Нотариус для писем мёртвых

Глава 1. Печать, которая пахнет дождём

Дождь в этот вечер не лил. Он отрабатывал смену. Ровно, упрямо, без фантазии, будто где-то наверху висела ведомость: сколько квадратных метров асфальта должно стать чёрным, сколько стекла обязано заплакать, сколько воротников надо промочить до кожи.

Лера выскочила из маршрутки на перекрёстке, где фонари светили скудно и без стыда, и сразу почувствовала, как вода находит её, как находит всегда: не по широкой дороге, а по короткой, подлой. Под воротник, по шее, туда, где тепло.

Она расправила зонт. Щелчок прозвучал слишком бодро для такой погоды, и тут же порыв ветра попытался вывернуть спицы, будто проверял, насколько она вообще держит хоть что-то. Лера сжала ручку крепче. Так держат вещи, которые норовят ускользнуть: зонт, лицо, остаток спокойствия.

Телефон в кармане завибрировал. Банк. Обычная их манера начинать одинаково и заканчивать одинаково неприятно: «Напоминаем…». Лера не открыла сообщение. Цифра и без этого стояла перед глазами, как отметина на внутренней стороне века.

Дойду, отработаю три часа, возьму наличные, закрою хотя бы половину, подумала она и тут же сама себя оборвала: Не половину. Часть. Половина уже пахнет надеждой, а надежда расслабляет. А расслабление дорого стоит.

Она ненавидела в себе эту бухгалтерию чувств, но бухгалтерия, в отличие от чувств, хотя бы сходилась. И не врала в глаза.

Дом, который она искала, стоял чуть в стороне от главной улицы, как человек, которому не нравится быть на виду. Старый кирпич, облезшая вывеска над продуктовым, узкие окна первого этажа, в которых свет будто экономили. Лера сверила адрес на экране, подняла голову, снова сверила. Табличка с номером была, но цифры стёрлись так, что их приходилось угадывать по остаткам краски, как по чужим почеркам на старых квитанциях.

Вот почему я всегда проверяю дважды, мелькнуло. Не потому, что она умнее других. Потому, что однажды доверилась с первого раза и потом долго собирала себя с пола, как рассыпанные скрепки: по одной, холодными пальцами.

В подъезде пахло мокрой шерстью, хлоркой и чьими-то обедами, которые не спрашивали разрешения жить в чужом воздухе. С зонта стекали капли, на плитке расползались тёмные точки. Лера сложила зонт как могла аккуратно и, не думая, выжала край пальцами. Холод впился в кожу, будто напоминал: ты здесь, ты настоящая, ты не имеешь права пропасть.

От лифта тянулся слабый гул, ленивый и усталый. Лера даже не стала ждать. Она поднялась на лестничную площадку, придерживая сумку и папку с документами, которую таскала с собой уже третий месяц. Папка была плотная, прозрачная, с защёлкой; внутри всё лежало ровно, до паранойи ровно: копии, справки, резюме. Если хоть один лист начинал «косить», у неё в груди появлялось то самое неприятное, физическое, будто кто-то развернул внутри узел.

Дверь была без подъездного номера, зато с лаконичной табличкой: «Нотариальная контора». Ни фамилии, ни часов работы. Аккуратный прямоугольник, чёрный шрифт, как подпись без эмоций.

Лера постучала. Один раз. Подождала. Потом ещё раз, чуть сильнее, уже с оттенком просьбы.

Щёлкнул замок. Дверь открылась на цепочке, и в щели показался глаз: серый, усталый, но собранный. Не взгляд охранника, который ищет повод не пустить. Взгляд человека, который сразу прикидывает, что ты принесла с собой: беду, работу или пустую болтовню.

— Лера? — спросил голос. Низкий, чуть сиплый.

— Да. Лера К… — фамилия застряла на языке, будто могла сейчас испортить всё одним звуком. — Мы созванивались. По поводу работы.

Цепочка звякнула. Дверь открылась шире.

Внутри было тепло, сухо и неожиданно тихо. Не просто «нет звука». Тишина держала паузу, как держат люди, привыкшие слушать чужие признания и не терять лицо.

Коридор тянулся узко, тёмный линолеум блестел от света, а по стенам висели рамки со свидетельствами. Печати на бумаге выцвели, но подписи смотрелись свежими, будто их ставили вчера, уверенной рукой.

Мужчина, открывший дверь, оказался не таким старым, как Лера ожидала по голосу. Пятьдесят с лишним, сухое лицо, резкие скулы. Руки чистые, без маникюрной глянцевости, но ухоженные, рабочие. Он держался прямо не из гордости, а из привычки, как держатся люди, которые каждый день поднимают чужие просьбы и несут их, не расплескав.

— Проходи. Зонт туда.

Он кивнул на металлическую стойку: там уже висели два чужих зонта. Один чёрный, другой тёмно-синий, с поломанной спицей.

Лера повесила свой, сняла мокрое пальто и повесила аккуратно, даже чересчур аккуратно, как будто от точности движений зависела её безопасность. Пошла за ним.

Кабинет выглядел и стандартно, и странно одновременно, будто здесь жили две эпохи. Массивный стол из тёмного дерева, зелёная лампа под стеклянным колпаком, ручки, линейка, нож для бумаги, несколько печатей. Не сувениры: настоящие, тяжёлые, с потёртым металлом. В углу высокий шкаф, в нём папки и толстые реестры в тканевых переплётах, от которых всегда пахнет не книжным магазином, а архивом, где воздух никогда не бывает новым.

И был запах.

Не духи. Не мебель. Не «сырость». Запах влажной бумаги после грозы, когда открываешь окно и понимаешь: дождь прошёл, но молния ещё не ушла далеко, просто спряталась.

Лера остановилась на пороге, и мозг на секунду споткнулся: в сухом помещении так не пахнет. Она вдохнула ещё раз, осторожно, как пробуют воду пальцем перед тем, как зайти.