Ночь Перевернутых Сосулек.

Ночь Перевернутых Сосулек.

НОЧЬ ПЕРЕВЕРНУТЫХ СОСУЛЕК.

Утро в Стеклопадье наступило нехотя, со снегопадом: казалось, боги долго трясли небесные перины и наконец вытряхнули из них серую вату, перемешанную с ледяной крошкой. Воздух пах промерзшей грязью, холодом, дымом и легкой скукой — привычный зимний букет для этих мест. Болото, обычно чавкающее и пузырящееся, притихло, скованное хрустящей коркой льда, под которой все еще что-то копошилось, но уже весьма лениво.
Пилион стоял у поленницы с видом полководца, готовящегося к битве с неодолимым врагом. На нем был нелепый полосатый шарф до колен, связанный кем-то из местных бабок в порыве жалости, и варежки с орнаментом «бешеный олень». В руках он сжимал топор, доставшийся в наследство от брата Гарриет — Лиама.
— Ладно, — прошептал бывший бог, сосредоточившись на первом полене. — Концентрация. Моя мысль остра. Энергия идет в удар…
Он замахнулся с той же грацией, с какой когда-то низвергал мелкие иллюзии, и резко опустил топор.
Топор отскочил, лишь слегка надколов кору. Полено, насмешливо подпрыгнув, упало в сугроб.
— Ну почему?! — взвыл Пилион, отбрасывая топор. — Я же все сделал правильно! Мысль была острой! Энергия направлена!
С крыльца за этим зрелищем наблюдала Гарри, попивая чай из любимой кружки. На ней был толстый теплый свитер и шарф, а взгляд выражал смесь жалости и привычного легкого раздражения.
— Мысли у тебя, может, и острые, — заметила она, — а вот руки растут из… Ладно, дай сюда.
Она отдала кружку Пилиону, подняла топор, поставила полено на чурбак и одним точным ударом расколола его пополам.
— Вот. Никакой магии. Просто сила, приложенная в нужное место.
Пилион понуро подобрал варежку, невероятным образом слетевшую с руки при героическом замахе.
— Раньше я одним взглядом мог заставить древесину плясать кадриль, — пробормотал он.
— И где теперь эта кадриль? — фыркнула Гарриет, сунув ему под мышку расколотые дрова. — Утонула в болоте вместе с твоей божественностью. Давай, не кисни: неси дрова в дом, а то чайник стынет. И не урони ничего.
Пока Пилион, поскальзываясь, тащил дрова к крыльцу, на пороге появился Муг. На его ногах красовались нелепые вязаные гетры — подарок бабки Домны, — которые он ненавидел всем своим козлиным естеством, но терпел, потому что они были теплыми. Он посмотрел на Пилиона, на дрова, на выражение поражения на лице бывшего бога и с достоинством плюхнулся на снег, начав методично жевать край своего гетра. Это было философское жевание, полное глубокого смысла: «Смотри, божок. Вот как надо адаптироваться. Жуй то, что дают, и не переживай о кадрилях».
Неподалеку на заборе сидел кот Чеснок. С тех пор как Пилион лишился божественности, пророчества у кота закончились. Теперь он мог только выразительно смотреть да иногда издавать хриплое «мррр», которое каждый трактовал как хотел. Увидев бывшего бога с охапкой дров и лицом мученика, Чеснок уставился на него желтым, неподвижным взглядом. В этом взгляде читалась целая лекция: «Разжалование в смертные, экзистенциальный кризис при колке дров… Да, мой друг, мир и вправду несправедлив. Но знаешь, что еще несправедливее? Когда в миске нет свежей рыбы. Вот о чем стоит подумать в первую очередь».
Пилион, поймав этот взгляд, вздохнул еще глубже.
— Он опять надо мной смеется, да?
— Он кот, — безжалостно выдала Гарриет, наливая чай. — У него на всех один взгляд: «Вы все идиоты, а я голоден». Иди уже в дом, погрейся.
Пилион плюхнулся на скрипучий табурет и протянул руки к печи. Пальцы покраснели и дрожали. Он смотрел на огонь, в котором когда-то мог воплотить свои веселые благословения, а теперь видел лишь пляшущие языки пламени, пожирающие березовую кору.
— Как же это неприятно — мерзнуть по-настоящему, — вздохнул он. — Боги не мерзнут. Они… излучают легкую божественную силу.
— А теперь будешь излучать насморк, если зимой не наденешь шапку, — парировала Гарри, но ее рука уже тянулась к грелке. Она сунула ее в растянутый полосатый носок Лиама. — На. Грей.
Тепло, грубое и простое, разлилось по ладоням Пилиона. Пусть это была не божественная благодать, а всего лишь нагретая вода, оно оказалось ценнее любой магии.
Пилион посмотрел на травницу. Она отвернулась, возясь с чайником, но он заметил ее улыбку.
— Спасибо, — прошептал он.
— Не за что, — пробурчала Гарри. — Но будешь ходить без шапки — получишь метлой.
Пилион выглянул в окно и увидел Чеснока, все еще сидевшего на заборе.
«Скоро, — словно говорил взгляд кота, — что-то треснет. Возможно, лед на болоте. Возможно, чьи-то последние иллюзии… А может, та старая бочка у старосты. Но что-то обязательно будет. Такова природа вещей в Стеклопадье. И в твоей новой, смертной жизни».
Затем кот махнул хвостом, спрыгнул и исчез.
Пилион вздохнул, прижал грелку к груди и подумал, что быть смертным, может, и непросто, зато в Стеклопадье есть кто-то, кто сунет ему в руки носок с грелкой, и кот, который видит его суть сквозь пелену быта.
А за окном продолжал идти снег — не пушистый и праздничный, а мокрый и тяжелый, превращающий мир в большую миску холодной манной каши с комочками.

***

День тянулся бесконечно. Пилион, окончательно признав поражение в битве с дровами, сидел на табурете и пытался починить треснувшую чашку при помощи воска, веры в себя и зыбких воспоминаний об утраченной божественности. Результат был предсказуем: миска склеилась, но пить из нее можно было только под углом в сорок пять градусов, иначе отвар стекал прямо на колени.
— Поздравляю, — сказала Гарриет, наблюдая за его стараниями. — Теперь у нас есть священная чаша для подношений болотным духам. Только духи, думаю, от такого подарка оскорбятся.
Пилион не успел ответить — с улицы донесся крик. Не вопль ужаса или радости, а нечто среднее: пронзительный звук, знакомый каждому жителю Стеклопадья со времен последней проверки из столицы. Кричал, судя по всему, староста Гирбер.
— О нет, — простонала Гарри, отрываясь от закаток. — Либо корова снова научилась говорить, либо пришла почта.
Почта в Стеклопадье была событием. Если везло с погодой и повозку не засасывало в грязь, в деревню приезжал угрюмый возчик с мешком, где лежали письма, счета и иногда — как сейчас — нечто, отчего у старосты подкашивались ноги.
На отчаянно скользкой площади уже собралась толпа. У колодца стоял большой деревянный ящик, обитый жестью и облепленный множеством печатей. На крышке значилось:
«Для деревни Стеклопадье. По случаю Ночи Перевернутых Сосулек. Вскрыть в присутствии старосты Гирбера».
Староста, бледный как снег в сугробе, дрожащими руками пытался поддеть крышку.
— Осторожнее, Гирбер! — причитала бабка Домна. — А вдруг там это… как его… бонба гномова? Или, не дай боги, указ о новых налогах!
— Не бонба, а бомба. Но это хуже, — хрипел староста, отдирая крышку. — Хуже и налогов, и бомбы…
Крышка с противным скрипом поддалась. Внутри, аккуратно уложенные в стружку, лежали:
— толстенная брошюра в мягком переплете цвета заплесневелой капусты с золотой надписью: «Методическое руководство по празднованию Ночи Переворота Года в сельских поселениях категории „Г-3“ (болотистые, экономически незначимые)»;
— огромная облезлая шуба грязно-белого цвета, подбитая фальшивым мехом, меховая шапка с имперским гербом и борода из пакли, окрашенная в белый;
— голубое платье, расшитое стеклянными бусинами, и белая шубка с биркой: «Для Девы Сугробии»;
— Ледяная Звезда Поворота в отдельном футляре.
Все замерли. Даже вечно жующий всякую ерунду Муг, протиснувшийся к ящику, на мгновение застыл с открытым ртом.
Звезда была красива. Старая, из толстого зеленоватого стекла, с добавленной серебряной пылью. Неясно, почему ее называли Звездой: она выглядела как большая сосулька, внутри которой застыли сотни крошечных пузырьков. Она пока не светилась, но в ней чудился звездный блеск.
— Боги и духи… — прошептал Пилион, протискиваясь вперед вместе с Гарриет. — Она… настоящая?
— Настоящая и очень хрупкая, — отозвалась Гарри, не в силах оторвать глаз. — Смотри, не дыши на нее, а то, не ровен час, треснет от твоего восхищения.
Староста, игнорируя красоту, с ужасом схватил методичку. Она была толщиной с небольшое полено и начиналась грозным предупреждением:
«Нарушение любого из нижеперечисленных пунктов влечет за собой административную ответственность в виде штрафа и/или принудительных работ по очистке муниципальных снеговых запасов».
— Пункт первый, — начал читать Гирбер. — «Высота подвешивания сосулек должна составлять не менее двух, но не более двух с половиной метров от уровня земли…»
Он перелистнул.
— Пункт пятый: «Запрещается использовать в качестве сосулек в храме Единого предметы, не прошедшие сертификацию (осколки бутылок, кости, испорченные столовые приборы)…»
— Пункт семнадцатый… — голос старосты сорвался. — «Обязательное присутствие на празднике уполномоченных лиц в костюмах Великого Морозодержателя Хладодара и Ледяной Девы Сугробии… Неявка или несоответствие костюмов регламенту карается…»
— Подожди! — рявкнул кузнец Кармел. — Это что же, нам теперь еще и рядиться, как столичным шутам?
— Не рядиться, а соблюдать традиции, — поправил староста без особого энтузиазма.
В этот момент из методички выпало письмо с восковой печатью. Гирбер распечатал его, пробежал глазами и побледнел еще сильнее.
— Друзья… — залепетал он. — Сюда приедет проверка. Из Магического инспектората. Инспектор фон Куарк. Проверит, не используется ли… — он бросил быстрый, виноватый взгляд на Пилиона, — …нелегальная магия бывшего божества.
Повисла тишина. Все взгляды немедленно обратились на Пилиона.
Тот стоял, сжимая полосатый носок с грелкой, словно тот мог защитить его от подозрений и будущей проверки.
— Я… я же теперь бессилен, — выдавил он неуверенно. — Даже чашку нормально починить не могу.
— Не в силе дело, мальчик, — сказала бабка Маресья, качая головой. — А в бумажках. У них на тебя, поди, уже дело заведено. Как на… «бывший источник аномальновой активности».
— Аномальной. Значит, надо сделать все по инструкции, — заключил староста, внезапно обретая решимость. — Ни шага в сторону! Тогда и придраться будет не к чему!
Он оглядел толпу, и взгляд его остановился на Пилионе и Гарриет.
— Ну и… нам нужны Дед Хладодар и девица Сугробия. Костюмы вот есть.
Толпа загудела.
— А кто же еще, кроме Пилиона? — раздался чей-то голос. — Он без работы, вот и пусть будет Дедом!
— А Гарриет — Сугробкой! — подхватила бабка Домна, потирая руки. — Она у нас строгая, за порядком проследит!
Гарриет почувствовала, как к щекам приливает жар.
— Я?! В этом… в этом переливчатом сарафане? Да я скорее…
Она не договорила. Муг, долго трудившийся, торжественно вывел в сугробе:
ДЕД ХЛАДИК — БЫВШИЙ БОГ. СУГРОБКА — КТО НЕ УСПЕЛ ОТМАЗАТЬСЯ.
Все одобрительно загоготали, включая старосту.
Пилион посмотрел на Гарриет. В ее глазах бушевала буря, но где-то в глубине, за штормом негодования, мелькнула искорка чего-то другого — то ли вызова, то ли усталой покорности судьбе, снова подсовывающей дурацкие испытания.
— Ладно, — прошипела она так, что слышал только Пилион. — Но если хоть один человек будет над нами смеяться — я прибью его этой самой Звездой. И пусть потом инспекторат разбирается.
Пилион слабо улыбнулся. Ревность к «настоящему» чуду в виде Звезды, страх перед проверкой и абсурдность костюма смешались в нем в один клубок. Но, глядя на Гарри, готовую биться за его честь ледяным артефактом, он почувствовал легкое воодушевление.
«Ну что ж, — подумал он, глядя на нелепую бороду из пакли. — Раз уж я больше не бог, буду хотя бы Дедом Хладиком. Без настоящей магии, зато с грелкой в носке и заразительным весельем».
Так начались приготовления к Ночи Перевернутых Сосулек.