Нимфа с мундштуком. И мертвые восстанут

Дорога с облаками

Дорога с облаками еще никогда не была так прекрасна. Воздух под босыми ступнями густел на несколько секунд, с каждым шагом затем рассеиваясь тонкой ледяной дымкой. Илия ощущала за своей спиной крылья.

Как хорошо.

Облака в ладонях теряли свой привычный многотонный вес, мягкой тяжестью тянули Илию вниз. Они пахли надвигающейся грозой, очень сладко, как металлические острия ритуальных кинжалов, как лопасти резаков, стругающих красные ветви керуинга из глубин леса. Илия вдохнула полной грудью, прикрывая глаза и, замерев, полетела спиной вниз.

– Шалем, кўндо, [1]–­ ­­капли влажного воздуха всполохом искр метнулись вверх, плотным полотном замирая под спиной девушки. Она оттолкнулась, вытянулась в полный рост и снова сделала шаг вверх. Пальцев ног ее едва ли не касались кроны многовековых деревьев.

– Шаман Сол снова будет спрашивать, что я делала в небе, – Илия обреченно вздохнула, опять заговаривая с собой вслух. – Но облака сегодня чудесные, прекраснее, чем обычно бывают. Мама, это не потому что мне завтра полный год[2]?

Расплывшись в улыбке, девушка в последний раз коснулась облака и стремительным вихрем врезалась во влажную землю. Еще мягкая после ночного дождя почва казалась приятнее овечьей шерсти, покрывающей спальное место в шатре Илии. Она холодила ступни сильнее капель росы на траве и тонких ледяных воздушных потоков. Изо рта девушки выходили клубы морозного пара.

В лесу стоял туман. Деревья были окутаны сиреневой дымкой с запахом воскуриваемых трав. Практически отовсюду слышался аромат гиацинтов и аквиларии. Илия была рождена с этим запахом, но сердце по-прежнему учащалось каждый раз, как девушка возвращалась в поселение из глубин леса.

Сидящий на пне младший племянник шамана Сола бросил на приближающуюся Илию игривый взгляд.

– Лесная фея снова сбежала с самого утра? – он раскрыл руки, приглашая Илию в объятья.

– Моисок, твоя лесная фея еще даже не ложилась, – Илия зевнула, прикрыв рот ладошкой. – Завтра полный год, еще и посвящение, я никак не могла заснуть, – соблюдя ритуал возвращения, девушка отошла на положенные два шага и подняла на мужчину взволнованный взгляд. – Шаман Сол не искал меня?

– Еще нет, похоже, он наконец-то привык к твоим отлучкам. Ты домой? Или сразу в храм?

Илия неопределенно пожала плечами, махнула рукой в знак прощания и пошла дальше. Может, глава ее и не искал, но мама наверняка: предстоящее посвящение в шаманы волновало ее сильнее, чем саму Илию. Ощущала ли она себя причастной к чему-то большему, чем простое рождение ребенка, чему-то великому, как божественное превращение, или всего лишь переживала за дочь, как любая мать? Потому что Илия сама была готова, казалось, еще до своего появления на свет. Запах аквиларии, точно дурман, заставлял все внутри сжиматься от нетерпения.

Уже завтра.

Мама мешала в огромном котле церемониальное облачение. Запах трав в кипящей воде наполнял шатер горячим и пряным паром.

– Гуляла, амин[3]? – голос во влажности воздуха звенел громче песнопений, доносившихся из храма. – Сол сегодня невероятен. Последний день его полномочий.

– Прощается, – кивнула Илия и присела на лавку. – Что это за травы, альмей[4]?

– Бисма, чабрец и мак, – к удивлению девушки, этим утром мать вела себя совершенно невозмутимо, словно не она последние дни и ночи была беспокойна и не она неустанно молилась за благополучие дочери. Словно прочитав ее мысли, женщина произнесла:

– У меня есть предчувствие, Илия. Уже восемнадцатую ночь Усолле приносит мне сны об огне, охватывающем землю. Сколько бы я ни молилась, треск пламени только громче звучит в моих ушах.

– Ты говорила с шаманом Солом? – Илия сжала пальцы в кулак. На ладони остались борозды от ногтей. – Он рассказывал мне, что ты невероятно точно предсказала мое рождение и смерть архишамана[5] Волагда. Может, и сейчас?..

– Он велел ждать твоего полного года.

Встряхнув руками, женщина затушила огонь и крикнула отца. Вместо него в шатер вошел Яколь, младший брат шамана Сола и отец Моисока, утирая пот со лба. Мать указала на еще кипящий котел, не смотря на вошедшего.

– Нужно высушить платье до завтра, помоги достать и подвесить его, – она подняла усталый взгляд и дернула плечом от неожиданности. – А, это ты, Яколь. Где Сатур?

– Отправился в лес с Кейтом и Тираком. Вернутся к посвящению, на рассвете. Тебе нужна помощь, Шия?

– Да, а ты, Илия, – во взгляде Шии блеснуло беспокойство, – сходи к Велине, поешь. И постарайся немного поспать.

Девушка покорно склонила голову и встала. Ароматы от котла смешивались с дурманящими травами с леса, начиная давить на виски, голова кружилась, и веки тяжелели. Илия зевнула под внимательным взглядом Яколя.

– Моисок сейчас тоже у Велины, он спрашивал тебя, – ненавязчиво подмигнул ей мужчина и, схватив котел за ручки, гулко ухнул. – Тяжеленный. Боги, Шия, олени легче твоей одежды!

Шия задорно толкнула Яколя в спину, подталкивая к выходу, и они скрылись за полами шатра. Илия вышла следом. Над головой пролетел снегирь, сияя красной грудкой. Привлеченный сладким ароматом цветов плодовых деревьев, он спустился достаточно низко, доверчиво паря среди людей. Он хлопал крошечными крыльями совсем неслышно, точно нежный утренний ветер, слабый настолько, что не касается даже листьев на деревьях.

– Сол закончил песнопения, – заключила Илия вслух.

Сопровождаемая привычными цветами природы и запахами трав, она свернула направо от шатра, прямо к кухням Велины. Моисок сидел на пне с чеплашкой супа, неотрывно смотря себе в ноги, активно двигая руками, опуская и поднося суп к губам. Белая кожа его сияла в свете солнца, особенно выделяясь на фоне тронутой солнечными лучами кожей Велины. Она стояла над мужчиной, скрестив руки на выдающейся груди.

– Ну невозможно предсказать пожар, который сожжет весь наш мир.

– Велина, творец пищи нашей, ты еще не устала говорить об этом? Стоит тебе посмотреть на альмей Шию, как ты вскипаешь, точно суп в котле. Не будь так недоверчива, не зря архишаман звал ее провидицей. Обожди до утра, – подняв подбородок, солнечной улыбкой он передал чеплашку женщине и встал, сталкиваясь с замершей Илией. – Илия.

Часть 1. Ѝлия. Глава 1. В неизбежном молчании

Поле виделось ей нескончаемым: Илии казалось, что она шла всю свою жизнь, недолгую в сравнении с жизнями шаманов, короткую даже в сравнении с обычными долгожителями их небольшого племени. Шаман Сол с самого рождения передавал ей мудрость, накопленную веками другими главами – мир за пределами леса был иным, в нем люди одевались, говорили и вели себя совершенно иначе. Но как это: иначе?

С момента пробуждения все, что видела Илия, – огромное поле и пронизывающий до костей ветер. Никогда раньше воздух не ощущался настолько враждебно настроенным против нее. Девушка жила в гармонии с природой, как и другие члены племени, они поддерживали эти отношения, взамен за отнятое отдавая свои силы и жизни, взращивая деревья и спасая находившихся в опасности животных. Природа принимала все смиренно, не позволяя преступать границы. Но во внешнем мире уже сейчас все казалось отличным. Холодная сухая земля, бледные жухлые травы, колкие капли внезапно пошедшего дождя: Илии мешали идти вперед так настойчиво, что девушке начинало казаться, будто бы это не холодное приветствие, а жесткое предупреждение.

– Илия, порой самые страшные явления и самые злые чувства становятся добрыми друзьями. Всего лишь необходимо посмотреть глубже, в самое сердце, – в голове всплыли воспоминания о давнем уроке с шаманом Солом.

Илия огляделась: снова его иллюзия. Скромная лесная поляна у озера стала бескрайней ухабистой изумрудной землей, с высокими холмами. Свежий воздух искрился в свете солнца. Иллюзия ощущалась как звонкая песня ворожей, которую ей в младенчестве пела мама – старая, древняя песня, от которой на глазах слезы, а в сердце покой, который дарят только объятья матери. Девочка вдохнула полной грудью.

«Как давно это было, я была совсем маленькой».

Неконтролируемая улыбка расцвела на ее губах.

– Шаман Сол, как ты делаешь это? – Илия раскинула руки и покружилась. Легкое платье поднялось в воздух, а плеча коснулась морщинистая ладонь Сола.

– Это не моя сила, Илия. Все это в природе. Она помнит гораздо больше нас, людей. Помнит то, чем она была, кто ходил по этой земле, что и кого она вскормила. Оглядись вокруг: это не просто лесная поляна, укрытая в сердце леса. Она помнит твои первые прогулки к облакам, помнит времена, когда еще не была скрыта за кронами и стволами деревьев, помнит, – улыбка шамана и сама говорила больше, чем слова: он тоже помнил, – как я впервые оживил амариллисы, прилетевшие к нам из внешнего мира. И только она помнит и знает, а я могу лишь показать тебе то, что природа рассказывает мне. Ты и сама сможешь это, когда научишься смотреть и слышать. Понимать ее язык.

Упавший откуда-то сверху огромный камень с пронизывающим свистом приземлился совсем рядом с Илией, пробуждая ее. Воспоминания затягивали: однажды девушка уже не смогла проснуться, застряв в пространстве между настоящим и прошлым. Казалось, что даже воздуха стало меньше. Илия дышала часто-часто, мысленно благодаря того, кто кинул этот камень. Но эта картина подарила ей осознание: природа чужих земель действительно говорит с ней, умоляет выслушать. И девушка открылась ее голосу.

От картины, открывшейся перед вздором Илии, кровь застыла в жилах. Все происходило слишком быстро, чтобы разглядеть малейшие детали: на этом поле паслись крупные рогатые животные, стояли стога сена, у которых резвились дети, взрослые, взмокшие от работы, огромными косами срезали все больше сухой травы, утирая пот со лба; внезапный топот лошадиных копыт, крики боли, брызги крови людей в металлических одеждах, не защищающих от острых стрел и копий всадников. Тела рабочих, тела людей с оружием, детские крохотные тела падали одно за другим, отовсюду слышался плач. Илия догадывалась: природа плакала вместе с людьми. Внезапно все поле охватило пламя, съедая все на своем пути: мертвых, тяжело раненных, но еще живых, женщин и мужчин, тела пострадавших в битве животных, скулящих и ревущих, деревья, травы и цветы, окропленные красным. Глаза Илии наполнились слезами, обжигая не меньше пламени.

– Аспарас, аспаресí! Белли, ссонí[1]? – Илия плакала вместе с погибшими, вместе с их матерью, вместе с теми, кто наверняка потерял в те дни родных.

«Это место чудовищно, люди здесь другие, но почему?»

Увиденное было настолько ужасно, что прикоснуться к сокрытым в глубине эмоциям, причинам произошедшего – к истории, было невероятно сложно. Чем тяжелее прошлое, тем сильнее оно будет ранить. Но кроме страха на сердце Илии было еще кое-что: погода переменилась. Природа сбросила груз с плеч, поделившись тяготящими ее воспоминаниями.

– Девка в поле? Что ты тут делаешь, падка[2]? – язык людей внешнего мира не был похож на все языки, что знала Илия. Она непонимающе посмотрела на мужчину, не представляя, что он сказал и как ему ответить. – Нема, что ль?

Взгляд, которым окинул ее мужчина, неприятно облепил все тело Илии, от него хотелось бежать, прятаться. Но куда? Какими бы не были дурными намерения человека, возможно, поглощенная страхом, она не видит реального положения. Мужчина был высок, в меховом жилете, в шляпе. От него дурно несло, как от мертвых животных, еще не обработанных – с самого детства от этого запаха Илию начинало мутить.

Мужчина снял с себя жилетку, накидывая ее на плечи Илии.

– Говорить не можешь, так хоть кивни, если понимаешь.

Илия только указала на рот и уши, пытаясь так объяснить, что не может ни понять, ни ответить ему. Похоже, мужчина понял ее. По-своему.

– Калека, а така дивная, – мужчина хмыкнул, обхватил Илию за плечи и указал куда-то в сторону. – Туда пойдем, в деревню. Вот эт я удачно приехал.

Рука его сползла чуть ниже, пальцами легко касаясь ее груди и останавливаясь на талии. Несмотря на поднимающееся внутри мерзкое чувство, Илия не могла не признать: так было теплее. Хоть дождь прекратился, она промокла и продрогла до костей. Вероятность того, что она разберется в ситуации, когда найдет других людей, была невелика, но быть может, все обойдется?

Глава 2. Генерал Есьнь

– Монви[1], вы в порядке? – дед подошел к Илии ближе. Едва слышно прокряхтев, он уложил хворост на землю и опустился на колени. – Монви? Вы слышите меня? Вам нужна помощь, пойдемте.

Он протянул руку к Илии, касаясь ее плеча. Девушка дрожала, сидела сгруппировавшись и шептала под нос неразборчивые слова, но руку не отбросила.

– Да вы в шоке. Вот же вымесок[2], – дед оглянулся на место, в котором еще недавно лежал приезжий мужик. Сейчас земля, где он растворился, была мокрой, как от проливного дождя, только редкие травинки, окрашенные в красный, напоминали о том, что здесь произошло. – Вы смелая леди, монви, не каждый отважится использовать свою силу так открыто.

Дед поднялся на ноги. Илия по-прежнему не шевелилась, словно куколка бабочки, обвитая невидимым коконом, она только дышала часто-часто, не слыша ничего вокруг. На небо надвигались огромные грозовые облака: в этих краях они были частым гостем, но сейчас деду показалось, что было в них нечто зловещее. Не было слышно грома, не сверкали даже молнии. Только вокруг стояла такая всепоглощающая тишина.

– Асператус кўндо, асператус кўндо, – голос девушки звучал глухо, но чем плотнее становились тучи, тем тише становилось вокруг, и дед наконец-то смог разобрать ее слова, уловить смысл которых, похоже, ему бы и не удалось.

Совсем у дома, у которого она сидела, стояла огромная бочка, наполненная дождевой водой: эту воду старик собирал специально для своих любимых кур, внезапно разбежавшихся кто куда, испугавшихся то ли криков девушки, то ли возгласов старой Мавки – бабка она была хорошая, вынянчившая даже его самого, но старая и по возрасту уже давно безумная – скажет если кому про девушку, никто ей не поверит. Поэтому старик всецело уделил все свое внимание жертве очередного приезжего рыцаря. От осознания факта, что такие люди могут служить в гвардии, ему становилось не по себе, с головой накрывал стыд за то, во что превратилась королевская армия всего за несколько десятков лет. Пронизанные похотью, желанием наживы и жестокости – они все больше напоминали разбойников, дикарей, но не благородных рыцарей, готовящихся надеть свои доспехи и защищать страну и ее жителей.

Ковыляя, он дошел до бочки, собрал ковшом воду и обрушил ее всю на Илию. Она коротко и испуганно вскрикнула, подскочила и во все глаза уставилась на старика.

– Монви, вы понимаете меня? – старик вопрошающе посмотрел на Илию.

– Гольмя пас отíм[3], – одновременно девушка повторила те же движения, что и ранее, чтобы показать старику, что она не понимает его.

Ее лицо просветлело, когда старик кивнул и задумался. Сейчас Илия чувствовала себя практически в безопасности; она смотрела на старика с настороженностью, но не опаской – в конце концов, он спас ее.

Она посмотрела вверх: облака асператус, призванные защищать ее от любых опасностей, дарили умиротворение, тишину. Кроме звука голоса старика, чьей взгляд так сильно напомнил ей взгляд шамана Сола, вокруг не было ничего.

Девушка опустила голову и вздохнула с облегчением, обнимая себя за плечи. Пальцы погрузились мягкий мех. Илия скинула его с себя, отбрасывая подальше, и смерила ненавидящим взглядом: согревший ее мужчина отдал ей жилетку, отвел в деревню и поступил так омерзительно. Мужчина, где он?

– Комо элко[4]? – Илия огляделась, останавливаясь взглядом на мокрой от еще не высохшей крови земле. – Белли? Эмпильи?[5]

«Как это возможно? От него ничего не осталось, быть может, это старик отогнал его?»

Илия сосредоточилась: последние пару часов она явно была не в себе. На нее давило все: холодный тяжелый воздух, который было трудно вдыхать, люди, от которых разило смертью и опасностью, непривычные голоса природы – измученные, грозные и яростные. И тот мужчина. Он был нехорошим человеком, очевидно. Как он мог так быстро исчезнуть?

«Пас дўзея пас?[6]»

Даже в мыслях произнести нечто подобное было страшно. Сол рассказывал ей не раз, что у всякой силы две стороны. И ее собственные способности могли бы принести беды в чужих руках.

Илия взглянула на свои руки.

Они и правда выглядели незнакомо.

«Я не могла его убить, моя сила в созидании»

Девушка вцепилась в волосы, ощущая, как волна отвращения прокатывается по позвоночнику. Тело била мелкая дрожь.

Ужасно. Она ужасна. Уничтожила человека. Живого. Лишила его жизни.

«Кто дал мне право разобраться с тем, кто хочет мне навредить?»

На глазах ее стояли слезы, которые все не могли пролиться. Сердце билось на порядок медленнее, чем обычно. Грудь сдавило сильнее.

Илия отошла в сторону, с отчаянием глядя на старика, все еще комкая ткань тонкого платья. Тот улыбался добродушно, от него пахло совсем не так, как от того мужчины, а хворостом, утренней росой и мягким нектаром гиацинтов. Его правый глаз поперек рассекал тонкий розовый шрам, волосы с проседью и морщины на лице говорили скорее об усталости, чем о старости. Все это не скрывало странной для такого возраста статности и прошлой красоты мужчины. У него была ровная спина, но больные колени – Илия бессознательно отметила этот момент, когда он опускался и поднимался рядом с ней.

Старик подошел к двери, открыл ее и пригласительным жестом махнул рукой. Войдя внутрь, Илия наконец-то ощутила себя в безопасности. Словно все в ту же секунду пришло в норму. Здесь она снова смогла задышать ровнее и спокойнее.

Илия не была уверена, отчего сейчас чувствовала себя настолько спокойно. Могло произойти непоправимое: Илия не прекращала чувствовать боль в шее и на бедре, где наливались синяки, но думать о возможном исходе было еще больнее, заставляя тошноту подкатывать к горлу. Внешний мир был жутким местом, населенный ужасными людьми: безразличными, чрезмерно эмоциональными, жестокими. Они не считались ни с чем, кроме своих желаний. Это лишь малый кусочек этого мира – и все же за это время она встретила лишь одного хорошего человека.

Илия с трудом подавляла в себе ту ненависть, что ощущала природа этих краев. Источником ненависти практически всегда был страх, а с ним нужно было бороться, а это значило залечивать свои раны сразу же, как только они были нанесены. Она не позволит себе взрастить в сердце те же чувства, какими полнился этот чужой мир за пределами ее собственного племени.

Глава 3. Прикосновения

В доме была всего одна лавка для сна.

Довольно поздно, ближе к ночи, Есьнь вышел из дома, а вернулся уже с огромной обработанной медвежьей шкурой. Взглянув на нее, Илия удивленно вздохнула.

Для ее племени медведи были священными животными – владыками леса, духами сущего, Усолле. Убивать их для Илии было не просто греховным – это нечто за гранью понимания и принятия. Внутри поднялась такая буря эмоций, что кружки на столе заходили ходуном: использовать физическую оболочку богов для нее было невозможно, непозволительно, непостижимо.

«Должна ли я?» – пронеслось в голове, когда девушка протянула ладонь к меху, все еще находящемуся в руках старика. Илия сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, закрыла глаза и коснулась рукой темных ворсинок.

Уши заложило в ту же секунду. Животный надрывный рев оглушал, а ветер задувал в уши. Илия словно находилась в голове самого Усолле, видела его глазами мигающие на солнце то тут, то там лезвия орудий. Задние лапы сдавали: из правой торчало, казалось, с десяток стрел. Все тело охватывала невыносимая боль, Илия не чувствовала, но по ее щекам текли горячие слезы. Слышались и человеческие крики: говор был точно как у того мужчины, хотя за стуком сердца и пульсирующей болью практически ничего нельзя было разобрать. Страх, первобытный страх – вот что ощущало животное в эти мгновения. Илия не хотела смотреть на его смерть, не хотела и чувствовать, но не позволяла самой себе оторваться: именно Усолле страдал, не сама девушка; если он и другие боги отправили ее в этот для того была причина.

Илия не могла говорить и понимать людей внешнего мира. Однако ей был известен язык, что был универсалией, не имеющей ограничений. Чтобы понять, ей пришлось бы пробиться сквозь историю природы вокруг, ее боли и страданий.

Уже сейчас того, что она видела, было достаточно, чтобы понять: мать-природа в ярости, она готова мстить тем, кто уничтожает ее детей с такой жестокостью. Илия не хотела принимать в своем сердце ее боль и злость, но постепенно они поднимались у нее в груди. Усолле погибал долго и мучительно, а когда огромное копье вонзили ему в голову, Илия прочувствовала его смотреть как собственную.

Есьнь отбросил шкуру, засуетившись вокруг девушки: она беззвучно плакала, стоя на коленях и обнимая себя за плечи. Больше Илия ничего не помнила.

Утро настигло Илию в теплой постели: под спиной была твердая лавка, покрытая несколькими слоями толстых тканей, а ее тело укрывало огромное шерстяное одеяло, от которого исходил сладковатый травяной запах. Девушка открыла глаза: в окна било солнце, а по всей комнате гулял запах свежего хлеба.

– Нового дня тебе, Илия, – поприветствовал ее Есьнь. Илия обернулась на его голос, подарив мягкую улыбку. Старик наклонился к печи, надел на руки мягкие варежки, взял деревянную лопату, вынимая из нее огромный раздутый хлеб. В доме запахло еще и мясом. Девушка поднялась на лавке, с интересом смотря как Есьнь, охая и ухая, тащил на этой лопате еду до стола.

– Это Фьори[1], Илия. Фь-о-ри, – повторил старик помедленнее. Девушка понятливо кивнула и попробовала произнести название. Есьнь довольно разрубил хлеб огромным тесаком.

До Илии долетел запах пряных трав, мягкий аромат мяса, сладкий хлебный запах.

Илия с сожалением глянула на старика: несмотря на то, что в ее племени порой ели мясо мертвых животных, которых не удавалось спасти Солу и ей самой, сама девушка с самого детства отказывалась даже пробовать его. Было бы трудно объяснить даже себе, почему. Запах мяса заставлял ее сожалеть о всех тех душах, что покинули этот мир, а сейчас, подозревая, как именно добывается мясо, ей становилось не только печально, но и омерзительно больно.

Есьнь обратил внимание на переменившееся настроение, но, не поняв причины, приступил к трапезе. Илия благодарно кивнула, отломила хлеб и, не прикасаясь к мясу, принялась завтракать. Она никак не смогла бы объяснить Есьню свои привычки в еде, но уже и без этого благодарность в сердце Илии была так сильна, что ей непременно хотелось как-то ее выразить.

Несколько дней она наблюдала, как работает в лесу Есьнь, как занимается домом – прибивает покосившееся окно, чинит крышу. К нему прибегали дети из деревни и он, потрепав их по волосам, брал инструменты и уходил на несколько часов.

Есьнь страдал от больных ног – каждый раз, понимаясь на крышу, он слезал обратно крайне осторожно, боясь, что ноги не удержат его. Вечерами, сидя у огня, он разминал свои колени и голени. Однажды Илия вызвалась помочь ему – дома она часто помогала улучшать бег крови в теле животным и соплеменникам с помощью нехитрого массажа. Есьнь, правда, отказался.

Не зная, как еще пригодиться и отблагодарить за помощь и приют, Илия помогала ему в готовке, ходила в лес, где собирала травы, грибы и ягоды – многие их них были ей незнакомы, но она точно определяла, какие из них в пищу. Постепенно жизнь с Есьнем становилась более привычной. Он напоминал ей Сатура, если бы тот был постарше лет на двадцать. Отец Моисока, ее лучшего друга, был так же силен и вынослив, а еще с подобной добротой смотрел на нее каждый раз, когда она старалась помочь ему в какой-нибудь работе. Особенно в детстве…

Она скучала по своей семье. По братьям, Кейту и Тираку, по матери и отцу. Здесь ей не снились сны и все, что ей оставалось – искать их образы в своих воспоминаниях. Нужно было делать хоть что-то, чтобы вернуться домой.

Спустя неделю Илия решилась и, пытаясь восстановить в памяти свое перемещение на ту поляну, отправилась на нее. Нашлась она довольно быстро – полная выжженной земли, пугающих воспоминаний и зловония уже давно погребенных трупов. Это поле располагалось по правую сторону от леса, окружившего всю деревню, пришлось идти довольно долго, чтобы в принципе выйти к границе.

Единственная идея, которая посетила Илию, – проверить, есть ли вход в поселение в этом лесу. Девушка знала свой лес как свои пять пальцев, поэтому отличить знакомый пейзаж было бы достаточно легко.

Глава 4. Дúза

Сертекс Абеляр еще при последних годах правления Йолла IV был подвергнут гонениям за защиту колдунов и ведьм. Во времена правления короля Адалы трижды был признан виновным в покровительстве и укрытии их, за что дважды понижался до менажа и единожды был приговорен к заточению. Есьнь знал его много десятилетий и не мог назвать человека более мудрого – и удачливого, к слову. Единожды дослужившийся до апекса, дважды до сертекса[1], еще и выпущенного из тюрьмы спустя несколько часов после заключения – его везению можно было позавидовать. А еще – умению ворожить, покровительству влиятельных людей, включая самого тогда еще генерала Есьня, и родственным связям с женой прошлого короля.

Все это могло быть неважным, но сейчас Есьню как никогда была нужна удача Абеляра, а также его знания. Язык древних шаманов, язык Лор, языки Распавшихся Регионов – едва ли жил на свете человек, умеющий говорить на таком количестве древних и мертвых языков. Он не знал, вероятно, только один язык – язык Уппсала, но никто из ныне живущих не мог с уверенностью заявить, существовал он и само легендарное государство на самом деле.

Старик с самого утра собирал вещи, то и дело ходил в деревню, договариваясь с владельцами лошадей и их сыновьями, часто ездящими в столичный город. К его большому удивлению, ни один не соглашался одолжить ему ни верховых, ни тяжеловозов. Дублин, который Есьнь знал уже больше сорока лет, изменился с приходом в деревню Илии.

Жить на самом отшибе было комфортно, а главное – тихо, и скрывать колдунью не вызывало каких-либо проблем. Девушка лишь раз показалась в деревне, как ему рассказали соседские мальчишки, носившие ему почту, не отходила из дома дальше, чем до леса, и даже ни разу не применила свою магию после того, как он приютил ее.

Однако сегодня вся деревня словно притаилась. По улицам изредка пробегали детишки, шлепали по лужам гуси, сопровождаемые пастухом. Но кузня и лавки были закрыты. Во дворах домов женщины зарылись в домашнюю работу, не высовывая носа и даже не ругаясь между собой.

Постоялый двор и паб были открыты, но внутри все сидящие не потребляли и грамма спиртного: только бесшумно переговаривались да заговорщицки переглядывались. Было бы трудно догадаться, не будь Есьню глубоко за сорок – годы и военные навыки научили его выжидать и наблюдать, а также делать определенные выводы. Хотя, честно говоря, ни того, ни другого и не понадобилось бы, чтобы понять, что деревенские что-то затевают. Генерал ощутил странный запах: горький, с привкусом забродившего хлеба – так пах заговор. Он подошел к хозяйке паба и попросил налить ему что-нибудь. Та смерила его враждебным взглядом, а после сунула пойло в руки и отвернулась.

– Что ты сегодня, не рада меня видеть, Олья?

– Да где ж рада буду, если вся деревня о твоей хоже судачит. Змею пригрел в доме? Зачем о лошадях спрашивать ходишь? – подбоченилась она, уперевшись кулаками в широкие бедра.

– Какая змея? – искренне удивился Есьнь. – Ты про мою гостью? Так то родственница моя, приехала погостить, а по-нашему и говорить не могет: нема с рождения.

– Что ж тогда бабка Мавка ходит рассказывает про вефу у тебя дома?

– А мне почем знать, Олья? Привиделось чего. Стара уж матушка, что с нее взять, – Есьнь наконец-то поднес кружку ко рту, в два глотка опустошая ее. – Я что хотел-то, собственно. Не одолжишь ли лошадь мне на несколько дней? Нужно в храм мне в столицу съездить, друга повидать, слышал от нучи[2], что отходит его срок.

Олья задумалась на несколько секунд, снова отвернулась от Есьня и принялась полоскать деревянные кружки. Она как будто говорила сама с собой, ее губы шевелились, а брови были напряженно нахмурены. В одно мгновение она опустила посуду, ополоснула руки и, стряхивая воду, развернулась к старику, заискивающе улыбаясь:

– Отчего ж не дать? Должен будешь по приезду только.

Олья больше не задавала вопросов, только вывела свою донскую лошадку, и сунула поводья в руки. Каждое ее действие было пропитано раздражением. Есьнь понимал – нужно спешить. У него не было и нескольких дней. Если Олья не поверила его рассказу об Илии, если она не растрезвонит об этом по деревне – быть беде. Есьнь волновался, но не ехать не мог: Илии нужен был учитель, а ему самому – ее помощь.

Возвращался он домой так быстро, как только мог.

Илия листала его книги, сидя у окна. Читать она не могла, но там, где попадались знакомые символы, с особым интересом рассматривала их. Завидев Есьня, она радостно подскочила с лавки и, подхватив что-то со стола, приблизилась к нему. Она взяла его за руку, усадила на скамью и опустилась на колени. Закатав штаны, она раскрыла деревянный бочонок и, зачерпнув явно травяную смесь, нанесла ее на колено, после замотала лоскутом ткани и проделала то же со вторым коленом.

Есьнь смотрел с долей непонимания на ее манипуляции, после чего она опустила гачи обратно и довольная поднялась с пола. На ее коленях остались крупицы земли и солома. В конце концов, старик понял, что это было – когда-то и Олья делала ему компрессы для снятия болей, вот только те не помогали надолго. Видя его дискомфорт, Илия, похоже, решила помочь. Это тронуло Есьня, он взял мазь, протянутую девушкой, под мышку, а после вывел девушку наружу. Он не мог объяснить свой отъезд так, чтобы она поняла, поэтому ничего не сказал, только порывисто прижал ее голову к себе, взял в руки вещи и, водрузив их на лошадь, оседлал ее.

Девушка смотрела на него широко открытыми глазами, в которых застыл немой вопрос, и, стоя на пороге у открытой двери, наблюдала, как старик уезжает. Очевидно, Есьнь уезжал далеко и надолго, иначе он не обратил бы ее внимание на свой отъезд. Причин отъезда она не знала, от этого на сердце было только тревожнее.

В воздухе еще летали пыль и песок, медленно оседающие на земле. Небо было чистым, без единого облачка, а солнце сияло в самой вышине. Илия подошла к курятнику, поднесла горсть зерна к курочкам и, смотря на то, как они опасливо подходят и клюют семена, задумалась.

Глава 5. Алáкины

Диза был не от мира сего – Илии пришлось долго придумывать категорию для него. Он не укладывался в привычные рамки ее понимания. На самом деле, этих рамок и не было: с самого детства ей прививали умение всегда с уважением относиться к каждому в племени, так что Дизе повезло стать основателем. Да, она понимала, что могут быть люди, которые делают больше хорошего и люди, что делают больше плохого. Диза, даже следуя всем законам ее понимания людей, не был ни тем, ни другим.

В нем было странно все: начиная со своей необычной внешности – синих волос, которые точно не могли существовать в природе, странных глаз, немного пугающих, если честно, заканчивая его умением говорить на разных языках. Он много демонстрировал это свое умение: произносил грубые согласные, едва смягчаемые мелодичными гласными, потом вдруг словно бы хрипел и шептал, снова возвращался родную речь, пояснял, что это было, на языке Илии, а после вдруг перешел на еще один древний язык – язык Лор. Правда, сразу признался, что может готовить на нем лишь пару предложений, однажды заученных. Илия задавала ему вопросы: как и где он обучился стольким языкам. Она сама знала многие древние и вымершие даже для ее собственного племени говоры, но для нее это было естественно. К тому же, только шаманы обучались этим языкам – это был некий символ мудрости шамана и демонстрировал его вес в племени.

Вопрос об образовании Дизы недолго был загадкой. Пару лет назад он был помощником при столичном храме, в котором местный сертекс обучал его нескольким языкам.

Что означает слово сертекс, Илии пусть и с трудом, но удалось понять: мальчик постарался доступно объяснил ей основы религии и госструктур Випады, которые продвигали верования в массы, и, по его словам, сертексы были главами городских храмов… Впрочем, Илию, – а отныне Логас (привыкать к новому имени было крайне тяжело) – это мало касалось, хотя Диза и настаивал на том, чтобы рассказать ей больше, настаивал долго, и еще добрые полчаса требовал от нее какие-то интересующие ее вопросы.

Однако для девушки это было привычно: ее родители, наставник – всегда рассказывали что-то так, чтобы она задала как можно больше вопросов. Поэтому и это тоже не делало Дизу не от мира сего.

Было в Дизе нечто такое, что не давало Логас понять его, уложить в своей голове его поведение, глаза эти бледные, точно лен, который выращивала Войха на своих полях, его самого – что-то просто было не так. Включая то безоговорочное доверие, которое дарила ему девушка мгновенно, не оглядываясь ни на что. Она сама мало могла сформулировать в своей голове причин, почему не остерегалась мальчишку: кроме единственного крупного основания – его небольшой помощи, и готовности помогать ей сейчас – ничего.

С отъезда Есьня прошло уже больше недели, Диза много учил ее: рассказывал о Випаде, обучал азам языка, письму – куче палочек, переплетенных между собой узелками, еще большего количества линий, которые сливались в голове Логас в темную гущу чернил долгие три дня, пока она наконец не выучила большинство из них.

– Логас, ты снова отвлеклась? – Диза смотрел на нее сверху вниз.

Девушка вдруг вспомнила, что они занимались. Перед глазами был записан весь алфавит его родного языка – ровно сорок девять разных символов. Задание, что дал ей Диза, – искать в большой книге слова на каждую из букв, читать их и после разбираться в их смыслах.

– Мы далеко не продвинемся, если будешь витать в облаках.

– Ты опять ведешь себя, как мой наставник. Если бы не знала, что ты из Випады, подумала бы, что ты его внук, – прыснула девушка, прикрывая порозовевшие щеки книгой. Диза кинул ей недовольный взгляд, и Логас сразу вернула себе серьезное лицо. – Хорошо, извини. Я стараюсь.

Диза вздохнул и присел рядом. Оба замолчали. Логас смотрела на мальчика, и неожиданно осознала, что до сих пор она еще ни с кем не говорила так много, как с этим ребенком, которого она была старше лет на пять, даже с шаманом Солом, Моисоком и мамой. Все больше слушала. Так было принято и привычно, правильно даже в некотором роде – учиться у старших или у более опытных.

Раньше у Логас не вызывала вопросов незыблемость устоев в их племени, она не подвергала сомнениям слова и действия других, по крайней мере тех, кто являлся авторитетом. Общаясь с Дизой, она любопытствовала о нем и с удовольствием слушала, но как-то выходило, что больше всего говорила она: рассказывала о своей жизни, о магии, о семье. Стоило слово взять мальчику, так находилось множество других тем, помимо него самого, словно он скрывал свою жизнь от чужих.

– Логас, ты меня слушаешь? – Диза раздраженно прикрыл глаза, с неудовольствием отмечая:

– Я думал, ты более усердная ученица, судя по твоим рассказам о том, как много тебя обучал шаман Сол.

– Я просто задумалась. Это не делает меня неусердной.

– Хорошо, – выдохнул мальчик, доставая из шкафа Есьня толстенный фолиант. Таких огромных книг не Логас не встречала никогда.

– У меня в зам… – он запнулся и зажевал нижнюю губу, – дома есть эта книга, я когда-то ее читал, еще в детстве.

– В детстве? – тон Логас был лишен какой-либо иронии или издевательской нотки. – Разве ты и сейчас не ребенок?

– Ребенок, но гораздо старше, чем был тогда, – также спокойно ответил Диза, протягивая ей том.

Книга была очень тяжелой, Логас бы сравнила ее с топором или с охапкой толстых ветвей, которые иногда помогала Тираку и Кейту нести из глубин леса. Обложка ее молчала, но и сама девушка не ощущала от нее какой-либо жизни, зато ей полны были страницы: желтые, словно сухоцветы лагуруса[1], шершавые и плотные, касаться их было приятно – они перышками щекотали кончики пальцев. Логас не сдержала смешок, но не успел Диза ничего спросить, как она быстро погрустнела и снова задумалась.

– Ты в порядке? – осторожно поинтересовался мальчик, касаясь плеча девушки.

Глава 6. Сжечь Вефу!

В тот день, когда Диза натолкнулся на Логас в деревне, он не сразу понял, что она чужачка. Лишь услышав ее отчаянные крики и знакомые слова, поспешил на помощь. Все учителя и наставники без остановки повторяли ему, что важнее всего для мужчины – помогать слабым и следовать своему пути неукоснительно.

Он был не слишком взрослым и рассудительным, как его старшая сестра, и не был настолько умным, как Гослин, да и вообще он совсем не был идеальным, каким мнил себя порой его старший брат. Младшенький, своевольный – да, чрезмерно окруженный опекой со стороны матери – абсолютно. Но самое главное Диза был наблюдательным – это отличало его от всех детей в их семье. Он очень быстро считывал все знаки, обстановку и подстраивался под нее.

Адея не любила его за это: на целых два года старше, она постоянно проигрывала ему в спорах, в играх. Она всегда убегала жаловаться Гослину на «жестокого младшего брата, который места своего не знает». Дизу это смешило гораздо больше, чем обижало: Адея ничем не выделялась в их семье, и все время пыталась что-то доказать, но, когда она проигрывала даже Дизе, на нее всегда находила волна отчаяния. Гослин отлично хранил секреты, поэтому Диза, может, и не узнал бы никогда о ее чувствах, но в тот день, когда он сбежал из дома уже в сотый, кажется, раз, ему захотелось попрощаться с Гослином. Мимолетное желание, открывшее ему сестринскую душу.

На самом деле, это была ложь – что Адея не обладала ничем, не имела талантов. Когда она еще только родилась, все говорили, как сильно она похожа на мать: какой властный был ее взгляд, как ангельским сиянием засветилось лицо. Люди могли говорить что угодно, но сила красоты была слишком велика, чтобы с ней не считаться. И как любая сила она часто оставалась незамеченной ее обладателем.

Диза тоже не всегда считался с собственной наблюдательностью, но в тот день, когда он увидел Логас, ему хватило пары коротких мгновений, чтобы понять: она не отсюда. И даже не из Ноль или Маилиса: в этих государствах люди обладали рядом таких примет, увидев которые, ты уже не спутаешь местных ни с кем другим. Диза ни капли не колебался, как только услышал знакомый язык, немного отличающийся от того, что он знал, но все же знакомый.

Важнее всего было то, что он почувствовал, когда наконец-то нашел ее: отголоски магии – тонкий блеск черного тумана и резко увеличившаяся кислотность в воздухе, щипающая нежную кожу лица и слизистую носа. Спасибо Гослину, который научил его понимать это: не зря он был самым умным в семье (Диза думал об этом слишком часто и порой даже ловил себя на мысли, что действительно восхищается своим сводным братом).

Однако темный туман развеялся, все вокруг вернулось в привычное состояние, кроме самой деревни: на следующий день во всех дворах только и разговоров было, что о вефе[1], прибывшей из ниоткуда, – услышать подобное было пугающе до дрожи в костлявых коленках. Сидя под окном местного постоялого двора, Диза расфокусированным взглядом буравил бегающих по земле муравьев и бездумно стучал пальцем по подбородку. Он не знал, кто пустил слух и как понял, что девушка владела магией, и это его мучило: люди могли просто судачить о других без задней мысли, если россказни будут достаточно любопытными, но недостаточно, чтобы в них поверить; а если человек, который видел, как Илия использовала свои силы (еще одна пометка – если она действительно обладала магией), заслуживал доверия целой деревни? Мальчик ощущал, как в голове мысли цепляются одна за другую, но все равно соскальзывают в обрыв отдельными недодуманными идеями – он понятия не имел, как помочь девушке. Пришлось импровизировать, как он обычно и делал: так он начал обучаться у Гослина, так он жил несколько месяцев в соборе св. Йокка у Абеляра, так он оказался в деревне, так он несколько раз едва не порвал всякие отношения со своей семьей.

– Матушка наверняка с ума сходит, пока меня нет дома, – его мысли нет-нет, но возвращались к семье довольно часто. – Интересно, няньки найдут меня здесь до того, как деревня решит настроиться против этой девушки или после того, как я помру от тоски по семье и сдамся им?

Диза думал об этом и немало, каждую свободную секунду до и после знакомства с Логас. Видя ее желание вернуться домой, он и сам невольно начинал скучать.

Ответ нашелся сам в виде огромной толпы людей, решившей под ночь собраться с огромными горящими палками с обмотанными тряпками и охапками несвежего сена, кричащие «долой вефу! вефе смерть! сжечь вефу!». Оглушительная тишина, которая стояла столько дней в доме и лесу, где они иногда с Логас гуляли, изучая природу и животных. Диза никогда не отводил ее в деревню и теперь понимал, что не прогадал: кто бы ни пустил слух о том, что в доме Есьня проживает вовсе не внучка его. «Генча[2]-то вефу прячет у себя!» – услышал Диза в то утро, когда бывший генерал ускакал на дохловатого вида лошади в неизвестном мальчику направлении, от какой-то падки, стирающей белье в огромной бочке во дворе. Она переговаривалась через забор с соседкой, а та только охала и ахала, слушая всякую чушь, вылетающую неспешно из ее рта.

– Вяжихвостка[3], – выплюнул Диза, с удивлением отмечая про себя, как начинает привыкать к грубому деревенскому языку. Пора было и ему возвращаться в столицу: матушка явно не одобрит то, сколько времени он проводит с людьми не его уровня.

– Как ты сказал? – медленно произнесла Илия, пытаясь правильно выстроить простой вопрос. Диза посмотрел на нее серьезно и сказал только одно слово: враги. Догадливой девушке не пришлось объяснять дважды. – Что нам сделаем?

– Что нам делать, – на автомате поправил ее Диза, и схватил за руку. – Надо бежать, Илия.