Ночной Патруль или как я работала в испанской охране

1. Вечер на заправке

Кручу руль, выезжая из промзоны в сторону заправки «Терса», и думаю: «Сейчас бы кофейку». Хочу увидеть этот автомат, набитый разными видами кофе и шоколада, стоящими в два элегантных ряда: правильный — слева, с настоящими вещичками; и другой — справа, с этим безвкусным декофеиновым мусором. Это настоящая королева среди машин, увенчанная круглым прозрачным баком с жареными зёрнами. Для меня это, считай, центр всей светской жизни. Возле неё вечно крутится народ, и мужики пялятся на меня ровно столько, чтобы я чувствовала себя в строю. Идеально! И не надо таскаться по барам, как какая­нибудь искательница приключений, что весь вечер протирает юбку у стойки с бокалом красного винца, стреляя глазками в сторону пиджаков при галстуках. С этим унижением покончено.

Гоню без ремня. Всего без десяти десять вечера и заправка ещё должна быть открыта с обеих сторон. Ровно в десять они сворачиваются и начинают торговать через амбразуру в окошке. Проезжаю мимо мойки, которая уже сто лет как закрылась. Объезжаю боксы один за другим, проверяя, не спрятался ли там кто. Во втором боксе какой­то мужик средних лет полирует жёлтой тряпкой свой старый «Мерс». Он поднимает глаза на звук мотора. Наши взгляды пересекаются — изучающие, ничего не выражающие — и тут же расходятся: этот не опасен. Нахожу большую бутылку воды в проёме между сиденьями и делаю пару жадных глотков, не сбавляя скорости. По радио крутят «Sweet Dreams» Мэрилина Мэнсона. Цепляет. Зажимаю бутылку между бёдер, закручиваю пробку, кидаю её на место и выкручиваю громкость на полную катушку.

Локоть упирается в мой нелегальный револьвер в кожаной кобуре под жилеткой, подвешенным в левом боку. Это выхолощенный, пугач, но в упор может и завалить.

Я никогда не стреляла в живых людей. Но это не значит, что я не умею стрелять. В четырнадцать, в рамках моего советского воспитания, я пропадала часами на жёстком грязном матрасе в подвале обычной школы, паля из воздушки, уложенной на мешок с песком. Я не уходила, пока не вгоняла все пули в эту крошечную чёрную точку в центре. В точку, которую какого­то хрена называют «яблочком» или «белым», хотя на самом деле она всегда чёрная.

Здание заправки — крохотный скворечник. Магазин и две подсобки. Туалет снаружи, и сейчас он открыт. Из пяти сменщиков только один оставляет его открытым: Хуан. Значит, придётся пить кофе с ним, «самым милым парнем на деревне». Пейзаж вокруг такой одинокий, что аж под ложечкой сосёт. Почти десять вечера, воскресенье, и у всех явно есть дела поважнее, чем торчать на «Терсе». Смотрю налево: стоит серая «Тойота» Хуана, а рядом прижался тёмный BMW X5. Внутри что­то переворачивается. Такие тачки — избранная марка бандитов.

Торможу с противоположной стороны от машин, всматриваясь через решётки на окнах. От того, что я там вижу, сердце делает другой кувырок: Хуана держат на мушке. Налётчика узнаю мгновенно. Над банданой, закрывающей лицо, торчат пепельно­русые волосы. Сомнений нет — это Рубито. У него девятимиллиметровый ствол. Я уверена в этом, потому что это стандартная пушка эскольтов. Моргаю. Не верю, что это происходит на самом деле, но картинка не исчезает. Быстро пригибаюсь и думаю: «Хуан под мушкой? И что мне, блядь, делать?»

— Центр, как слышно? У нас тут вооружённое нападение на заправке! Я — Чарли Один! Звоните в полицию! — шиплю басом.

Вырубила рацию и кинула её на пассажирское, рядом с рабочим мобилой. Сейчас начнут названивать, а мне лишний шум ни к чему. Руки автоматически нащупали револвер и сняли его с предохранителя. Тут этот провидец поворачивает голову, будто почуял меня, и мы пересекаемся взглядами. Глаза у него — чистый лёд, аж мороз по коже. Он кивнул какому­то своему шестёрке справа, в то время когда рву дверь левой рукой и влетаю на заправку, вцепившись в револьвер мёртвой хваткой. Мозг отключился. Только пульс стучит в каждом сантиметре тела, и воспринимаю всё через какой­то тунель. Внезапно вижу, как на меня прёт какой­то мужик похожий на медведя. Рожа замотана баффом, как и у остальных, но этому намордник явно жмёт. Между нами два шага. Навожу револвер прямо ему между глаз. Он тормозит в метре от меня — как раз под прицел моего пугача. Чувствую, как все жилы натянулись, а в животе всё сжалось от мандража. Там ещё двое, я их боковым зрением вижу: один из подсобки высовывается, а другой смотрит на меня как на назойливую муху.

— Опять эта сука! — рявкнул брюнет.

— Бабки гони, живо! — оборвал его Блондин, наезжая на Хуана. Медведь ко мне не суется, потому что мой ствол всё ещё смотрит ему в лоб.

— Да это пугач! — бросает он остальным.

— А ну отошли от парня! — командую я стальным голосом.

— Ствол на пол, или я его прямо сейчас завалю!

«Господи, хоть бы Хуан не выкинул какую­ нибудь глупость! Боже, помоги, пожалуйста, помоги!» — молюсь про себя.

— Слушай, ты, не выпендривайся! — прилетает мгновенный ответ на мои молитвы.

— О, так ты у нас герой? Зашибись! — ржёт Блондин. — Слышь, бабуся! Бросай пушку, или клянусь, я его пришью!

— Слышь, пацан, "бабуся" твоя мать.

Вижу по глазам — не шутит. Сгибаю колени которые хрустят так, что на всю заправку слышно, и кладу револьвер на пол.

— Пни его подальше!

Я с яростью толкаю пушку ногой в сторону кофемашины. Револьвер залетает под неё и там застревает. Всё бы отдала, чтобы придушить этого ублюдка голыми руками. Они же не знают наверняка, что у меня выхолощенный... может, у них тоже игрушки? Повторяю это про себя как мантру: «Блин, хоть бы на базе моё сообщение приняли, хоть бы приняли».

Хуан не слушается, и это совсем хреново. Наши шансы выйти отсюда живыми тают на глазах.

— Берите что хотите, только парня не трогайте. Он же простой работяга.

— Не гони! — обрывает Рубито, (Блондин).

— Там, — кивает Хуан на кассу.

— Ты чё, хочешь сказать, за весь день всего триста евро поднял?