Нии забытых технологий

Глава 1. Тайна третьего стола

Сергей Борисович сидел на своём месте двадцать лет. Место это находилось в самой глубине лаборатории №3, у окна, выходящего аккурат на трансформаторную будку. Вид открывался, конечно, не курортный, зато солнце не слепило в монитор, а монитор у Сергея Борисовича был такой древний, что даже сквозь солнце на нём ничего было не разобрать.

Впрочем, разбирать там особо ничего и не требовалось. Диссертация, которую Сергей Борисович писал все эти двадцать лет, лежала в трёх синих папках на столе и четвёртой — дома на подоконнике, потому что не влезла. Тема её звучала гордо и невнятно: «Квантовые флуктуации в неравновесных системах при топологических фазовых переходах второго рода». Сергей Борисович уже и сам забыл, что это значило, но папки перекладывал с места на место регулярно. Для солидности.

— Сергей Борисович, а почему у вас на столе три папки, а диссертация одна? — спросила как-то Леночка, молодой физик-экспериментатор, которая всё ещё верила в науку.

— В первой папке, Леночка, введение, — ответил Сергей Борисович, не отрываясь от помешивания кофе. — Во второй — обзор литературы. А в третьей — оправдания, почему я ничего не написал за последние пять лет.

Леночка хихикнула, но переспрашивать не стала. Она вообще была девушка воспитанная и лишних вопросов не задавала. А жаль. Если бы она задала побольше вопросов, то узнала бы, что третья папка на самом деле была пуста. Почти. Там лежала открытка от бывшей жены с поздравлением к Восьмому марта десятилетней давности и сухая корка от пирожка с ливером, которую Сергей Борисович хранил как сувенир. Пирожок тот был вкусный, а сувениров у Сергея Борисовича больше никаких не было.

Кофе в НИИ Проблем Физики варить умел только Сергей Борисович. Это был его главный и, честно говоря, единственный профессиональный навык, который имел практическое применение. Кофеварки в институте не было — сломалась в девяносто восьмом, и запчасти к ней, как объяснил бухгалтер, «были только в той стране, которой больше нет». Поэтому Сергей Борисович варил кофе в старой химической колбе на спиртовке. Спиртовку он заправлял техническим спиртом, который числился по документам как «реактив для промывки контактов», и это было его второе достижение — суметь объяснить бухгалтерии, зачем физику-теоретику три литра «промывочного раствора» в месяц.

Процесс варки кофе был священнодействием. Сначала колба прогревалась. Потом Сергей Борисович сыпал кофе — строго определённой ложкой, которую никто не имел права трогать. Потом вода — не кипяток, а строго фильтрованная, из кулера, который стоял в коридоре и который тётя Зина, вахтёрша, охраняла пуще своего телевизора. Потом спиртовка, пауза, помешивание стеклянной палочкой (тоже священной), и снова пауза.

Ровно в 10:15 кофе был готов. Ровно в 10:16 Сергей Борисович наливал первую чашку себе. Ровно в 10:17 в лабораторию входила Леночка со своей кружкой. Ровно в 10:18 входил Виталик, программист, который работал здесь потому, что его не брали больше никуда, и тоже протягивал кружку. На кружке Виталика было написано «Java», и он очень обижался, когда Сергей Борисович говорил, что кофе там никакой не java, а обычный «Якобс» из «Пятёрочки».

— Сергей Борисович, — сказала Леночка, входя в этот обычный, ничем не примечательный вторник. — А Петр Кузьмич сказал, что сегодня будем проверять импульсы на «Коллайдере-М».

— Будем, значит будем, — философски ответил Сергей Борисович, помешивая кофе. — А что такое «Коллайдер-М»?

Леночка удивилась:

— Как это что? Установка. В подвале. Её ещё в восьмидесятых собрали, чтобы изучать столкновение частиц на малых энергиях. Ну, или на больших. Я, честно говоря, не поняла из инструкции.

— Инструкция есть? — оживился Сергей Борисович. Он любил инструкции. Инструкции создавали иллюзию порядка.

— Есть, — Леночка достала из кармана халата пожелтевший листок, сложенный вчетверо. — Вот. Написано от руки.

Сергей Борисович взял листок, надел очки, прочитал и снял очки.

— Леночка, тут написано «Нажать красную кнопку, подождать три секунды, нажать зелёную». И всё?

— Ну да, — пожала плечами Леночка. — А что ещё? Там же импульсы. Нажал — пошли импульсы.

— А если не пойдут?

— Значит, конденсаторы сели. Петр Кузьмич сказал, если не пойдут, ничего страшного, мы спишем установку как морально устаревшую, а помещение сдадим под склад канцелярии.

Виталик, который всё это время молча пялился в свой компьютер (там у него уже полчаса шла партия в «Сапёра», и он почти выиграл), вдруг подал голос:

— А чего её проверять-то? Она ж не работает. Я туда в прошлом году лампочку менял, так там всё паутиной заросло. И кнопки эти… они ж не нажимаются. Им лет сорок.

— Не рассуждай, — строго сказала Леночка. — Петр Кузьмич сказал — надо проверить, значит, надо проверить. У него план по проверкам.

— У него план по лампочкам в туалете, — буркнул Виталик, но с места не двинулся. «Сапёр» был на финальной стадии, и рисковать партией ради каких-то импульсов он не собирался.

В 10:30 Сергей Борисович допил кофе, тщательно сполоснул колбу дистиллированной водой и поставил сушиться на специальную подставку, которую сам смастерил из канцелярских скрепок и картонки. Это был шедевр инженерной мысли, и Виталик даже сфоткал его однажды для своего инстаграма (подписчиков у Виталика было трое, включая маму, и она написала в комментариях «Сынок, приберись у себя на столе»).

Глава 2. Тётя Зина и турникет

Тётя Зина работала в НИИ Проблем Физики с тысяча девятьсот девяносто третьего года. Это было время, когда кругом стреляли, институт не платил зарплату по полгода, а в подвале кто-то организовал цех по розливу водки. Тётя Зина тогда пришла устраиваться уборщицей, но оказалось, что у неё есть два важных качества: она никого не боится и умеет заполнять журнал учёта посетителей без единой ошибки. Через месяц её посадили на турникет, через год дали собственную будку, а через три — никто уже не мог представить себе НИИ без тёти Зины.

Будка её представляла собой сооружение из оргстекла и советского алюминия, которое тряслось каждый раз, когда мимо проходил кто-то тяжелее тёти Раи из буфета. Внутри помещалось ровно одно кресло (вращающееся, с отломанной ручкой), один столик (с наклейкой «Coca-Cola», которую тётя Зина так и не отодрала), один телевизор и бесконечное количество вязания. Вязание лежало везде: на столике, на подоконнике, на крючке для одежды. Складывалось впечатление, что тётя Зина вяжет прямо во сне, потому что за двадцать лет никто ни разу не видел, чтобы она откладывала спицы. Даже когда она проверяла пропуска, даже когда пила чай. Поговаривали, что однажды она вязала на похоронах директора, но это была старая история, и проверять её никто не решался.

Телевизор у тёти Зины был чёрно-белый, марки «Юность», выпущенный ещё в те времена, когда слово «юность» имело смысл. Он работал на честном слове и двух лампах, которые тётя Зина меняла сама, потому что вызвать мастера стоило дороже нового телевизора. Изображение на нём всегда рябило, звук шипел, а иногда телевизор показывал сразу две программы одновременно — одну на экране, другую звуком. Тётя Зина к этому привыкла и даже находила в этом особую прелесть.

— Сегодня у нас «Жди меня» накладывается на прогноз погоды, — говорила она входящим сотрудникам. — То дождь, то нашёлся какой-то.

Утро вторника начиналось для тёти Зины как обычно. В восемь пятнадцать она открыла турникет, проверила замок на входной двери (замок был старый, заржавелый, и тётя Зина знала, что если дёрнуть его особым образом, он открывается без ключа, но никому об этом не говорила). В восемь тридцать пропустила первого посетителя — курьера из типографии, который привёз новые бланки пропусков. Курьер был пьян, но это случалось каждый вторник, так что тётя Зина только вздохнула и поставила в журнале отметку о времени прибытия.

В девять часов она сходила в столовую за чаем. В девять пятнадцать вернулась, включила телевизор и достала спицы. Началась очередная серия какого-то старого сериала, который тётя Зина уже смотрела четырежды, но всё равно не могла вспомнить, кто убил миллионера, потому что между сериями всегда было что-то, что отвлекало. Сегодня отвлекающим фактором стала рябь.

Рябь началась около девяти тридцати. Сначала тётя Зина не обратила внимания — телевизор рябил всегда, это была его норма. Но рябь становилась всё сильнее и сильнее, и к десяти часам на экране уже ничего нельзя было разобрать, кроме смутных теней.

— Это не антенна, — сказала тётя Зина вслух, хотя в будке никого не было. — Антенна так не рябит. Антенна рябит полосками, а это волнами.

Она наклонилась к телевизору и постучала по боку — старый проверенный метод. Метод не помог. Тогда она переключила канал. На первом канале рябь была такой же. На втором — ещё хуже. На третьем — вообще одни помехи.

— Что за чертовщина, — пробормотала тётя Зина и поставила чайник на электрическую плитку. Чайник у неё был тоже старый, эмалированный, со свистком, который свистел не тогда, когда надо, а когда хотел.

В десять тридцать мимо будки прошла Леночка с Виталиком и Сергеем Борисовичем. Тётя Зина перекинулась с ними парой слов, но ничего не сказала про телевизор. Не хотела беспокоить учёных по пустякам. У них там свои дела, импульсы, коллайдеры. Пусть работают.

Однако когда они ушли в подвал, рябь усилилась настолько, что телевизор начал издавать странные звуки — не шипение, а что-то вроде далёкого гула. Тётя Зина выключила его и включила снова. Гул не пропал.

— Ну и ладно, — сказала она. — Буду радио слушать.

Радио в будке не было.

В одиннадцать часов, когда тётя Зина уже почти дописала пяток очередного носка, телевизор вдруг моргнул и показал что-то необычное. Рябь рассеялась, и на экране появилось изображение подвала. Того самого подвала, где стоял «Коллайдер-М». Тётя Зина узнала его по облезлой зелёной краске на стенах и по табличке «Не прислоняться», которая висела там ещё с советских времён.

— Это как? — удивилась тётя Зина. — Телевизор-то не подключен к камерам.

И действительно, камер в подвале не было. И никогда не было. Но телевизор показывал подвал как на ладони. Вот Леночка стоит у пульта, вот Виталик тычет в кнопки, вот Сергей Борисович с термосом.

А потом показалось нечто.

Тётя Зина не поверила своим глазам. С экрана на неё смотрело маленькое грязное существо с волосатыми ногами и злющими глазами. Оно скалилось, чавкало деревяшкой и явно собиралось сделать какую-то гадость.

— Господи Иисусе, — перекрестилась тётя Зина. — Хоббит. Настоящий.

Она видела хоббитов только в книжках. Дочь приносила читать, когда училась в школе. Там хоббиты были хорошие, пухленькие, с трубками и зелёными жилетками. А этот был злой, грязный и похож на бомжа, который не мылся лет десять и при этом очень хочет есть.