Нортон

Лизи

Солнце стояло в самом зените и, казалось, прибивало тени к земле. Воздух плавился, стекая струйками пота по спине, и даже голуби попрятались под карнизы, лениво воркуя в спасительной прохладе.

Томми шёл босиком по раскалённым плитам тротуара, перескакивая с пятки на носок, когда становилось совсем горячо. Рыжие вихры на его голове поблёкли от жары и торчали ещё более нелепо, а веснушки, кажется, заполонили всё лицо, сливаясь в сплошной золотистый загар. Пиджак, великий на три размера, он перекинул через плечо — тот висел, как усталое знамя после проигранной битвы. Рубашка, мокрая от пота, липла к лопаткам.

Вокруг было тихо и сонно. Город замер в послеобеденном мареве. Томми насвистывал какую-то простенькую мелодию, которую подобрал на днях возле музыкального магазина. Звук его босых шлепков по камню отскакивал от стен домов, но никто не выглядывал из окон, чтобы поругать его за шум.

И вдруг тишина взорвалась.

Из распахнутого настежь окна второго этажа старого кирпичного дома вылетел пронзительный женский голос, злой и усталый, как скрип несмазанной двери.

— Я кому сказала?! Сколько можно тебя учить?! Ты совсем ополоумела? Я из-за тебя на работе как проклятая, а ты?! Ты думаешь вообще своей пустой головой?!

Томми замер. Мелодия застряла в горле. Он поднял голову и увидел в окне силуэт женщины, которая трясла какой-то тряпкой, нависая над кем-то, кого не было видно. Голос был визгливым, режущим слух, полным той особой злости, которая копилась годами.

— Ни стыда, ни совести! Уйди с глаз моих, чтобы я тебя не видела! Дармоедка! Чтоб ты провалилась!

Что-то глухо стукнуло об пол внутри комнаты. Наверное, та самая тряпка. Или книга. Томми сглотнул. Его широкая улыбка, которую он носил, как лучший костюм, сползла набок, а потом и вовсе исчезла, оставив лицо пустым и бледным, несмотря на загар.

Он стоял посреди пустынной, плавящейся от зноя улицы и смотрел на это окно. Солнце нещадно палило ему в макушку, но ему вдруг стало зябко. Он услышал не просто ссору. Он услышал знакомую музыку. Ту самую, что играла в его собственной голове долгими вечерами, когда никто не видел.

В окне мелькнул детский силуэт, маленький и сжавшийся, а потом исчез в глубине комнаты. Женщина ещё некоторое время стояла, тяжело дыша, а потом с силой захлопнула створки, отсекая крик от мира.

Снова стало тихо. Только солнце жгло по-прежнему.

Томми постоял ещё секунду. Потом медленно натянул на лицо свою самую широкую, самую беззаботную улыбку. Надел её бережно, как надевают шляпу, выходя под дождь.

Он свернул за угол и оказался перед длинным рядом покосившихся деревянных заборов, краска на которых облупилась и висела серыми лохмотьями. Забор, который ему был нужен, он узнал сразу — тот самый дом с распахнутым окном.

Томми оглянулся по сторонам. Улица была пуста. Он скинул пиджак на землю, разбежался и, ухватившись за верхнюю перекладину, ловко перекинул своё тощее тело через забор. Приземлился он неловко, зацепившись штаниной за торчащий гвоздь, и шлёпнулся в высокую траву, издав приглушённый "уф!".

Трава здесь была высокой и некошеной, пахло ромашкой и нагретой за день землёй. Томми замер, прислушиваясь. Из глубины двора доносился тихий, надрывный звук. Кто-то плакал, уткнувшись лицом в колени, чтобы никто не услышал. Но Томми услышал.

Он поднялся, отряхнул штаны и, раздвигая руками высокие стебли, пошёл на звук. Девочка сидела под старой яблоней, в тени, обхватив колени руками. Её плечи вздрагивали, а светлые волосы рассыпались по спине, закрывая лицо. Это была она. Та самая девочка из окна.

Томми кашлянул.

— Эй, — сказал он тихо. — Тут место не занято? А то моё уже совсем прожарилось на солнце, я там, как яичница на сковородке, скоро шипеть начну.

Девочка вздрогнула и резко подняла голову. Глаза у неё были красные, опухшие, по щекам размазаны слёзы и пыль. Она испуганно уставилась на незваного гостя — рыжего, лохматого, в рваной рубашке, стоящего посреди её двора.

— Ты кто? — спросила она хрипло, шмыгая носом. — Ты как сюда попал?

— Томми, — он широко улыбнулся и приложил руку к груди, словно представлялся важному вельможе. — Перелётный артист, акробат, жонглёр и укротитель диких одуванчиков. А попал я сюда классическим способом: разбежался, прыгнул, зацепился, упал. Рекомендую, между прочим, осторожнее с гвоздём на том заборе. Очень коварный тип.

Девочка непонимающе моргнула. Её губы дрожали, но слёзы на секунду перестали течь.

— Чего тебе надо? Уходи.

— Уйду, — легко согласился Томми. — Обязательно уйду. Вот только ноги отдохнут минутку. А то они у меня сегодня уже столько километров отмахали, что собираются писать жалобу в местный совет.

Он плюхнулся на траву рядом с ней, совершенно не спрашивая разрешения, и вытянул свои босые, пыльные ноги. Девочка отодвинулась, но не встала.

— Ты та самая, из окна, да? — спросил Томми, глядя куда-то вверх, на яблоки. — Я проходил мимо. Слышал.

Лизи сжалась, словно её ударили. Она снова уткнулась лицом в колени.

— Не твоё дело, — донеслось глухо.

— Абсолютно, — кивнул Томми. — Моё дело — ловить мух и продавать их на рынке как дрессированных. Но мухи, зараза, не дрессируются. Ленивые. Вон, видишь? — он ткнул пальцем в траву. — Сидит, наглая, даже не шевелится.