене. Тащило с неимоверной силой. Я ухватилась руками за столешницу, но это не спасло. Дыра, будь она неладно, оказалось сильнее. И вот я уже в невесомости мчусь по радужному не ясно чему. Ну и ладно! Зато я с ней, с моей прелестью. Навсегда…

ГЛАВА 2. ДВОРЦЫ И ПЕСОК

Первое что почувствовала, это дурнота, порыв желудка извергнуть содержимое. Я перегнулась через бортик огроменной кровати (мысль о том откуда здесь эта явно чужая кровать и почему я собственно на ней лежу пришла ко мне позже) и вырвала злосчастную монету. Треклятая прелесть! Как жаль, что она не живая и не рвётся, так бы её и растоптала! Плюнула на неё ещё сверху.

Зато я снова, наконец, стало собой! Заклятая монета отпустила! Фу, я ещё и проглотила эту дрянь. Чувства вернулись ко мне разом. Ох, до чего хочется пить! И как во рту неприятно-то.

— Пить… — произнесла я низким мужским голосом.

Откашлялась. Вот ещё и голосовые связки этой дрянью повредила. И тут мне ответили! И только тогда до меня дошло, что я не одна. Может врачи? Хотя ответ был по истине странный.

— Сию минуту, о величайший из великих!

Легла на спину, посмотрела вверх и крайне удивилась, обнаружив высокий свод, украшенный разноцветного вида плитами в виде сот из замысловатой лепнины. Взгляд скользнул ниже, стены не уступали в нарядности и витиеватости орнаменту, пролёт выполнен в виде арки, также богато украшенной керамическими элементами, а надо мной склонились три бородатых лица в тюрбанах арабской наружности, одетые в платья с горловиной. А вот и четвёртых подоспел с чашей в руках, бороды у него не было. Он стал на колени и протянул сосуд с розоватой жидкостью. Однако, к сожалению, странности на этом не закончились.

Я попыталась сесть, но мне мешал… живот. Толстенький живот, как будто я месяце эдак на девятом. Неужели?... На лбу выступили капельки пота, я с ужасом начала себя ощупывать. Грудь уменьшилась с третьего до первого номера, живот вырос до девятого месяца, а ниже…

— А-а-а! — закричала я низким голосом.

Безбородый перепугался, разлил на себя чашу и пал ниц. Остальные тоже не на шутку струхнули и отпрянули от кровати.

— О, владыка, брат Солнца и Луны! Молим Небо чтоб недуг отпустил тебя! — поднял вверх руки наиболее вычурно одетый в тюрбане с двумя перьями.

Я, кое-как перевалившись на бок, всё же села на кровати, на этой огроменной кровати и прохрипела:

— Пить и зеркало…

Безбородый метнулся куда-то в сторону и вскоре нарисовался с новой чашей. Я обхватила её пухлыми (пухлыми!) ручками и в несколько глотков осушила.

— Ещё.

Безбородый снова метнулся и снова поднёс мне посуду с щербетом[1]. Выпила.

— Ещё.

Только с третьей чаши я утолила жажду.

— Зеркало, о владыка, — протянул мне один из арабов украшенный драгоценными камнями оптический прибор.

Я дрожащей пухлой ручкой взяла его, поднесла к лицу и взвизгнула. Прочие стоящие вздрогнули и тоже издали какие-то невнятные звуки, но на них я в этот момент не смотрела, а только на то, что отражалось в зеркале. Я говорю «то», потому как назвать это своим отражением язык не поворачивается. Я – мужчина. Лет эдак сорока-пятидесяти. Пухлый, если не сказать толстый. С внушительной чёрной бородой.

— А-а-а! — снова издала я вопль, только тише, но протяжнее.

Потом я приподняла рубашку и поднесла зеркальце туда.

— А-а-а! — снова протяжно вскрикнула я возгласом, скорее походившим на стон.

Кто я? Что со мной? Где я?

Вскочила на пол с неожиданной для моего нового пухлого тела прытью и побежала. Куда? Это вопрос десятый. Под ногами – мягкие с виду чистые ковры, рубаха на мне висела свободно, так что кроме живота и висюшки ничто не стесняло в движениях. Эти четверо кто-их-знает, ринулись за мной, но тактильных прикосновений не позволяли и держались сзади.

Длинный коридор, также устланный коврами и расписанный замысловатыми узорами. Все попадающиеся мне по пути отпрыгивали в сторону и падали ниц.

Наконец ноги устали и появилась отдышка. Я повернулась к арабу, чьё платье было подбоясано двойным поясом, а на тюрбане красовались два пера и спросила моим новым низким голосом:

— Где я?

— В твоём дворце, о Великий! — растерялся тот.

— Точнее. Город. Страна. — стараясь выровнять дыхание, уточнила я.

— Сердце султаната – Азмара. — также не понимающе ответил тот.

Ущипнула себя на всякий случай и почувствовала как моё новое тело отозвалось болью.

— Как я здесь… Нет, лучше ответь, сколько я была… в смысле был без сознания?

Мне почему-то подумалось, что этот вот хозяин моего теперешнего тела должен быть без сознания. Возможно, когда из-за клятой монеты я попала в портал, моя душа вселилась в незанятое тело? А что с моим телом? Оно живо?

— Три долгих дня, о владыка, показавшихся твоим верноподданным вечностью. — ответил араб.

— А ты, собственно, кто?

Собеседник растерялся ещё больше, а остальные слушатели рядом с нами, коих собралось штук двадцать, хоть держались они поодаль, но ловили каждое слово и после моего вопроса с большим интересом воззрились на разодетого араба с двумя перьями.

— Визирь Ахмед ибн ал-Хасан, — встревожено ответил тот.

ГЛАВА 3. ЛЮБИ СЕБЯ ЛЮБУЮ

Мне принесли пищу и оставили её вкушать в гордом одиночестве. О, рахат-лукум, славненько, давно сладости не ела. Что у нас тут ещё: баранина, аппетитные из чего-то там лепёшки, виноград, бананы, персики. Из питья – щербет и чай. Замечательно. Глазом моргнуть не успела как умяла все принесённые блюда. Ну да, желудок у меня теперь внушительных размеров, да и не ела я уже поди несколько суток, а теперь, кажется, переела. А всё-таки не так плохо быть султаном, даже зад за тобой подтирают. Кстати об этом… Бумаги поблизости не нашлось, но подмывать себя чужим людям не позволю. Хорошенько огляделась, мой взгляд зацепился за тканевую подставку под тарелки. Сойдёт. Вот только где гальюн, как я туда шла? Надо кого-нибудь в провожатые взять, не то заблужусь.

Взор мой упал на грозного с вида стража у двери. Брутальный мужчина. Угадывался умопомрачительный рельеф мускулатуры под суконным кафтаном ярко-жёлтого цвета и взгляд такой грозный свирепый, аж колени подгибаются. На секунду поддавшись мимолётному затмению и забыв кто я и где я, посмотрела на него с томным выражением и многозначительно подмигнула. Он не шелохнулся, даже бровью не повёл. Вот ведь, скала, а не мужчина! Ему тут султан подмигивает, а он хоть бы хны. Так, надо войти в образ правителя, войти в образ правителя. Сделала безразличное лицо и широким шагом направилась к объекту, но вот голос прозвучал немного игриво и с надрывом, совсем не по-султански.

— Как тебя зовут, страж?

— Мухаммед Али, сын Али, о Великий, — отозвалась гора мускулов, неприступная такая гора.

О! И голос такой низкий, бархатный. Мням, мням. Я подошла ближе.

— Ты, наверно, слышал краем уха, Мухаммед, что я потерял память, проводи в гальюн. Повелеваю!

— Слушаюсь, о Великий.

Прямо как военный. «Есть, мой генерал». Хм, хм, а в этом моём положении нынешним не всё так сумрачно. Я очередной раз окинула взглядом рельефные мышцы Мухаммеда, проступающие через одежду и плотоядно облизнулась.

— Ну что ты стоишь столбом, стражик? Ах да, я должен впереди идти. Но я позабыл расположение дворца, вот незадача. Давай пойдём рядышком.

О, какое самообладание. На лице ни единого мускула ни дрогнуло. Вот это мужчина.

Мы вышли из спальных хором, по пути все пялились и падали ниц, начинаю к этому помаленьку привыкать и даже начала подумывать, чтобы позволить евнухам делать свою работу. Не даром же на них казённые харчи переводят.

Мы вернулись в покои. Страж остался на своём месте. А ко мне с низким поклоном вошёл евнух.

— О Владыка блистательной Арабии, брат Солнца и Луны, дозволения повидать тебя просит светлейшая хазнедар-уста!

Кто такая хазнедаруста. Хм, надо как-то в роль войти чтобы не было дюже подозрительно.

— Дозволяю, — махнула я рукой и гордо уселась на диван.

Вошла пожилая женщина в прозрачном платке и в тёмно-синем платье со множеством пуговиц.

— О владыка султан! О свет моего глаза! Да хранит тебя Небо и да прославится тот час в который ты вернул нам радость очнувшись ото сна!

Моя жена? В смысле одна из? Чего же делать? Я встала с кровати, подошла к ней и крепко обняла. Женщина издала какой-то непонятный кхр, наверно от радости, а когда я отстранилась увидела, что смотрит она на меня глазами полными первобытного ужаса. Что ещё не так? Поймала взгляд Ахмеда, тот тоже какой-то слишком удивлённый, если не сказать шокированный. Я отошла от хазнедарусты и медленно приблизилась к визирю.

— Ахмед, это моя жена? — прошептала я.

— Нет, владыка, — отрицательно покачал он головой.

— Моя наложница?

Визирь посмотрел на меня очень внимательно и воскликнул:

— Как прикажете, о владыка!

Тьфу ты значит и не наложница. Между делом на лице этой самой хазнедарусты расплывалась странная улыбка.

— Нет-нет, восемьдесят девять – моё любимое число, округлять не будем! — поспешила заверить я.

Улыбка с лица хазнедарусты сплыла также медленно как и появилась.

— Кто эта женщина? — шепнула я на ухо визирю.

— Хазнедар-уста, — растерянно пробормотал Ахмед ибн ал-Хасан.

— Да я уже поняла… понял, что хазнедар-уста. Кто это ты мне скажи!

— Экономка гарема… Ведёт хозяйство, следит за наложницами, выбирает ту, которой посчастливиться провести ночь с тобой, о Владыка…

О как. И чего это она выбирает с кем мне ночи проводить? Почему не я? Султан я или не султан!?

— Так что ты хотела? — повернулась я к женщине.

— О Владыка… — женщина как-то замялась, наверно уже представляла себя моей наложницей, а тут раз и облом, пообжимались и хватя. — Дозволь развлечь тебя прелестной Наидии, что точно бесподобная жемчужина с выдающейся грудью и румяными щеками.

Эээ… Я бросила вопросительный взгляд на Ахмеда, перевела на хазнедарусту, остановилась на Мухаммеде. «Развлечь меня»? Звучит вроде бы невинно.

— И как она меня развлечёт?

— Танцем, о Владыка.

Танцем. Это можно, главное чтобы не домагивалась.

ГЛАВА 4. НОЧЬ С ЧЕТВЕРГА НА ПЯТНИЦУ

— Ты не Фарук второй, ты не султан, — процедил Ахмед удерживая меня за грудки.

В глазах потемнело, а к горлу подступил липкий комок страха. Живо представилось как мне отрубают голову, нет, у них для самозванцев такого ранга должно быть предусмотрено нечто гораздо хуже… Неужели всё пропало?!

— Чего ты хочешь? — выдавила я сиплым голосом.

Ахмед ибн ал-Хасан медленно отпустил грудки моего кафтана, но сам не отошёл, остался стоять там же, так близко, что я чувствовала его учащённое дыхание на своей щеке.

— Первое: ты соберёшь военный поход на царство Камар аз-Замана, что на северо-востоке. Второе: присвоишь титул паши моему единоутробному брату Мансуру ибн ал-Хасану. Третье: ты объявишь своей наложницей мою дочь Ганию.

На моё счастье визирь оказался человеком деловым, жадным и беспринципным.

— Хорошо, — произнесла я одними губами.

На лице Ахмеда заиграла благодушная улыбка и он сделал шаг назад, позволяя мне отодвинуться от стены.

— Завтра ты явишься в Палату аудиенций, а я соберу там нужных людей, и ты во всеуслышание объявишь то, что я приказал.

— Ладно, — глухо выдавила я.

— Не смею задерживать сиятельного Брата Солнца и Луны, — ехидно сощурившись проговорил визирь, отвесив шутовской поклон.

Шантажист ещё и паяц! Я собрала в кучку остатки достоинства, расправила плечи, гордо вскинула голову и прогарцевала мимо.

— Не надо массажа, Мухаммед, султан твой в печали, — объявила я стражу, воротившись в спальные покои.

На лице того не отразилось ни малейшей эмоции. Скала, а не мужчина!

— Вот скажи мне, Мухаммед, случалось ли тебе чувствовать себя кем-то другим, нежели тем, за кого тебя все принимают? Иди сюда поближе, присядь поговорим как друзья.

Качок подошёл и плюхнулся на краешек моей огромной постельки. Лицо всё такое же непроницаемое, только что брови чуть приподнялись вверх.

— Много лет назад, о Великий, я сказал отцу, что желаю стать судьёй, но мне было велено выбрать военный путь, ибо судить, не будучи султаном – недостойное занятие.

Ах какой же у него низкий бархатистый бас, аж мурашки по коже.

— По-моему, быть судьёй совсем незазорно… — пожала я плечами.

Мухаммед сосредоточенно и угрюмо смотрел в пол. Захотелось его приобнять, утешить, положить голову ему на колени и слушать его глубокий басистый голос.

— Знаешь, я ведь тоже совсем другой нежели тот, кого ты видишь. Ты не смотри на это, — я обвела рукой своё лицо. — Внутри я маленькая девочка.

Мухаммед поднял на меня свой угрюмый взгляд и снова опустил глаза в точку где-то на ковре под ногами. Мы так немного посидели, подумали каждый о своём, потом я залезла на широченную султанскую кровать, легла на бочок, свернувшись в позе эмбриона и погрузилась в сон без сновидений.

На следующее утро после завтрака на меня нацепили нижнее платье с длинными рукавами, украшенное пуговицами от локтя до запястья, сверху надели зелёный кафтан с короткими рукавами из чатмы, и я в этом нарядном облачении в сопровождении гнусного Ахмеда ибн ал-Хасана проследовала в Палату аудиенций, огромную такую палату с троном для меня и подушками у моих ног для поданных. Двенадцать мужчин пенсионного возраста с длинными бородами склонились предо мной в почтительном поклоне.

По всему периметру залы растянулась мраморная колоннада, в центре сверкал изумрудами, рубинами и бриллиантами позолоченный трон, на стене – большое окно с золотыми решётками, напротив – фонтанчик а-ля родник. Хм, показуха, по сути-то денег, чтобы гальюн нормально обустроить, не выделили.

Прошла к трону, уселась, жёсткий, зараза, а для этих, понимаешь, мягкие подухи, несправедливость на каждом шагу. Снова пожалела султана, в теле которого пребывала. Ещё и орешки шароварами как назло зажало. Но всё это ничто по сравнению вот с этой вот довольно ухмыляющейся рожей Ахмеда.

Визирь выступил вперёд и громогласно заговорил, обращаясь к присутствующим:

— Внемлите почтенные слову владыки блистательной Арабии, Фарука второго, брата Солнца и Луны!

Достопочтенные бородатые мужи ожидающе на меня воззрились. С трудом подавила желание подняться. Ах, до чего же бубенчики-то скрутило!

— О великий султан, ничтожные внимают твоему слову, — поторопила меня визирьская харя.

Чтобы расправить орешки, сменила позу, но стало только хуже – невыносимо сжало висюльку. Не в силах более терпеть я резко поднялась и воскликнула:

— Стража! Схватить Ахмеда ибн ал-Хасана, лишить титула и бросить в темницу за государственную измену, а если он дерзнёт клеветать на меня, блистательного султана, брата Солнца и Луны – отрезать его гнусный язык!

Ахмед побледнел как полотно на его нижней рубашке. С открытым ртом и вытаращенными глазами он походил на рыбу, выкинутую из воды, молчаливую насмерть перепуганную рыбу. Стражники тут же подхватили его за руки и резкими движениями, не слишком-то церемонясь, сорвали его два пояса, должно быть обряд лишения титула, как догадалась. О как я. Обвела взглядом всех присутствующих: у кого-то мертвенная бледность на лице, должно быть из солидарности, у кого-то – торжествующая полуулыбка, у кого-то – крайнее недоумение. А штуковины-то между ног немного расправились, когда встала. Облегчение во всех смыслах.