Новенькая для Мажора

Глава 1

Шлепок. Смачный. Громкий. Эхом разносится под высоким потолком столовой.

Я даже не понимаю сначала, что произошло. Просто мир резко наклоняется, и холодная плитка врезается в грудь. Ладони скользят, кожу сдирает до жжения. Воздух выбивает из легких.

Несколько секунд я лежу, не дыша. Зажмуриваю глаза. И закусываю губу, чтобы не вскрикнуть. Металл во рту. Вкус крови.

— Это кто? — шероховатый шепот въедается в уши.
— Новенькая из первой группы.
— Вот это она учудила.
— Ага…

А потом наступает тишина такая, что страшно становится. Но я-то знаю, почему она наступила. Все те, кто находится сверху, они ждут, когда я начну вставать, чтобы высмеять мою неуклюжесть. Ждут, когда я покажу лицо.

— Долго еще будешь валяться на полу? Движение задерживаешь, — звучит ровно над моей головой мужской голос. Без издевок. Без иронии. Как будто перед ним не человек, а предмет.

Открываю глаза и первое, что вижу, это ботинки. Чистые. Дорогие. Натертые до зеркального блеска.

Медленно поднимаю взгляд выше.

Темно-синяя форма сидит на нем так, будто мир обязан под него подстраиваться. Плечи широкие. Спина прямая. Ни малейшего движения. Он не наклоняется. Не тянется ко мне, чтобы помочь. Просто стоит и ждет, когда я освобожу ему проход.

Поднимаю взгляд дальше. Четкая линия челюсти. Скулы, отбрасывающие тень. Прямой нос. Губы спокойные, почти равнодушные. Ни улыбки. Ни усмешки.

Серые глаза… И в этих глазах: холод. Не злость. Не раздражение. Не удивление, а обжигающий душу холод.

Он смотрит на меня сверху вниз. Медленно проходится взглядом по волосам, растрепанным от падения. По ладоням, прижатым к плитке. По пятну пыли на форме.

Как будто проверяет: не испачкала ли я пол собой. И сможет ли он пройти, не испачкав свои натертые до скрипа туфли.

Я смотрю на него секунду. Две… И момент вдруг прошивает меня. ЭТО ОН?!

Парень из моего прошлого: только сейчас в нем нет ничего от того подростка с мотоцикла. Ни тепла. Ни смеха. Ни живого взгляда. Ничего.

Потому что он не узнает меня. Вообще. Я для него как будто пустое место. Фон. Он вроде обращается ко мне, но при этом совсем не видит.

— Эх, Дём, ничего ты не понимаешь. Видишь? Все к твоим ногам падают.

После этих слов, парня с восточной внешностью, столовая взрывается смехом. Громким. Звонким. Он как пощечина ударяет меня по лицу.

И единственное, что мне хочется сейчас это исчезнуть. Испариться. Провалиться под кафель. Лишь бы не чувствовать этого позора.

— Эй, ты снимаешь? Прекрати. А то будешь свой телефон в мусорном ведре искать, — говорит все тот же парень.

А Дёма… нет. Он не Дёма. Это Демид.

Фамилию не помню. Но имя будто заноза забралось под кожу и засело там без возможности вытащить ее.

— Ты меня плохо слышишь? Эй, убери телефон.

Да кто его послушает. Сейчас я для этой толпы как шут. Посмешище. Та, что на ровном месте растянулась посреди столовой и почти уткнулась носом в ботинки местного царя, я это поняла по голосу парня, что стоит на до мной.

— Так ты долго еще будешь прохлаждаться, кроха? — насмешливый голос звучит возле моего уха.

В следующую секунду мои плечи обхватывают сильные мужские руки и рывком поднимают вверх с такой легкостью, будто я ничего не вешу.

— Ай! — цепляюсь сбитыми ладонями за локти, как будто это поможет унять в них боль.

— Покажи-ка.

Парень тянется к моим рукам, но в тот же момент раздается:

— Камиль, хватит нянчиться. Оставь. У нас и так мало времени. Там есть командир. Это ее зона ответственности.

Звучит холодно. И вот тут я чувствую как голос становится надменным. Презрительным. И взгляд его мажет по мне так, будто я кучка мусора.

— Иду, Дём, — откликается Камиль. — Извини, кроха. Но у нас мало времени. В следующий раз будь аккуратнее. И с боевым крещением тебя.

Он улыбается так, будто мы с ним давно знакомы, и еще по носу щелкает, как ребенка.

— Спасибо, — бубню под нос, отворачиваясь.

— Пока, кроха, — подмигивает и широким шагом догоняет Демида.

Я смотрю им вслед. Но это только я, Демид так и не оборачивается. Не узнал?

Он правда меня не узнал?

В сердце будто иглы врываются: обида, злость или намного хуже: неоправданное ожидание.

— Эй, новенькая! Иди сюда!

Я вытягиваюсь в стойку смирно. Ко мне подходит командир нашей группы. Я вздрагиваю подбородок, смотрю на нее прямо. Прижимаю руки по швам. Стараюсь делать вид, что мне не больно. Что ладони не горят. Что колени не дрожат.

— Господи, да что это за чудила. Посмотри на нее, — раздается где-то за спиной.

— Она это серьезно?

Я не поворачиваюсь. Передо мной курсант старше меня по званию.

— Новенькая, да вольно уже. Расслабься ты. Что с тобой столько проблем с утра? Пойдем.

Она тянет меня за собой. Мы идем сквозь толпу. Ловлю на себе насмешливые взгляды со всех сторон. Кто-то все же щелкает меня на телефон. Я не вижу кто, но слышу затворный щелчок.

И это почему-то больнее падения. Перед тем как выйти из столовой, я еще раз бросаю взгляд через плечо туда, где сидит Демид.

За столиком их трое. Камиль сидит боком. Демид, лицом ко мне. Третий парень спиной.

И в тот момент, когда я уже хочу отвернуться, Демид кидает в мою сторону взгляд. Он как будто обжигает меня. Я резко отворачиваюсь, смущаясь того, что он все же заметил мой взгляд. Но краем глаза успеваю увидеть, как его губы изгибаются в хищной ухмылке.

Что это сейчас было? Узнал? Он узнал? Сердце в груди делает кульбит. Жар приливает к щекам. Я ускоряю шаг, надо быстрее скрыться из его поля зрения.

Рывок. Женя резко останавливает меня у входа и толкает к стене. Нос к носу. Глаза в глаза.

— Новенькая, признайся честно. Ты сама упала или тебя кто-то толкнул?

Мои хорошие! Приветствую вас в своей новой истории!
Как вы уже поняли, нашей девочке, сладко не будет. Но она у нас с вами тоже, так скажем не пальцем делана, да и оборону держать может!

1.2

— Что мой ответ изменит? — я не отвожу взгляда, смотрю прямо. Хочу понять, что ей от меня нужно.

— Не будь такой дерзкой, Влада, — вот и приплыли, оказывается, она знает мое имя. — Я командир группы и должна знать, что творится внутри нее. Обычно у нас все тихо, и нет никаких проблем. Но стоило только тебе появиться, как ты уже кому-то успела перейти дорогу.

Меня моментально откидывает на несколько часов назад. К тому моменту, где я сцепилась с девчонкой по имени Камилла и ее подружками.

Эти ненормальные, так называемая “золотая молодёжь” этой академии, мало того что прошлись танком по моей внешности, так еще и задели память моих родителей.

Как вспомню, что они говорили про маму, записав ее в любовницы Петру Сергеевичу, так до сих пор в печёнке горечью отдает.

Мамы давно нет. Она умерла через год после того, как погиб папа.

А Пётр Сергеевич Захаров, он старинный друг моего отца. И да, благодаря ему я сейчас нахожусь здесь. И как же я об этом жалею.

Я курсант кадетского училища, закончившая его на отлично. Передо мной были открыты двери почти всех военных учебных заведений. Но нет.

Пётр Сергеевич уговорил мою бабушку, чтобы я поступила именно сюда. В этот рассадник самодовольных мажоров, детей генералов, чиновников и тех, кто привык получать звёзды на погоны по праву фамилии, а не по заслугам.

Зато к нему ближе. Тут он сможет за мной присматривать. Помогать. Держать под контролем. Именно этого и хотела бабушка.

Она, мне кажется, до сих пор испытывает чувство вины передо мной, за то, что ей пришлось отдать меня на несколько лет в интернат, когда у нас совсем туго с деньгами было.

Я тогда быстро повзрослела. Слишком быстро.

— Так тебя толкнули или нет? — Женя не отступает. Ее взгляд цепкий, изучающий. Не злой, но жесткий.

Я возвращаюсь в реальность.

— Сама, — произношу спокойно.

И это почти правда. Толчок был. Но если я сейчас начну разбираться, кто именно подставил мне ногу, то автоматически стану той, кто жалуется.

А я не жалуюсь.

— Уверена? — прищуривается она.

— Более чем.

Она смотрит на меня еще пару секунд, как будто сканером проходится.

— Ладно. Смотри, Влада. Тут свои порядки. Если кто-то решил проверить тебя на прочность, это вполне себе нормально. Но если ты начнешь кидаться на всех подряд, проблем будет больше.

Проверить на прочность. Я едва заметно усмехаюсь, меня проверяли всю жизнь.

— Я не кидаюсь, в отличие от других, — отвечаю тихо. — Я просто не позволяю вытирать о себя ноги.

Женя хмыкает.

— Посмотрим.

Она отступает на шаг.

— И еще. Держись подальше от Серебрякова.

Имя ударяет в грудь быстрее, чем я успеваю это скрыть.

— Почему? — вопрос вырывается быстрее, чем я осознаю, что он лишний.

Женя прищуривает взгляд. И мне он не нравится.

— Потому что он мой парень Влада. И я не люблю, когда вокруг него крутится кто-то лишний.

Я сглатываю так громко, что Женя слыша этот звук улыбается. Неужели она заметила как я на него пялилась?

Визульчики наших героев, мои хорошие!

Влада. Наша девочка-умничка!

А вот и троица-мажоров: Камиль, Демид, Стас
Парни с которыми не стоит связываться хорошим девочкам!

1.3

— Можешь быть за своего парня спокойна, командир, — я решаю, что этот переход на личности недопустим. Да, согласна, дала слабину. Но меня можно понять. Я этого парня знаю. И мне было неприятно, что он сделал вид, будто не узнал.

Но эту слабость я быстро сжигаю в крови.

Память: вон. Отставить.

Даю внутреннюю команду себе. А вслух произношу:

— Я сюда поступила, чтобы учиться, а не в любовь играть.

Женя несколько секунд молчит. Смотрит на меня пристально. А потом вдруг начинает смеяться. Громко. Так, что на нас оглядываются те, кто ещё не успел зайти в столовую.

— Знаешь, — отсмеявшись, произносит она, смахивая с ресниц выступившие слезинки, — а ты мне нравишься. Я, если честно, в какой-то момент подумала, что ты знаешь Демида. Но сейчас понимаю, что ошиблась.

Она делает паузу. Слишком короткую.

— Ладно, курсант. Пойдем, отведу тебя в медпункт. Пусть обработают раны.

Я не отмахиваюсь. Понимаю, занести заразу в ссадины не лучший вариант. Потом будет долго заживать. И следы могут остаться. А я не люблю следы. Ни на коже. Ни в жизни.

По коридору мы идем быстро, почти строевым шагом. Женя торопится. Я ее не торможу, хотя колени знатно поднывают после удара о плитку. Каждый шаг отдается тупой болью, но я держу спину прямо.

Я стараюсь отвлечься на что угодно, на шаги, на чужие разговоры, но лишь бы не думать о Демиде.

Но мысли, как назойливые комары в июльскую ночь, лезут в голову, под кожу. Зудят. Раздражают.

И дело даже не в нем самом.

Мы, конечно, не умеем моментально забывать людей. Но умеем откладывать мысли о них на потом. На более удобное время. Например, когда вернемся домой, сядем в тишине и вот тогда можно позволить себе думать.

Сейчас нельзя. Не тот момент. Я не могу поверить, что мир настолько тесен, что столкнул нас с Демидом именно сейчас. Именно здесь. В этой столовой.

Мы могли бы вообще никогда не встретиться. Ведь я не собираюсь ходить ни на какие общие тусовки. У меня все уже распланировано. В увольнительные по выходным, я буду ездить к бабушке. А все остальное время, я буду общежитие.

Вряд ли Демид живет в общежитии. Скорее всего, у него своя квартира. Машина. Своя жизнь. Значит логично, что встречи можно было бы избежать. Но нет.

Судьба решила иначе. Отсюда у меня возникает вопрос: зачем эта встреча? Зачем это столкновение? И ладно бы где-то в коридоре, случайно, мимоходом. Но нет. У его ног. Под смех толпы. Как будто специально. И это злит.

— Влада, ну заходи уже. Я вообще-то планирую еще в столовую вернуться, — одергивает меня Женя, вытаскивая из мыслей, в которые я слишком глубоко провалилась.

— Да, извини.

В медпункте добрая женщина аккуратно обрабатывает ссадины. Пахнет антисептиком. Спиртом и стерильностью. Впрочем как во всех медпунктах, в которых я успела побывать.

Она лепит на ладони пластыри. Осматривает колени. Делает примочки. Там, где нужно, снова пластырь.

— Точно ничего не болит? Голова не кружится? Не тошнит? — в который раз спрашивает она.

— Ничего не болит. Спасибо, — отвечаю и встаю на ноги. Автоматически выпрямляюсь. Прижимаю руки по швам. — Разрешите идти?

Медсестра смотрит на меня в легком недоумении. Потом переводит взгляд на Женю. И только потом отвечает:

— Да, курсант, можете идти.

Мы выходим из медпункта, и Женя снова начинает смеяться. Уже не так громко, но все равно искренне.

Я не понимаю, что делаю не так. Нас так учили. И я не привыкла нарушать правила. То, как ведут себя здесь эти товарищи, в корне отличается от того, как все было в кадетском училище.

— Что не так? — не выдерживаю и дергаю Женю за рукав.

Она тут же оборачивается. Взгляд замирает на мне. Смаргивает несколько раз, будто только сейчас рассматривает меня по-настоящему.

— Ты всегда такая? — тихо спрашивает она. — Ведешь себя как чудик. «Разрешите идти… Командир… Курсант…» И вот эти твои руки по швам. Влада, это выглядит пугающе. Правда. Здесь отдают честь только на утреннем построении, куда ты опоздала, и когда встречаешь офицера или кого-то старше званием. Кстати, а Пётр Сергеевич, кем тебе приходится?

1.4

Ах вот, значит, как тут все устроено. Я смотрю на Женю. Первое впечатление оказывается обманчивым: я все же думала, что девушка представляет из себя намного больше, чем оказалось на самом деле. И вся ее выправка и внешний вид: собранные в пучок волосы, строгий взгляд и тон, строевой шаг, все это пыль в глаза?

В моменте ощущаю это неприятное осознание.

Надо будет все-таки Ксюшу расспросить поподробнее о том, как тут все устроено, потому что на занятиях она мне успела рассказать совсем немного. Основной рассказ был о тех трех девочках, с которыми у нас произошел неприятный разговор в туалете.

Из ее рассказов я узнала, что: Женя Светличная, это командир нашей группы. Собранная до хруста. Дочка депутата. Естественно. Кто бы мог подумать, что командиром может стать кто-то другой? Таких как она не назначают случайно, такие с детства знают, как стоять, как смотреть, как говорить. И да, не стоило упускать из вида, что она такая же, как и эти девчонки. Просто у Жени манеры и лицо не такое наглое, как, например, у Камиллы.

Ева, Камилла и Эля: дочери олигархов. Закрытые школы с бассейном и психологом, частные секции, кадетка, для галочки, а теперь, конечно, элитная военная академия. Это девочки, которым никогда не отказывали. Ахаха. А тут появилась я, та, которая смогла сказать им что-то поперек.

Остальные же, это дети полковников, подполковников, командиров частей. У каждой за спиной фамилия, которая имеет влияние. У самой же Ксюши в этой академии брат преподает, так что все тут как одна большая светская тусовка.

И только у меня: бабушка и старая фотография в рамке, а еще Пётр Сергеевич, который засунул меня не просто в осиное гнездо, а в улей, где пчелы размером с кулак.

— Он друг моего отца, — отвечаю коротко.

— Хм, хорошо. А кто твой отец? — продолжает расспросы Женя, видимо в какой-то момент забывая, что она торопилась в столовую.

— Мой папа погиб одиннадцать лет назад. Женя, если мы продолжим в том же ритме, то опоздаем в столовую.

— Да. Точно, — спохватывается девушка и ускоряет шаг, становится передо мной, теперь мы идем строем. — Влада.

— Да.

— Извини, я не знала, что у тебя нет отца, — говорит она искренне, потому как из ее голоса пропадает все веселье. — Влада.

— Да.

— Извини за вопрос, но мне необходимо знать. А что с мамой? Она где?

— Мама умерла спустя год. Меня воспитывала бабушка, — я отвечаю дежурным голосом, без эмоций, как учили. Но внутри неспокойно: каждое слово отдается в грудную клетку в районе сердца болью.

— Я поняла. Извини еще раз.

Мы доходим до столовой. Она уже опустела, и народу осталось совсем немного. Я успеваю глянуть на часы до того, как мы проходим узкий коридор и оказываемся внутри, где взгляд тут же упирается в столик, за которым все еще сидят Демид с друзьями.

Стоит нам только появиться в их поле зрения, как ребята тут же оживают. Но, конечно, не все. Демид делает вид, что чем-то или кем-то занят в телефоне, но вот Камиль: он поднимает руку и:

— О, новенькая! Смотрю, тебя починили. Иди сюда. Давай познакомимся поближе, — в этот момент я готова провалиться сквозь землю. Никогда не чувствовала себя такой ничтожной, как сейчас. И особенно после слов Жени в коридоре, про Демида. Я вообще не хотела бы больше с ним встречаться. Но, видимо, моим желаниям здесь не место.

— Жень, идите к нам. Давай покушаем вместе, — не прекращает зазывать Камиль.

— Сейчас подойдем, — откликается Женя и поворачивается ко мне. — Пойдем, посидим с ребятами, как раз и познакомишься с элитой нашей академии, — говорит шепотом. — Только помни, Демид мой парень, — она подмигивает мне, а я чувствую, как по коже бегут мурашки от того, что меня кто-то очень внимательно рассматривает.

Украдкой смотрю в сторону ребят и ловлю на себе пристальный взгляд Демида. Да он глаз с меня не спускает. Черт бы его побрал! Надо что-то придумать, чтобы сбежать. Но что?

Глава 2

Уйти не удается. Женя, как будто догадалась о моем намерении, стоит рядом. Наблюдает за мной, не отходит ни на шаг.

Хорошо. Значит, нужно собрать волю в кулак и встретиться с прошлым лицом к лицу. Главное: не думать о том, когда подойду, про его поцелуи. Да чтоб его… Прошло два года. И все чувства должны были уже поутихнуть. Но стоило увидеть его, и эмоции с новой силой накрыли меня волной.

Мы подходим к столику. Женя уверенная, двигается так, будто она на своей территории, и я стараюсь внешне не подать ни малейшего признака волнения. Но внутри все трепыхается. Сердце колотится так, что кажется, его слышно.

— Новенькая, ну как ты? — Камиль отодвигает стул, который стоит между ним и Демидом. Именно на него и предлагает сесть.

Я ставлю поднос. Берусь за спинку стула. Уже собираюсь опуститься, как вдруг Демид резко дергает его в сторону.

Неприятный скрежет прорезает воздух столовой. Пара человек оборачивается. За нашим столом становится тише.

— Эм, Дём, ты чего? — Камиль приподнимает бровь.

Демид не спускает с меня насмешливого, оценивающего взгляда. Он кивает на место между Камилем и Стасом.

— Туда пусть сядет. Не люблю, когда незнакомцы вторгаются в мое личное пространство.

Голос ровный. Ледяной, как будто между нами никогда ничего не было.

Незнакомцы.

Пальцы сильнее сжимают край подноса.

— Да без вопросов, бро. Кроха, давай падай рядом. И на этого быка внимания не обращай. Мы-то с тобой уже знакомы. И в наше пространство ты можешь вторгаться сколько влезет, — с усмешкой говорит Камиль и, забрав стул у Демида, ставит его между собой и Стасом.

Пара секунд, мне хватает для того, чтобы принять следующие решение.

— Камиль, спасибо за предложение, но я не хочу, чтобы от моего присутствия кто-то испытывал дискомфорт, — губы сами растягиваются в холодной улыбке. — Я сяду за другой столик.

Пусть думает, что хочет, но сейчас не самый подходящий момент, чтобы принять его правила и начать его игру. Забираю поднос и делаю шаг в сторону свободного стола. Но Демид неожиданно выставляет ногу вперед. Преграждает путь.

Я едва успеваю остановиться. Еще бы шажок и я снова лежала бы на полу.

— Тебе некомфортно наше общество? — он щурится. На губах наглая ухмылка.

Вот теперь дрожь проходит по телу полностью. Но лицо остается спокойным. Не хочет значит отпустить по хорошему. Ну что ж. Я чуть склоняю голову.

— Эй, Демид, ну правда прекрати. Влада нормальная девчонка, — неожиданно вступается Женя.

Он даже не смотрит на нее. Продолжает сверлить меня взглядом. Я свой не отвожу.

— Так я же не против, зай. Просто предложил ей сесть на другой стул. Разве в этой просьбе есть что-то криминальное? — в голосе чистая ирония, приправленная издевкой.

— Я хочу поесть спокойно. Скоро закончится перерыв, — говорю твердо, перешагиваю через его вытянутую ногу.

Сажусь за пустой столик. Спиной к ним.

— Дем, ты переборщил, — слышу за спиной холодный голос Жени. — Это глупо.

— Так чего ты здесь еще стоишь? — в словах Серебрякова появляется жесткость. Тон холодный. Хлесткий. — Составь ей компанию. Я же сказал: не хочу, чтобы она сидела рядом. Мне неприятно.

Неприятно.

Слово врезается в спину сильнее, чем удар.

Я чувствую, как пальцы впиваются в край подноса. Дышать становится тяжелее. Он не понизил голос, не старался говорить тише. Наоборот: произнес так, чтобы до меня долетело каждое слово.

— Идиот, — шипит Женя.

Каблуки часто стучат по плитке, приближаются ко мне. Я не поворачиваюсь. Не потому что боюсь увидеть его лицо, а потому что если сейчас посмотрю, я уверена, что он поймет то, что его слова задели, а этого я ему не позволю. Не доставлю такого удовольствия.

Я медленно беру вилку. Разрезаю омлет. Ровно. Спокойно, как будто меня это не касается, и слово «неприятно» не оставило внутри царапину.

— Влада, не обращай внимания, — склоняется ко мне Женя. В голосе раздражение. Не на меня. На него. — У него сегодня какие-то заскоки.

Я киваю.

— Ничего страшного, Женя, — стараясь не придавать голосу никаких оттенков, произношу, пожимая плечами. — Это типичное поведение мальчиков-мажоров. Папин сынок, который так и не вырос. Всего лишь.

Я вижу, как у Жени отвисает челюсть. Кожей чувствую, как за спиной закручивается воздух. Он становится наэлектризованным, плотным. В позвоночник будто врубаются искры. Тишина такая, что слышно, как где-то капает вода.

Секунда. Две. И все взрывается. Смех раскатывается громкий, почти истеричный. Камиль хлопает ладонью по столу.

— Блять, Демыч, а кроха-то не из робких! Не думал, что тебя могут сравнить с типичным сыночкой-корзиночкой! Ха-ха!

Волна смеха прокатывается по пустому пространству. Я сама того не замечая, чуть кривлю губы. Только Женя не смеется.

Она бледнеет. Опускается рядом со мной на стул. Губы сжаты в тонкую линию. Пальцы сжаты в кулак так, что костяшки белеют.

— Бро, но это лучше, чем тюбик, — подхватывает Стас. — Сука! Давно я так не смеялся. Новенькая! — как будто звучит в мою сторону. — Однозначный зачет.

— Закрой рот, дебил, — голос Демида перекрывает смех.

Без повышения тона, но жестко, а следом, слышу, как ножки стула скользят по плитке.

Он встает. Черт! Сердце делает кульбит и проваливается куда-то вниз. В животе образуется пустота.

Женя поднимает глаза. Но мне не нужно смотреть, чтобы понять, что он стоит за моей спиной. Я чувствую его близость даже через форму.

И вот тогда по-настоящему становится тихо. Я вижу, как по обе стороны от меня на стол опускаются его ладони. Расправленные. Напряженные. Вены выступают, прорезая загорелую кожу. А сверху, будто плита наваливается, когда он склоняется надо мной.

Слишком близко. Я перестаю дышать. Боковым зрением вижу, как Женя тоже замирает. Ее грудная клетка больше не двигается.
Выдох. Мои волосы едва заметно шевелятся от его дыхания. Горячий воздух обжигает щеку.

2.2

Мне чудом удается добраться до учебной аудитории без происшествий, не нарвавшись на дежурный наряд. Не хватало еще получить замечание в первый день за то, что разгуливаю по коридору в одиночку. Здесь с этим строго. В военных академиях четкий устав и дисциплина.

— Влада, ты как? — Ксюша смотрит на меня виновато, когда я усаживаюсь на свое место.

Я понимаю ее. Она здесь из тех ребят, кто держится посередине. Ни в одной компании полностью не своя. Таких я видела и в кадетке. Их не травят. Но и не защищают. Они как тень: всегда рядом, но никогда не бывает в центре.

— Все нормально, — отвечаю коротко.

Звучит первый звонок. Я достаю тетрадь, начинаю раскладывать ручки. Делаю вид, что полностью погружена в подготовку к занятию.

— В медпункте тебе обработали ссадины? — ее взгляд скользит по лейкопластырю на моей ладони.

— Да, Ксюш, все нормально. Не переживай.

Я стараюсь говорить нейтрально, но настроение испорчено. И больше всего сейчас хочется, чтобы уже зашел преподаватель и началось занятие. Потому что в голове каша. Мысли скачут. И обсуждать это я ни с кем не хочу.

— А Женя где? — Ксюша будто не замечает, что я на взводе.

Я стискиваю зубы. Раз.Два.Три.

Успокойся, Влада. Все, что произошло в столовой: потом. Сейчас не время.
Даю себе внутреннюю установку. Раньше это всегда работало. Холодная голова. Эмоции на минимум. Полная концентрация на учебе.

Но сейчас адреналин еще гуляет по крови. Сердце не сбавляет ритм. В голове снова всплывают его слова.

«Забыла свое место».

Я не понимаю, что он ко мне прицепился? Не узнал и ладно. Я подыграла. Мне не нужны лишние конфликты. И дружба с ними мне тоже не нужна. Так почему он не оставил меня в покое? Что такого произошло бы, если бы мы просто пообедали вместе? Зачем весь этот показной пафос?

Звучит второй звонок. Аудитория постепенно заполняется. И я сразу чувствую, что-то изменилось, атмосфера стала другой. На меня смотрят. Не в открытую. Исподтишка. Кто-то шепчется, кто-то хихикает. Я делаю вид, что ничего не замечаю. Смотрю в тетрадь. Переворачиваю страницу.

Но замечаю, как Ксюша вдруг начинает ерзать на стуле, как будто ей стало неуютно.

И тут в дверях появляется Камилла. Ее взгляд сразу находит меня. И в нем не радость. Не удовлетворение. Не насмешка. Злость. Настоящая.Живая.

Она проходит мимо, сверля меня глазами, садится на свое место. Ева и Эля тут же склоняются к ней, что-то показывают в телефоне.

Ксюша неожиданно собирает свои учебники.

— Я… пересяду, ладно? — бормочет она, даже не глядя на меня.

И пересаживается к девчонкам в соседнем ряду. Вот так просто и быстро я остаюсь одна.

И в этот момент я понимаю, дело не только в столовой. Что-то уже разошлось по академии. Чаты. Конечно.Здесь у каждой группы есть свой чат. И общий тоже есть. И если я стала объектом для обсуждения, то сейчас меня разбирают по косточкам.

Я замечаю, как девчонки увлеченно листают телефоны, переглядываются и снова смотрят в мою сторону. Вот и первый день.

— Курсанты, встать! — звучит уверенный голос у двери.

В аудиторию заходит Женя. Она уже не смеется. Лицо серьезное. Голос четкий, собранный. Командир группы ни дать ни взять.

Мы поднимаемся одновременно. Руки вдоль корпуса. Спины прямые. Подбородки вверх. Через несколько секунд в аудиторию входит майор.

Высокий, лет тридцати пяти. Форма сидит идеально. Погоны блестят. Лицо спокойное, но взгляд тяжелый, изучающий. По нему сразу видно что он из тех военных, кто не повышает голос, потому что ему и не нужно. В аудитории мгновенно становится тихо.

— Здравия желаем, товарищ майор! — приветствие звучит в унисон.

Майор проходит к преподавательскому столу, не спеша, уверенно.

— Добрый день, — отвечает он спокойно.

Мы продолжаем стоять. Он окидывает аудиторию цепким взглядом. Не торопится. Проходит по рядам глазами, будто проверяет не только форму, но и выражения лиц.

— Вольно. Присаживайтесь.

Садимся синхронно. Женя остается стоять.

Майор открывает журнал. Начинает перекличку. Фамилия за фамилией. Голос ровный. Без эмоций.

И когда доходит до моей:

— Курсант Совельева. Новенькая?

Я тут же поднимаюсь. Руки вдоль корпуса. Спина прямая.

— Так точно, товарищ майор. Курсант Совельева Владислава. Прибыла для продолжения обучения в военную академию.

Голос звучит четко. Без дрожи. По крайней мере, я на это надеюсь. Он смотрит на меня чуть дольше, чем положено. Не оценивает, а как будто изучает.

— Хорошо. Садитесь.

— Есть.

Я опускаюсь на место. В груди сердце трепыхается быстрее обычного. Волнение все же накрывает. Ладони становятся влажными. На висках выступает тонкая испарина.

— Командир группы.

— Я, товарищ майор, — четко отвечает Женя.

— Можете пройти на место.

— Есть.

Она разворачивается. Шаг четкий, выверенный. Без суеты. Без лишней демонстративности, но в каждом движении чувствуется привычка к порядку.

Подходит к своей парте. И не садится. Спокойно собирает учебники. Берет тетрадь и направляется в мою сторону. Чувствую, как у меня расширяются глаза. Я смотрю на нее, не понимая, что происходит.

Она останавливается рядом.

— Подвинься, — тихо, почти шепотом. Я двигаюсь. В глазах немой вопрос. Женя садится.

— Поговорим позже, — тихо произносит она, не поворачивая головы. — Алексей Васильевич строгий. И, кстати, твой однофамилец.

Я на секунду замираю. Однофамилец? Совельев. Я украдкой возвращаю взгляд к мужчине.

— Итак, начнем занятие, — майор встает.

И снова его взгляд задерживается на мне. Не демонстративно, вскользь, но я замечаю.

Сразу опускаю глаза в тетрадь. Пишу дату. Название предмета. Буквы выходят чуть неровными. Лучше делать хоть что-то. Чем думать, почему он смотрит именно на меня.

Глава 3

Майор окидывает аудиторию взглядом.

— Летчик - это не романтика и некрасивая форма на фотографиях, — голос ровный, без надрыва. — Это ответственность. Ошибка в воздухе не исправляется. Она заканчивается ударом о землю.

В аудитории становится еще тише.

— В авиации нет права на вторую попытку. И если кто-то пришел сюда за статусом, связями или фамилией, лучше передумать сейчас.

Никто не двигается. Никто не улыбается. Он делает шаг вперед, опирается ладонью о край стола.

— На этом факультете вас не будут уговаривать остаться. Половина из вас не дойдет до выпуска. Здесь все равно, чьи вы дети.

Он делает паузу и в этот момент воздруг пронизывает короткий звук уведомления “пик”.

Майор медленно поднимает голову. Тишина становится вязкой.

— Чей телефон?

Никто не отвечает. Его взгляд скользит по рядам. Останавливается. Снова движется.

— В кабине пилота нет родителей, связей и громких фамилий, — произносит он тихо, но так, что слышно в каждом углу аудитории. — Там есть только вы. И решение, которое вы примете за долю секунды.

И только после того, как заканчивает мысль, произносит:

— Телефоны убрать.

По аудитории проходит шорох. Стулья скрипят. Кто-то торопливо засовывает мобильный в сумку, кто-то делает вид, что его вообще не доставал.

Но в третьем ряду справа: движение не прекращается. Камилла.

Она сидит, закинув ногу на ногу. Телефон в руках. Большой палец быстро бегает по экрану. Будто происходящее ее вообще не касается. Взгляды начинают стекаться к ней.

Кто-то перестает дышать, кто-то опускает голову, лишь бы не быть замеченным.

Майор не повышает голос:

— Курсант Золотых, встать.

Команда сухая. Без эмоций. Но в ней власть. Камилла медленно поднимает голову, как будто только сейчас услышала.

— Я не…

— Встать, — перебивает он, уже жестче.

Она поднимается. Не спеша. Демонстративно кладет телефон на парту.

В аудитории звенящая тишина.

— Я просил убрать телефоны, — голос ровный. — Это было непонятно?

— Никак нет, товарищ майор, — отвечает она. Но в голосе нет раскаяния.

Он смотрит на нее несколько секунд. Потом протягивает руку.

— Телефон.

Между ними повисает пауза, Камилла колеблется. И в этот момент я понимаю: сейчас решается не дисциплина, сейчас решается статус. В аудитории ни звука.

Камилла на секунду задерживает взгляд на экране. Потом медленно протягивает телефон. Майор не торопится. Берет. Опускает взгляд. Тишина становится плотной.

Я не вижу, что на экране, но вижу, как его взгляд на мгновение замирает. А потом медленно поднимается. И останавливается…снова на мне.

Не долго. Но достаточно для того, чтобы я отвела взгляд.

Он возвращает телефон Камилле.

— Нарушение дисциплины. Командир группы оформит рапорт.

Женя едва заметно напрягается. Камилла бледнеет.

— Садитесь, курсант Золотых.

Он делает шаг назад. Поворачивается к Камиле спиной и продолжает:

— И запомните. В небе за ошибки отвечают сразу. Без обсуждений. Без чатов.

В аудитории мертвая тишина. Майор медленно скользит взглядом по рядам.

И на секунду задерживается на мне.

— Курсант Совельева, — я тут же поднимаюсь. — Назовите главную причину большинства авиационных происшествий.

Я делаю паузу ровно настолько, что сделать вдох. Не даю себе времени на сомнения, потому что сомнение слышно в голосе.

— Человеческий фактор, товарищ майор, — отвечаю четко. — Ошибки экипажа. Нарушение процедур. Самоуверенность. Усталость.

Майор смотрит внимательно, как будто проверяет, не списала ли я это с воздуха.

— Кто преподавал вам основы безопасности полетов?

Я сглатываю.

— В кадетском училище… майор Астафьев, товарищ майор.

Он коротко, почти незаметно хмыкает.

— Теперь понятно, откуда такие знания.

Пауза.

— Ответ верный. Садитесь, курсант Совельева.

Я опускаюсь на место. Ладони влажные, но внутри, странное облегчение. Я справилась.

Майор переводит взгляд. На третий ряд.

— Курсант Золотых.

Камилла вздрагивает. Поднимается слишком резко, будто ее дернули за нитку. И сейчас на ее лице уже нет наглости. Есть напряжение и страх, который она пытается спрятать.

— Повторите ответ на вопрос: главная причина большинства авиационных происшествий.

Камилла открывает рот. Закрывает. Ее взгляд мечется.

— Не… некачественная техника? — выдавливает она наконец.

Тишина режет сильнее любого крика. Майор смотрит на нее спокойно, даже больше устало.

— Нет.

Одно холодное слово, от которого у Камилы заметно начинают дрожать руки.

— К следующему занятию подготовите доклад. Тема: Человеческий фактор как основная причина авиационных происшествий.

Он делает паузу, будто добавляет вес своему заданию.

— С оформлением. С примерами. С выводами. Объем, не менее десяти страниц машинописного текста.

И снова пауза.

— И принесете мне. Лично.

Камилла бледнеет.

— Есть, товарищ майор, — выдыхает она.

— Садитесь.

Оставшаяся часть лекции проходит в полной тишине.

Никто больше не шевелится. Не переглядывается. И больше не тянется к телефонам.

Звучит только монотонный голос майора. Ровный. Спокойный. Без лишних эмоций.

Я конспектирую каждое слово. Стараюсь не пропустить ни одной формулировки. Пишу быстро. Почерк уходит вразнос, строки чуть съезжают. Ручка иногда цепляется за бумагу, ладони все еще влажные.

Рядом со мной Женя пишет иначе. Ее рука двигается уверенно. Аккуратно. Буквы ровные, будто выстроены по линейке. Ни одного лишнего штриха. Все четко. Все структурировано.

Я замечаю это краем глаза, и тут же злюсь на себя.

Соберись.

Майор тем временем говорит о допуске к полетам, о нормативных требованиях, о том, что к практике допускаются только те, кто показывает устойчивый результат.

3.2

Я остаюсь сидеть на месте, пока майор не выходит из аудитории. Не люблю суету. Пусть сначала освободят проход, а уже потом можно будет выходить, чтобы не толкаться. Женя тоже не двигается. Стоит у края стола, будто ждет, когда лишние уши исчезнут.

Как только дверь за майором закрывается, она поворачивается ко мне. Я делаю тоже самое, почти синхронно с ней. Она собирается что-то сказать.

— Совельева!

Голос бьет резко, будто пощечина.

Я оборачиваюсь, и в следующую секунду что-то летит прямо в лицо. Тело реагирует быстрее мысли. Я отшатываюсь назад, спина врезается в стул.

Шелест. Глухой удар. Тетрадь попадает в Женю.

— Камила! Ты совсем?!

Женя резко наклоняется, поднимает ее с пола.

В аудитории осталось человек семь. Остальные уже вышли. Но этого достаточно, чтобы сцена обрела зрителей и превратилась в представление.

Камила стоит через несколько парт от нас. Взгляд острый, лицо напряжено.

— Это не тебе! — почти срывается она. — Это ей!

Внутри неприятно колет, будто кто-то нажал на оголенный нерв. Я не понимаю, что именно ее так взбесило. Доклад? Вопрос? Или просто сам факт моего существования здесь?

— Виновата в чем? — спокойно спрашивает Женя.

— Из-за нее мне задали этот гребаный доклад! — выпаливает Камила.

Вот теперь кое-что начинает складываться. Я медленно встаю. Голос держу ровно.

— Доклад тебе задали за телефон.

— Если бы не ты, ничего бы этого не было! — бросает она.

— Если бы ты не толкала, никто бы ничего и не обсуждал. Ты же именно это обсуждала в чатах. Верно? — отвечаю уже тверже.

Она тяжело дышит. Вместо того чтобы выйти, делает шаг обратно в аудиторию, будто развернувшись спиной к двери. На губах кривой оскал.

— Какие чаты. Окстись. Ты и так сегодня стала посмешищем! — ее голос режет воздух. — Не успела прийти, а уже прославилась! Думаешь, если препод тебя выделил, это тебе в плюс пойдет?

Щеки вспыхивают мгновенно. Лицо горит. Перед глазами на секунду встает утренняя сцена в туалете: тот же пренебрежительный взгляд, та же высокомерная интонация. Только там зрителей было меньше.

— Это не так, — пытаюсь вставить слово, но она будто не слышит.

— С Захаровым приехала и что? Это для кого-то что-то значит? Ты на себя в зеркало посмотри!

Каждое слово бьет не потому, что правдиво, а потому что сказано при свидетелях. Я чувствую, как меня будто выставляют под прожектор.

И только потом понимаю, что зрители не только девочки.

Воздуха вдруг становится меньше. Я поднимаю взгляд к двери.

Демид.

За его плечом Камиль, рядом Стас. Они стоят молча. И все слышали.

Дыхание перехватывает. Черт. Только не это.

Нет. Камила, остановись. Просто остановись.

Но ее уже несет.

— Одета непонятно во что! Постеснялась бы вылезать в таком тряпье из дома! Хотя у нищебродов, наверное, ни гордости, ни стыда нет!

Внутри все сжимается. Не от ее слов, а от того, что она выворачивает это при всех. Да она же ничего обо мне не знает. Какая же она дрянь.

Женя стоит рядом. Лицо у нее застывает. Она будто даже не дышит. Я, кажется, тоже.

Ева первой замечает ребят, которые толпятся у входа.

— Камила… — одергивает она ее почти шепотом.

— Отвали! Да если бы не…

— Что? — голос Демида звучит слишком спокойно.

Камила резко оборачивается. Краснеет. И вся ее бравада будто осыпается в пыль за секунду.

— Ничего, — обрывает она себя.

Демид делает шаг вперед, перекрывая ей выход.

— И все же, Камила, может быть, объяснишься?

3.3

Девушка поднимает на него взгляд.

— С дороги уйди, — голос сдержанный, но ее состояние видно всем. Камилу трясет, она едва держит себя в руках.

В аудитории повисает ожидание. И теперь уже никто не смотрит на меня, все взгляды прикованы к ним. Противостояние между Демидом и Камилой нарастает. Где-то сбоку раздается шепот: девочки, которые остались, не выдерживают тишины.

— Дем, да пусть идет, — неожиданно вклинивается Камиль.

— Пусть. Я ей не мешаю, — Демид пожимает плечами, но с места не двигается.

Пауза. Секунда. Две. Камила резко делает шаг в сторону и вылетает из аудитории, нарочно задевая его плечом.

— Придурки! — выплевывает она уже на ходу.

— Да, — холодно бросает Ева, окидывая парней недовольным взглядом.

— Зачем было накалять? — добавляет Эля.

Людей становится меньше, но легче не становится.

— Итак… у вас тут интересно, — Демид поворачивается к нам.

У меня сбивается дыхание. Женя выпрямляется, отводит плечи назад, смотрит ему прямо в лицо.

— А вы вообще что тут делаете?

— У нас занятие с Совельевым. Замена. И если бы ты, командир, занималась тем, чем должна, а не участвовала в разборках, ты бы об этом знала.

Его взгляд сдвигается с Жени на меня. В груди неприятно толкает.

— Новенькая. Ты сегодня в самом центре событий. Не устала?

Я сжимаю пальцы в кулак. Отвечать не собираюсь. Вопрос не стоит того, чтобы на него тратить слова.

Опускаюсь за рюкзаком, начинаю собирать вещи. Если у них здесь пара, значит надо освободить аудиторию. И желательно быстро. Еще одной встречи с майором мне сегодня не нужно.

— Дем, отстань от нее, — голос Жени сбоку звучит жестко. — Ты чего к ней прицепился?

— А ты записалась к ней в секретари? — он даже не смотрит на нее. — Курсант Совельева, смирно.

Команда звучит резко. По позвоночнику проходит холод. И то ли инстинкт, то ли годы подготовки, но тело реагирует раньше, чем проскальзывает мысль, что это он делает специально. Спина выпрямляется, плечи расправлены, руки прижаты по швам. Я поднимаю подбородок. Он это видит.

— Вот и отлично, — произносит спокойно. — Тогда отвечай, когда к тебе обращаются старшие по званию, — он делает паузу, я мочу. — Устала или нет?

У меня язык прилипает к небу. Я кожей чувствую взгляды: кто-то ждет, кто-то уже улыбается. И только сейчас до меня доходит: он не мой командир. Он просто проверяет, дернет ли меня, и получилось, я дернулась.

— Демид, хватит. Ты опять перегибаешь. Влада, собирай вещи, пошли, — Женя дергает меня за рукав. — Не обращай на него внимания.

Тело все еще стоит по стойке. Мозг лихорадочно просчитывает. Послать нельзя. Это уже открытый вызов. Подчиниться, значит дать ему право продолжать.

— Серебряков, я серьезно. Прекрати. Ей Камилы хватило. Пошли, Влада.

Я медленно опускаю руки, беру рюкзак, начинаю сгребать тетради. Аккуратно уже не выходит, все летит внутрь как попало. Закидываю лямку на плечо. Ксюша и еще одна девочка тоже встают. Мы двигаемся к выходу.

Когда равняюсь с Демидом, неожиданно резко останавливаюсь. Внутри что-то щелкнуло. Я вдруг понимаю, что нужно сделать, как ответить.

Он смотрит внимательно. Не суетиться. Уголок губ едва заметно дергается. Он ждет.

— Товарищ командир, — произношу ровно, с идеальной выправкой. Это у меня всегда получалось, равных мне в этом нет. По крайней мере не было.

— Разрешите доложить. Курсант Совельева в полном порядке. Психическое состояние стабильное. В отношении курсанта Серебрякова действий, порочащих его честь и достоинство, совершать не намерена.

Поворачиваюсь четко, почти по-строевому, и обхожу его.

— Принято, — слишком спокойно звучит его голос, догоняя меня почти у выхода.

Я не ускоряюсь, не оглядываюсь, выхожу из аудитории следом за Женей.

Возле дверей уже собрались парни: ждут, когда освободится кабинет. Разговоры негромкие, взгляды цепкие. Женя идет первой, коротко кивает, здоровается. Ее здесь знают. Она здесь своя.

Я смотрю перед собой. Никого запоминать не хочу. Ни лиц, ни голосов. Хочу просто, чтобы этот день уже закончился. А в голове все равно мысли крутятся об этом заносчивом Серебрякове. Надеюсь, он понял, что мой «доклад» был чистым сарказмом. И что на этом все.

Наивно, конечно было на это рассчитывать. Так как стоит девочкам немного отстать, как Женя берет меня за локоть и уводит в сторону.

— Влада. Скажи честно. Ты правда его не знаешь?

Вопрос звучит неожиданно, но спокойно.

Мне хватает секунды, чтобы определиться с ответом:

— Нет.

Она не сводит с меня взгляда. Будто сверяет что-то внутри себя.

— Тогда я его не понимаю, — тихо говорит она. — Он так себя не ведет. Ему обычно плевать, кто с кем ругается и кто кого задел. Он вообще редко во что-то вмешивается.

Я молчу.

— У них военная династия. Дед, отец… теперь он. Его с детства готовили, — она трогает подбородок большим и указательным пальцем, как будто-то над чем-то задумалась. — А он, по-моему, хотел совсем другого. Так что иногда его клинит, но сегодня он вообще странный. Он будто специально тебя цепляет.

Мне неприятно это слышать.

— Может, он просто злится, что я отвечаю, — говорю ровно.

— Может, — кивает Женя. — Поэтому не отвечай. Дай ему остыть. Завтра он уже переключится. И вообще забудет про тебя.

Звенит звонок. Женя достает телефон, быстро пролистывает расписание.

— Корпус два. Кабинет двести пятый. Аэродинамика. Пойдем.

Я киваю.

— И с Камилой не связывайся, — добавляет она уже на ходу. — После того как они с Камилем разошлись, ее несет. И лучше под раздачу не попадать.

— Спасибо, — говорю тихо.

Она смотрит на меня краем глаза.

— Не за что. Просто будь умнее.

Следующие пары проходят относительно спокойно.

В корпусе номер два пахнет мелом и металлом. Преподаватель по аэродинамике: сухой капитан с холодными глазами, проходит по списку, видит новую фамилию, поднимает взгляд. Фиксирует. Ничего не спрашивает. И меня это устраивает.

Глава 4

Я тяну ручку… захожу в кабинет.

Майор Совельев сидит за столом. Форма безупречная. На столе папки, аккуратно сложенные в стопку. Он не поднимает голову сразу. Листает что-то. Специально тянет паузу или просто так работает, я не понимаю.

— Курсант Совельева, — наконец произносит он, не глядя. — Присаживайтесь.

Я сажусь на край стула. Спина прямая. Руки на коленях. Женя за дверью, от того, чувствую себя крайне неуютно. Проходит несколько невыносимо долгих минут, прежде чем он наконец-то поднимает глаза.

И смотрит, не как преподаватель, а как человек, который оценивает.

— Вы понимаете, почему я вас вызвал?

— Нет, товарищ майор.

— Понимаете, — он чуть склоняет голову. — Просто не хотите формулировать. Боитесь?

У меня внутри неприятно холодеет. Я не отвечаю, потому что он продолжает:

— Сегодня в аудитории вы были в центре внимания, и не в учебном контексте.

Я продолжаю молчать.

— Академия, курсант Совельева это не школа, и не двор. Здесь учатся дети людей, которые имеют определенный вес в нашем городе, да и не только и если конфликт выйдет за пределы допустимого, решение будет принято быстро. И не в пользу того, кто здесь менее защищен. Вы понимаете?

Он смотрит прямо, без открытой угрозы, но точно с предупреждением, поэтому я снова решаю промолчать. И вообще его вопросы больше звучат как риторические.

— Ваши документы и рекомендации в порядке. Подполковник Захаров дал положительную характеристику. Ваш бывший командир из кадетского корпуса также ходатайствовал. По знаниям вопросов нет, — замолкая, делает небольшую паузу, как будто хочет придать значимость своей речи. — Но знания, это не единственное, что здесь проверяют.

После этих слов я окнчательно понимаю, к чему он ведет.

— Я не ищу конфликтов, товарищ майор.

— Надеюсь, — спокойно отвечает он. — Потому что система будет защищать систему, и я не намерен допускать внутренних разборок между курсантами. Я надеюсь на твое благоразумие Влада.

Он делает пометку в папке, и в этот момент в дверь стучат.

— Разрешите?

Голос знакомый. Сердце делает странный рывок, гулко ударяясь о ребра изнутри.

— Войдите, — майор говорит таким тоном, как будто появление парня ожидаемо.

Демид заходит внутрь. Я кошусь в его сторону. Форма идеальная, лицо спокойное. Он останавливается рядом со столом. Меня будто накрывает дежавю. Два года. Полная тишина. Я о нем ничего не знала, не слышала. И в первый же день моей учебы, он сваливается на меня как снег на голову. В таком огромном здании, у нас с ним как будто воздух только на двоих. Куда не шагнешь везде он.

Демид не смотрит на меня. Вообще. Я тоже отвожу взгляд. Смотрю перед собой.

— Серебряков, — майор переводит взгляд на него. — Я не планировал привлекать вас к этому разговору. Но вы близко общаетесь с Золотых. Так?! — вопрос на который парень не спешит отвечать. — Передайте ей: разборки вне академии. Здесь учеба. И дисциплина, — тон майора ровный, без истерик. — Мне не нужны уличные сцены в учебном корпусе.

Демид кивает.

— Понял.

И вот тогда, на секунду, он кидает на меня взгляд: короткий, раздраженный, как будто я досадное недоразумение, из-за которого его сюда вызвали.

— Свободны, — произносит Совельев. — Курсант Совельева, надеюсь, вы меня услышали.

— Так точно.

Мы выходим. Демид первый, я за ним, но дверь он для меня не придерживает, но я на это не обращаю внимания. Сейчас качества джентльмена, редкость.

Женя стоит слишком близко к косяку, так обычно делают люди, которые подслушивают.

— Ну что там? Зачем звал? — спрашивает Женя, подстраиваясь ко мне. Мне если честно вообще говорить не хочется. Я смотрю в спину Демиду. Который идет впереди.

Коридор пустой. Шаги отдаются гулким эхом. Я не успеваю ничего ответить Жене, так как Демид резко останавливается, поворачивается.

— Ты только появилась, — говорит тихо, но в голосе злость. — И меня уже сюда вызвали.

Я молчу.

— Я в этом кабинете ни разу не был, — продолжает он, будто сам себе не верит. — Ни разу, — он делает шаг ближе, я стою. Женя рядом делает судорожный вдох. — Не подходи ко мне. И держись подальше от моего круга. Поняла?

Я молчу. Он продолжает, с таким в голосе пренебрежением, что становится до мурашек обидно:

— И тебе, Жека, советую не втягиваться в общение с ней, ничего хорошего не будет.

Женя молчит. Я смотрю на него прямо. И он отворачивается первым, уходит. У меня от его слов с внутренней стороны по коже, скребется неприятным чувством ярость. Да что он о себе возомнил? Кто ему дал право отчитывать меня?

— Влад, не обращай внимание, — встревает в мои мысли Женя.

Я так погрузилась в себя, что вообще забыла о том, что девушка стоит рядом. Смотрю на нее и замечаю, что она до сих пор в руках держит мой рюкзак. Блин.

— Спасибо, Женя, — забираю у нее свой рюкзак, закидываю лямку на плечо. — Я не обращаю внимания. Просто не пойму, почему все претензии ко мне?

Женя ничего не отвечает. Мы идем по коридору молча. Каждая переваривает ответ на мой вопрос про себя. Я не хочу говорить вслух про Камилу, а Женя не может сказать что-то против, я понимаю ее, потому что она одна из них, а я для нее никто. Чужая.

Неожиданно телефон вибрирует в кармане. Лезу за ним, смотрю на экран. Петр Сергеевич. Сердце на секунду сбивается. Черт! Еще это!

— Да.

— Ты закончила?

— Уже выхожу.

Коротко. Без лишних слов. Я знаю за чем звони Петр Сергеевич, и то что произойдет дальше мне не нравится. Я убираю телефон обратно. Женя бросает на меня взгляд, но ничего не спрашивает.

Мы спускаемся по лестнице. На первом этаже шумно: курсанты толпятся у выхода, кто-то обсуждает занятия, кто-то смеется. Мы выходим на улицу, у дверей стоят Камила, Ева, Эля. Рядом еще какие-то ребята, но я их не знаю потому что не видела. Я быстро оглядываюсь вокруг, и слава богу, что здесь нет Серебрякова, потому как в следующую секунду разговоры начинают стихать, на парковке появляется служебный автомобиль.

4.2

— Как первый день прошел? — вопрос Петра Сергеевича врезается, как камень в стекло. По телу проходит неприятная вибрация.

Я не поворачиваюсь к нему. Смотрю в окно. Город за стеклом медленно плывет: светофоры, машины, люди на остановках. Все живут своей жизнью. А у меня будто что-то перекосило внутри.

— Ничего интересного, — отвечаю ровно.

— Влада, послушай, — его голос становится мягче, почти по домашнему. — Мы уже говорили об этом, но повторю: здесь будет непросто в плане учебы. Преподавательский состав сильный. Лучшие из лучших. Но я видел твой выпускной лист. Ты справишься.

Я молчу.

— И ребята хорошие. Я их, можно сказать, каждого знаю с детского сада.

Вот тут я все же поворачиваюсь к нему. Интерес прорывается сам, без разрешения.

— Серьезно?

Он ловит мой взгляд и оживляется.

— Конечно. Вот в твоей группе есть Женя Светличная. Отличная девочка. Отец действующий полковник, мать возглавляет благотворительный фонд поддержки семей военнослужащих. Воспитанная, ответственная. Ева Левчук, у нее папа крупный предприниматель, мама главврач военного госпиталя. Хорошая семья. Да и остальные…

Он продолжает перечислять фамилии, а я уже не слушаю.

Если он так подробно знает их семьи, значит, общается с ними. Значит, вращается в этом же кругу. Значит, мое появление в академии это его слово, и его ответственность.

И после этого под ребрами неприятно тянет. Я вдруг чувствую эту глупую, лишнюю вину за то: что уже в первый день умудрилась вляпаться в конфликт, что меня обсуждают в чатах, что из-за меня может возникнуть напряжение. Мне не хочется быть его слабым местом. Не хочется, чтобы кто-то потом сказал: “Это та самая, которую Захаров протолкнул”.

Я сжимаю пальцы на коленях, чтобы он не увидел, как они дрожат, но при всем желании я понимаю: это только начало. Камила не отстанет. Серебряков тем более.

И если Петр Сергеевич сейчас говорит, что «ребята замечательные», значит, он либо не видит, что происходит внутри академии… либо делает вид, что не видит. И как мне потом с этим жить? С мыслью о том, что я его могу “опозорить”?

— Петр Сергеевич, — голос выходит сдавленным, я даже сама не ожидала, что он так прозвучит. — Мне кажется… мне здесь не место. И зря вы тогда меня не слушали.

Он резко поворачивает голову.

— Так, Владислава. Прекрати. Слышать об этом не хочу.

Я отвожу взгляд. Смотрю на свои колени. На шов юбки. На что угодно, только бы не на него.

— Ты умная девочка. Я это знаю. Видел. Думаешь, здесь таких много? Уверяю тебя — нет. Ты любому дашь фору. А если и не сразу, то в процессе догонишь и перегонишь. В этом я не сомневаюсь.

Я сжимаю губы. Он говорит так уверенно, что мне становится душно от того, как же он ошибается, потому что сегодня я уже успела показать себя во всей “красе” в столовой.

— Но дело даже не в этом, — продолжает он тише. — Ты пойми… я в долгу перед твоим отцом. Он когда-то вытащил меня из очень непростой ситуации. И я это помню. И это самое малое, что я могу сделать в память о нем.

Вот тут внутри неприятно дергает. Я не хочу быть “долгом”. Не хочу быть чьей-то обязанностью.

— О, а вот и ателье. Пойдем, заберем форму.

Позиция понятна. Он решил. Точка. И переубедить его это как стену толкать. Он останавливается. Глубоко вдыхает.

— Петр Сергеевич, я сама, могу, — бормочу, уже открывая дверь.

— Влада, я не собираюсь лезть в твое пространство. И уж тем более не собираюсь заменять тебе отца, — он перехватываю ручку, тянет дверь.

Я знаю. Он правда не лезет. Просто… рядом. Просто контролирует. Потому что он привык говорить с сыновьями жестко. Степа старше меня на два года, Лёве пятнадцать, с ними разговор короткий: сказал, они сделали. Без обсуждений.

Со мной он осторожнее, будто я стеклянная… А я не стеклянная. Я просто не люблю, когда за меня решают.

— Хорошо. Извините, Петр Сергеевич. Я не хотела грубить, — выдыхаю я, меняя тон, не потому что приняла его правду, а просто не хочу продолжать.

Мы заходим в ателье. Нас встречают с порога слишком широко улыбающиеся лица. Форма была заказана две недели назад. В срок не готова. Я слышала, как Петр Сергеевич разговаривал по телефону: сдержанно, но так, что у собеседника голос дрожал.

Утром, когда я натягивала старую форму уже тогда понимала, что она отличается. Что ткань не та, крой устаревший, но не думала, что это станет поводом для такого… представления. Ладно. Теперь хотя бы будет нормальная.

— Петр Сергеевич, здравствуйте! — выходит к нам женщина, улыбка натянутая, взгляд осторожный.

— Здравствуйте, — отвечает он спокойно, но холодно. Он выше ее почти на голову, и в этом контрасте есть что-то давящее. — Леночка, ну что же вы нас так подставляете.

Я стою чуть в стороне и чувствую, как внутри снова неприятно шевелится.

Опять «нас». Опять внимание. Опять особое отношение. И мне это не нравится.

Леночка, звучит смешно, потому как женщине точно за пятьдесят. Петру Сергеевичу, насколько я помню, в этом году сорок исполнится.

Я невольно улыбаюсь, глядя на ее реакцию. Она смущенно мнет пальцы, улыбается слишком широко, будто школьница перед директором. Я ее понимаю.

Петр Сергеевич впечатляет. Высокий. Широкие плечи. Форма сидит как влитая. Фигура спортивная, выправка железная. Для своего возраста он выглядит слишком хорошо- так, что многие женщины теряются.

— Петр Сергеевич, старались, правда. Накладочка вышла… нашивки и пуговицы перепутала девочка при заказе, — оправдывается она, щеки розовеют.

Смотрю на это и почему-то становится неловко. Будто я виновата в том, что женщине приходится оправдываться.

— А нам из-за вашей накладочки пришлось дочку одеть в старую форму.

Слово “дочку” режет слух. Меня даже передергивает. Я кошусь на него. Но Захаров спокоен, на лице ни тени смущения.

Дочку, — повторяю про себя. — Как будто мне пять.

— Ох, как же неловко вышло… Давайте мы вам скидку сделаем, Петр Сергеевич…

Глава 5

— Сын, зачем тебя вызывал Савельев? — голос отца эхом разносится по торговому центру.

Черт. Ну неужели прямо сейчас об этом нужно спрашивать? Дома не судьба?

— Ничего серьезного, — кидаю между прочим, как будто вопрос вообще не стоит внимания.

Сам осматриваюсь по сторонам. Отец притащил меня в этот гребаный торговый центр, чтобы выбрать подарок матери. У них в субботу годовщина. Великая семейная идиллия. Ха. Но меня вообще мало волнует их жизнь. Примерно так же, как их не волнует моя.

Он закрыл меня в этой академии, как в клетке. Сам работает там надсмотрщиком и решил, что сыну тоже самое место. Контроль. Устав. Порядок. Иногда кажется, что это не учеба, а какая-то показательная ссылка.

А я вообще-то собирался уехать в Лондон. Там нормальная жизнь. Там свобода, а здесь, что? Существование по расписанию.

— Демид, — голос отца становится жестче. — Я задал вопрос.

Я перевожу взгляд на витрину ювелирного магазина. Делаю вид, что разглядываю украшения. Надо быстро придумать, как объяснить этот разговор с майором так, чтобы он не начал копать глубже. И я уже открываю рот, когда отец вдруг выпрямляется.

— Здравия желаю, товарищ полковник.

Я автоматически поворачиваю голову. И в ту же секунду чувствую, как внутри что-то неприятно дергается. Подполковник Захаров.

И рядом с ним… Та самая. Новенькая. Как ее там, Савельева, однофамилица майора. Черт. Да что за день сегодня такой.

Я окидываю ее быстрым взглядом. С ног до головы, без особого интереса, скорее по привычке. И первое, что приходит в голову: это одна неприятная мысль…

А ведь Камила может быть права. И эта Савельева не жертва, а темная лошадка…

Слишком уж удачно она сегодня всплывает рядом с нужными людьми. И скандал в столовой, и разговор у майора, и теперь вот, прогулки по торговому центру с подполковником. Для новенькой она подозрительно быстро везде успевает.

Стоит рядом с Захаровым, пакеты какие-то держит. Лицо красное, будто ее только что поймали за чем-то непристойном. Интересно.

Это его внебрачная дочь, что ли?

Мысли роятся в голове самого разного характера. Я не могу их остановить.

Любопытно, знает ли об этом его жена?

Взгляд снова скользит по девчонке.

Худая. Волосы короткие. Грудь… ну, если честно, ее просто нет. И вот из-за этого недоразумения сегодня полдня стоит на ушах вся академия. Серьезно?

Да если присмотреться к ней, она вообще из себя не представляет н и ч е г о…

И если бы не юбка, можно было бы вообще подумать, что передо мной пацан-подросток.

Отец и Захаров жмут друг другу руки.

— Не ожидал встретить вас здесь, Петр Сергеевич, — спокойно говорит отец.

— Взаимно, товарищ полковник.

Они начинают обмениваться дежурными фразами.

Я почти не слушаю. Смотрю на девчонку. Она тоже смотрит на меня.

Щеки у нее краснеют еще сильней: не то от злости, не то от неловкости. Пакеты она зачем-то прячет за спину, как будто я собираюсь их отобрать. Смешно. Я вообще не собирался на нее смотреть. Странная.

И в какой-то момент в голове вдруг щелкает.

Я уже видел это лицо. Точно видел. Только где?

Глаза знакомые. Рот… тоже.

Я пытаюсь вспомнить, но картинка не складывается. Морщу лоб. Нет. Это чушь. Бред какой-то!

Это просто потому, что ее сегодня слишком много. Сначала столовая. Потом аудитория.
Теперь еще и здесь. Да ее лицо просто примелькалось.

Савельева будто чувствует мой настрой, инстинктивно делает шаг ближе к Захарову. Почти прячется за его спину. Да твою же мать, конечно, за спиной взрослого мужика всегда безопаснее.

Особенно если этот мужик замначальника академии.

И отец замечает ее маневр.

Накладочка вышла, дорогуша, ты попала, — ухмыляюсь про себя.

— Петр Сергеевич, — говорит отец спокойно, — а кто это у вас там за спиной скрывается?

Захаров чуть оборачивается.

— А, товарищ полковник, это курсант Савельева. Владислава.

Он кладет ладонь ей на плечо, словно представляет официально.

— Дочь моего погибшего товарища. Я ходатайствовал за нее при поступлении.

— Товарищ полковник, — внезапно громко произносит Савельева, выпрямляясь по стойке смирно.

Она реально, какая-то припадочная, — мелькает в голове.

Но на первый план выползает мысль поинтереснее. Вот значит как.

Дочь погибшего товарища.

Я чуть приподнимаю бровь.

Интересно. То есть в академию она попала не потому, что гений, а просто потому, что нужный человек вовремя сказал нужное слово. Все как обычно. Связи. Даже у таких замухрышек, оказывается, есть нужные люди.

Мне становится почти смешно.

Отец переводит на нее холодный взгляд. Медленно, оценивающе, как будто перед ним не курсант, а какой-то документ на проверке. Я этот взгляд знаю, так отец смотрит на курсантов, которые уже мысленно вылетели из академии, но еще об этом не знают.

— Надеюсь, подполковник, — произносит он ровно, — вы объяснили девушке, что в нашу академию недостаточно просто поступить.

Савельева, замирает, я это вижу. Бедняжка, — усмехаюсь про себя, — какая же ты идиотка, что вообще сунулась в академию.

— Она должна будет доказать, что достойна у нас проходить обучение, — отец делает выразительную паузу. — И быть благодарной человеку, который за нее поручился.

Я вижу, как меняется ее лицо. Щеки бледнеют, но она не опускает глаза. Пальцы сжимаются на ручках пакета.

— Так точно, товарищ полковник, — снова звучит ее голос, от которого каждый нерв напрягается в ухе. Неприятная она. Слишком… Правильная что ли. И нелепая.

И жалости она совсем не вызывает. А скорее наоборот…

Отец прав. Вот так и надо ставить на место таких как она. Именно так и нужно разговаривать с такими выскочками. Иначе они быстро начинают думать, что если они бедные и несчастные, чем-то обделенные, мир должен крутиться вокруг них.

Мои хорошие! Спасибо всем за добрые слова! ♥
Я читаю ваши комментарии и понимаю, что допустила ошибку. Фамилия Савельева, пишется через "а", значит дальше будет через "а". Спасибо♥

5.2

— Я рад, что вы это осознаете. Кстати, Демид… — отец вдруг переводит взгляд на меня. — Присмотри за курсантом Савельевой.

У меня внутри все холодеет. Что?!

— Чтобы ее никто не обижал, пока я в заслуженном отпуске. Владислава, да?

Новенькая коротко кивает. И меня почему-то начинает бесить выражение ее лица. Спокойная. Холодная. Будто для нее это вообще в порядке вещей, будто так и должно быть. Словно я у нее уже в штате личных нянек числюсь. В пальцах неприятно зудит.

— У нее есть командир, который за ней присмотрит, — отвечаю быстрее, чем успеваю подумать.

Отец даже не смотрит на меня.

— Демид.

И только потом переводит взгляд. Спокойный. Тяжелый.

— Это не просьба. Я сказал: присмотри, чтобы между курсантами не возникало недоразумений.

Тон ровный, но я его знаю. Спорить бесполезно.

— Товарищ полковник, в этом нет необходимости, — спокойно вмешивается Захаров. — Влада девочка ответственная. Самостоятельная. Она справится.

Я бы, наверное, даже поблагодарил его мысленно за эту попытку, но я слишком хорошо знаю своего старика. И вижу, как в его глазах появляется знакомый холодный огонек.

— Петр Сергеевич, не стоит переживать, — отвечает отец почти дружелюбно. — Демиду это не составит труда. Да и мне будет спокойнее.

Он делает паузу:

— Вы же знаете, какие сейчас курсанты. Жесткие. Особенно к тем, кто появляется в группе позже остальных.

Его взгляд медленно скользит между мной и новенькой.

— А вы, как я понимаю, уже успели познакомиться?

Я чувствую этот взгляд на себе. Цепкий. Проверяющий. Новенькая стоит рядом, будто воды в рот набрала. Серьезно? Так и будешь молчать? Идиотка. Хоть бы слово сказала.

— Да, было дело, — пожимаю плечами. — В столовой она… неловко оступилась. И растянулась на плитке.

Я уже понимаю, что отец все равно узнает. Лучше сказать самому.

— Влада? — тут же поворачивается к ней Захаров. — Почему ты ничего не сказала? С тобой все в порядке? Не ушиблась?

Новенькая опускает взгляд. Щеки у нее снова краснеют. Я замечаю, как она чуть сводит колени, будто пытается спрятать ссадины. Они едва заметны, но теперь, когда присматриваешься, их видно.

— Все хорошо, Петр Сергеевич, — тихо отвечает она.

Интересно. А что это с голосом? Только что орала на весь торговый центр “товарищ полковник”, а сейчас голос еле слышно. Значит, задело, то что сказал… Но получается раз Захаров слышит это только сейчас, она не побежала ему жаловаться.

Отмечаю это машинально.

— Ничего страшного, — говорит отец спокойно. — Бывает. Все мы люди.

Он смотрит на нее так, как будто оценивает новобранца перед строем.

— Курсант Савельева, ты меня услышала?

Она поднимает голову.

— Если у тебя возникнут проблемы, обращайся к Демиду. Он поможет.

— Да, товарищ полковник, — тихо отвечает она.

И снова опускает глаза. Меня это начинает бесить еще сильнее. Выскочка. Сначала устраивает цирк в академии, а теперь строит из себя тихую овечку.

— Ну что ж, Петр Сергеевич, — говорит отец, слегка кивая. — Мы, пожалуй, пойдем. Нам еще подарок нужно выбрать. У нас в субботу годовщина. Двадцать лет в браке. Маленький юбилей.

Мужчины обмениваются короткими улыбками.

Я их почти не слушаю. Смотрю на новенькую. А она по-прежнему стоит рядом с Захаровым и будто старается раствориться в воздухе. Втянулась вся. И кажется еще тоньше стала.

Подними глаза. Давай, — сверлю ее взглядом. — Я должен увидеть, о чем ты сейчас думаешь.

Но она упрямо смотрит куда-то в сторону. Будто меня здесь вообще нет. Будто ей плевать.

Мужчины жмут друг другу руки. Я на автомате повторяю жест отца с Захаровым.

Отец уже делает шаг в сторону, когда новенькая наконец поднимает голову.

Всего на секунду наши взгляды сталкиваются. И в ее глазах нет ни благодарности, ни страха. Только злость и… раздражение.

Интересно…

Она тут же отворачивается, будто этого взгляда вообще не было.

Я усмехаюсь.

— Поздравляю, — тихо говорю, когда прохожу мимо и специально цепляю ее плечом.

Она смотрит на меня.

— С чем?

На мгновение склоняюсь к ней, и произношу так, чтобы услышала только она:

— Теперь ты моя головная боль.

5.3

Она дергается. Ускоряет шаг, чтобы догнать Захарова, который ушел немного вперед. Мы расходимся с ней в противоположные стороны. И я больше о ней не думаю. Погружась в себя.

— Демид. Ты меня вообще слушаешь?

Голос отца возвращает меня в реальность. Я перевожу взгляд с витрины на него. Он держит в руках какую-то коробку, рассматривает ее так внимательно, будто от этого зависит судьба государства.

— Угу, — бросаю лениво.

— Я спросил, как тебе этот вариант.

Я смотрю на коробку. Часы. Естественно, дорогие. У отца все либо дорогое, либо очень дорогое.

— Нормально, — пожимаю плечами. — Бери.

Он медленно поднимает на меня взгляд. Тяжелый.

— Нормально? Это все, что ты можешь сказать?

Я вздыхаю.

— Пап, мы выбираем подарок маме, а не самолет покупаем. Ей понравится. Она любит такие штуки.

Отец молчит пару секунд, потом кладет коробку обратно на витрину.

— Иногда мне кажется, что тебе вообще все равно, что происходит вокруг.

Я усмехаюсь.

— Иногда?

Он смотрит так, что продавщица рядом сразу делает шаг назад.

— Демид, — спокойно говорит он. — Я понимаю, что тебе не нравится академия. Но это не повод вести себя как подросток.

— А я и есть подросток, если что, именно таким ты меня выставляешь, — говорю с сарказмом.

— Нет. Ты курсант.

Я отвожу взгляд. Вот именно. Курсант. Слово, которое я ненавижу.

Если бы все пошло нормально, я сейчас был бы в Лондоне. С Максом. Свобода, нормальная жизнь, университет, люди, которым плевать, кто у тебя отец.

А не эта чертова академия, где половина людей смотрит на тебя как на врага, а вторая половина, как на сына полковника и начальника академии

— Ты должен научиться брать ответственность, — продолжает отец.

— За что? — хмыкаю.

— За себя.

Я молчу. Он смотрит на меня еще секунду, потом берет коробку с часами.

— Упакуйте.

Продавщица оживает, возвращается к стойке. Я поглядываю на нее, она же старательно делает вид, что не слушает нашу с отцом перепалку.

— Конечно, сейчас.

Я отворачиваюсь, смотрю на людей в торговом центре. Шум, разговоры, смех. Нормальная жизнь.

Интересно, сколько еще лет мне сидеть в этой золотой клетке, под названием отцовский контроль.

— И еще одно, — говорит отец, когда мы отходим от кассы.

Я уже знаю этот тон, сейчас будут нравоучения.

— Что?

— Я сказал тебе присматривать за Савельевой не просто так.

Я закатываю глаза, начинается. Опять про нее… Зараза.

— Пап, серьезно? Она не ребенок.

— Я это знаю.

— Тогда зачем?

Он останавливается.

— Потому что я сказал.

Вот и весь разговор. Мы выходим из торгового центра. Водитель уже стоит у машины. Отец садится вперед, я на заднее. Пока машина трогается, я смотрю в окно, и снова в голове всплывает эта новенькая: как она стояла рядом с Захаровым, как смотрела на меня, когда отец сказал ей обращаться ко мне, взгляд прямой без страха, без заискивания просто… злость. Черт знает почему это зацепило. Я дергаю головой.

Да нет. Просто она сегодня слишком часто мелькала перед глазами.

Глава 6

Дом встречает привычной тишиной.

Не той уютной, домашней тишиной, когда кто-то на кухне гремит посудой или из комнаты доносится телевизор, нет... в нашем доме тишина другая: густая, холодная, почти музейная.

Дом большой. Светлый холл. Камень на полу блестит так, что в нем отражаются потолочные светильники. Все на своих местах, ни одной лишней вещи. Дизайнер постарался на славу: дорого, стильно, идеально и абсолютно мертво.

Мы заходим внутрь. Отец проходит дальше, как обычно: уверенно, ровно, будто не домой пришел, а на плац.

Я иду следом. В гостиной горит мягкий свет. Мама сидит на диване, поджав ноги, и листает планшет. На журнальном столике бокал вина и тарелка с фруктами.

Она слышит, что мы вошли, но никак не реагирует.

— Привет, — говорю я.

Она поднимает голову.

— Привет.

Улыбка появляется на ее губах: красивая, аккуратная, как на фотографиях, но в этой улыбке почти никогда нет эмоций. Она просто… есть, на этом все.

Мама всегда выглядит идеально: волосы уложены, легкий макияж, домашний костюм, который стоит как половина моей машины, но при этом полная отстраненность...

— Как прошел день? — спрашивает она, больше из вежливости.

— Нормально, — отец останавливается у кресла, снимает пиджак. — Мы заехали в торговый центр, — говорит он спокойно. — Нужно было посмотреть подарок.

— Уже? — мама чуть поднимает брови.

— Посмотреть, — уточняет он.

Она улыбается шире.

— Ты как всегда все делаешь заранее.

Я хмыкаю про себя. Конечно, полковник Серебряков не любит импровизации. У него даже семейные праздники, наверное, в каком-нибудь планере расписаны.

Я стою рядом, слушаю их разговор вполуха. Со стороны все выглядит почти идеально.

Успешная семья. Большой дом. Спокойный вечер. Но если копнуть глубже, то можно увидеть, что в нашей семье давно уже нет ни любви, ни тепла, ни взаимопонимания. Каждый как будто сам по себе.

— А ты что молчишь? — мама переводит взгляд на меня.

— Думаю, — кидаю на нее взгляд.

— О чем?

— Ни о чем, — знаю, что ей мои откровения не нужны, поэтому смысла сотрясать воздух не вижу.

Мама смотрит еще секунду, потом возвращается к планшету. Вот и весь разговор, так же как с отцом. Я разворачиваюсь и иду к лестнице.

Дом большой, ступени широкие, ковровая дорожка мягко глушит шаги.

— Демид.

Голос отца останавливает меня на середине лестницы. Я оборачиваюсь. Он стоит внизу, руки в карманах, смотрит спокойно.

— Да?

— Сегодня без приключений.

Я усмехаюсь.

— Постараюсь.

Он знает, что это значит, я тоже знаю, что он знает, но говорить вслух мы оба ничего не будем. Это лишнее. Я поднимаюсь на второй этаж и только когда захожу в комнату, из груди вырывается облегченный выдох.

Спальня наполнена хаосом. Сюда вход запрещен всем. Потому что это единственное место в этом доме, где можно хоть немного дышать. Где нет удушающего контроля отца.

Сбрасываю телефон на кровать. Китель на кресло. Подхожу к окну, открываю настежь. Вдыхаю полной грудью. Вечерний воздух прохладный, забирается в легкие, немного отрезвляет голову. Но лишь на секунду, потому как в тишине, словно яркой вспышкой мысль врывается в мозг, рисуя перед глазами, новенькую. Я раздраженно провожу рукой по волосам. Черт ее побери. Да сколько можно. Весь день не дает покоя.

Первый день в академии, а она уже умудрилась засесть в голове.

Закрываю окно, хватаю ключи. Если остаться дома, начну думать еще больше, а этого мне сейчас точно не нужно.

6.2

Через час я уже в нашем кафе. Небольшая точка в центре. Полутемный зал, музыка тихо бубнит где-то под потолком, здесь нас знают, поэтому официанты даже не спрашивают и не встречают у входа, мы всегда занимаем один и тот же стол у окна.

Камиль уже там. Развалился в кресле, как будто это его личная гостиная. Перед ним кола и телефон. Он что-то листает, иногда усмехается себе под нос.

Стас рядом. Закинул ноги на соседний стул и залип в телефоне.

А вот Камила… Камила на взводе. Она сидит напротив них и что-то яростно рассказывает, размахивая руками так, будто сейчас реально взлетит.

Я подхожу к столу. Стас первым поднимает голову, замечая меня.

— О, папин сынок явился.

— Скучали? — бросаю, отодвигая стул.

— Нет, — спокойно отвечает Камиль. — Но стало веселее.

Я падаю в кресло, откидываюсь назад.

— Ну что, у кого какие новости? Где остальные? — обвожу взглядом нашу маленькую, но очень “дружную” компанию.

— Завтра пятница. Еву родители на дачу утащили, она не придет. А Эля попозже подъедет, — отвечает Камила.

И тут же добавляет, прищурившись:

— А ты сегодня без своей “правильной”?

— Как видишь, без, — хмыкаю. — А ты, смотрю, с мешком эмоций. Что случилось?

Я и так понимаю, куда сейчас повернет разговор. Камила замолкает на секунду, смотрит на меня, потом вспыхивает:

— Ты серьезно?! Ты сейчас специально решил меня подъебать?

Я только улыбаюсь. Отвечать не спешу. Камилу подогревать не надо, она и так на взводе.

— Да успокойся уже со своей новенькой, Кэм. Сколько можно? — лениво бросает Камиль, даже не отрываясь от телефона.

— Столько, сколько нужно, — зло отвечает Камила.

И тут же переводит взгляд на меня.

— А ты чего молчишь? Там молчал, здесь тоже. Ничего не хочешь сказать? Или в благородного заделался? Как твоя Женечка?

— Камила, ну скукотища, — тянет Камиль, наконец поднимая глаза. — Ну вот скажи честно: чем тебе эта новенькая так жизнь испортила?

Он лениво улыбается.

— Хочешь, иди сюда. Я тебя поцелую, и все пройдет.

В глазах у него задорный огонек. Между ними до сих пор что-то есть. Только оба делают вид, что это уже давно не их проблема. Камила тут же огрызается.

— Пошел ты в задницу, Камиль, понял?!

Он только ухмыляется.

— Ты кабель. Никогда тебе этого не прощу! И целоваться с тобой, это вообще себя не уважать, — она делает паузу, потом добавляет с ядом: — Не знаю, какая дура на тебя поведется, но поверь, завидовать ей я точно не буду. Потому что такого, как ты, шлюху, еще поискать нужно.

Камиль медленно поднимает бровь.

— Ой-ой-ой. Сколько комплиментов. Вроде праздника нет, а меня так хвалят.

Камила демонстративно отворачивается от него и поворачивается ко мне.

Полностью.

— Слушай, Серебряков, ты же у нас всезнающий. Может объяснишь, кто эта выскочка?

Я смотрю на нее спокойно. Она не останавливается.

— И почему о ней так печется Захаров? Ты вообще в курсе, что он лично за ней заехал после учебы? На служебной машине. Прямо к академии, — фыркает. — И эта… прыгнула туда, как будто так и должно быть.

— Откуда мне знать? — пожимаю плечами. — Да и если честно… не особо интересно.

Твою мать. Я из дома свалил, чтобы не думать об этой новенькой. А выходит, здесь мне про нее еще мозг выносить будут. Я резко отталкиваюсь от кресла.

— Ладно, пойду возьму себе что-нибудь.

— Бро, и мне энергетик захвати! — кричит Камиль. — И, может, чикен какой-нибудь. Жрать вдруг захотелось.

Он уже лезет в карман за карточкой. Я даже не оборачиваюсь.

— Сам сходи.

— Ну ты и мудак, — доносится мне в спину.

Я только ухмыляюсь. Придурок. Камиль догоняет меня уже почти у барной стойки.

— Слушай, надо как-то Камилу скинуть. Она надолго?

— А ты что, не в настроении сегодня? — усмехается он.

— С отцом закусился. Все как обычно.

Я опираюсь локтями о стойку.

— Блять, хочется нормально посидеть, а Камила только мозг выносит.

Камиль кивает.

— Да не обращай внимания. Она нам со Стасом весь вечер про эту Савельеву мозг сверлит, — усмехается. — Я, конечно, не знаю, что у них там произошло… но девчонке реально не повезло.

Он делает паузу и добавляет:

— Камила ее сожрет, — говорит Камиль, опираясь плечом о барную стойку.

Я хмыкаю.

— Хочешь мою версию?

Он косится на меня. Я на секунду вспоминаю, как новенькая стояла перед отцом. Подбородок задран. Глаза прямые. Ни шагу назад.

— Камила подавится, — говорю спокойно. — Но я бы посмотрел на это представление.

Камиль усмехается.

— Даже так?

Я пожимаю плечами.

— Камиле давно пора зубки об кого-нибудь поломать. Слишком она зарвалась.

Камиль медленно поворачивает голову в мою сторону. Прищуривается.

— Ах ты жучара… — тянет он. — Что-то знаешь и молчишь?

— Отвали, сказал. Ничего я не знаю. Нахрена мне что-то знать? Че ты привязался?

— Ребята, с заказом определились? — бармен вклинивается в разговор, упирается ладонями в стойку.

— Да. Энергетик и чикен, — кивает Камиль. Потом ухмыляется и добавляет: — И молочный коктейль клубничный.

Я поворачиваю голову.

— Пошел ты к черту. Понял? — тут же отнекивается Камиль, а меня пробирает на смех. — Да, беру коктейль для Камилы. Может она заткнется и свалит. А может ей надавит на… ну сам понимаешь… и она опять свалит. Эти сварливые девки только настроение портят.

— Тут с тобой согласен полностью, — хмыкаю. — Мне колу, картошку фри и бургер.

— Хорошо. Минут пятнадцать и принесем, — кидает бармен, уже записывая заказ.

Мы с Камилем разворачиваемся и идем обратно к столу. Камила и Стас сидят молча. Видно, что обсуждали что-то между собой, но как только мы подходим, сразу замолкают.

Камила откидывается на спинку стула и смотрит на нас.

— Слушайте… — тянет она, будто между делом. — А если правда… эта девчонка любовница Захарова?

Глава 7

— Влада, ты молодец. Встреча с Серебряковым, конечно, неожиданная, но даже на пользу, — Петр Сергеевич не смотрит на меня, уткнувшись в телефон. — Я, конечно, не вездесущ, поэтому если вдруг возникнут какие-то неурядицы с одногруппниками, ты не стесняйся и обращайся к Демиду. Он, конечно, парень заносчивый, но справедливый. В обиду не даст.

После этих слов я уже почти не слушаю Захарова, потому что понимаю: он вообще не в курсе, что творится в академии и кто такой на самом деле Серебряков-младший.

Справедливый.

Господи, да это последнее слово, которое к нему можно прилепить.

Мысли тут же уносят меня обратно, в академию, в самое начало дня. И от одних только воспоминаний по коже бегут мерзкие мурашки. Нет. Нужно сделать все, чтобы отсюда выбраться. Перевестись. Я приложу к этому максимум усилий. В конце концов, никто не имеет права держать меня там, где я не хочу быть.

— Вот и приехали. Пойдем. Я провожу тебя до квартиры, поздороваюсь с Леной и поеду дальше. На собрание опаздывать нельзя, а то выговор получу.

Петр Сергеевич выбирается из машины раньше, чем водитель успевает открыть дверь. Я выскальзываю следом.

— Так, ты несешь пакеты, я форму.

Мы молча поднимаемся на лифте на восьмой этаж.

Еще перед началом учебы Петр Сергеевич предлагал мне пожить у них подольше, пока не освоюсь, но я сразу отказалась. Сказала, что не хочу никого стеснять и в ближайшие выходные переберусь в общежитие. На пару дней он все равно сумел меня уговорить.

Стоит Захарову открыть входную дверь, как навстречу нам уже спешит Елена Николаевна.

— Петя, привет. Что так долго? — она легко обнимает мужа, а потом переводит взгляд на меня и, конечно, почти сразу цепляется за пакеты в моих руках.

— Влада, здравствуй, — голос у нее становится заметно суше, без той мягкости, что была утром.

— Здравствуйте, Елена Николаевна, — я ставлю пакеты на пол и начинаю снимать туфли.

Елена Николаевна красивая. Очень.

Жгучая брюнетка, высокая, с длинными прямыми волосами. Фигура такая, что хоть сейчас на обложку и это при том, что у нее двое взрослых сыновей. Конечно, без бьюти-индустрии тут не обошлось, но сделано все так, что не придерешься. Губы, брови, кожа, все дорого, аккуратно, без перебора и одевается она всегда так, что любой мужик шею свернет. Не вульгарно, нет. Просто умеет подать себя.

Одним словом, будь я мужиком, я бы тоже, наверное, залипла.

— Ну что вы встали у порога? Проходите, — Елена Николаевна отходит в сторону, пропуская нас в квартиру, но сама не спешит идти следом.

Я успеваю сделать всего несколько шагов, когда слышу за спиной ее тихий голос. С ноткой плохо скрытого раздражения.

— Петь, ты серьезно? Рендез-Войс? Ты ей там что-то покупал?

У меня аж кровь в жилах будто останавливается. Черт. Ну Петр Сергеевич… Я же говорила, что не надо ничего мне покупать. Вот теперь Елена Николаевна точно будет смотреть на меня косо.

— Лена, прекрати, — так же тихо, но жестко отвечает Захаров. — Это всего лишь несколько вещей. Ты сама знаешь, какие люди учатся в академии. И как они будут смотреть сначала на Владу, а потом уже на меня, — он замолкает, я уже скрылась за углом, но голоса все равно могу различить. — Так что успокойся. И вообще, тебе чего-то не хватает? У тебя есть карта. Сходи, порадуй себя.

Даже с такого расстояния я слышу, как у нее клацнули зубы. Я быстро ухожу дальше по коридору и почти влетаю в дверь своей временной комнаты. Закрываю ее за собой, приваливаюсь спиной.

Черт. Черт. Ну как так вышло вообще?

Не дай бог Елена Николаевна сейчас тоже додумается до того же, до чего и Камила. Хотя я все-таки надеюсь, что у взрослой женщины мозги не настолько отбитые, как у этих малолеток.

Но легче мне от этой мысли все равно не становится. Я отлипаю от двери. Ноги ватные. Сцена в коридоре бьет по нервам так, что внутри все дрожит. Мне дико неприятно от того, что я услышала.

Нет. Покупки от Петра Сергеевича я не приму. Не хочу, чтобы Елена Николаевна смотрела на меня так, будто я становлюсь еще одной статьей расходов в их семье. Сейчас Захаров уедет, и я попрошу ее съездить в бутик и вернуть вещи, сославшись на то, что они мне не подошли.

Я не успеваю до конца продумать, как именно это провернуть, как вдруг дверь распахивается без стука, и в комнату вваливается Лева.

— Влада…

Он замирает на пороге. Рослый, плечи широкие, руки сильные, волосы как всегда чуть взъерошенные, будто он только что пробежался по ним пятерней. В руках у него моя форма и пакеты.

— Ты что, все оставила в коридоре? Мама сказала тебе занести.

Он смотрит на меня своими щенячьими глазами так открыто, что я невольно расслабляюсь. Этот мальчишка мне нравится. Он добрый. И чем-то очень напоминает Захарова. Только в нем пока нет этой взрослой жесткости.

— Спасибо, Лева. Петр Сергеевич уехал? — подхожу к нему и забираю форму.

— Да. Может покажешь? Форма такая же, как у других?

И не дожидаясь ответа, он уже сдергивает чехол. Я даже рот открыть не успеваю.

— Красотища, — заключает он с таким видом, будто ему правда важно. — Ну вот, а то утром ты выглядела так, как будто тебя из музея восковых фигур забрали.

Он смеется тихо, по-доброму, без яда, без желания уколоть, и я не могу на него ни рассердиться, ни обидеться. Только улыбаюсь в ответ.

— Вот тут ты прав. И, кстати, почти то же самое я сегодня уже слышала в академии.

— Эй, серьезно? — у него в ту же секунду меняется лицо. — Тебе правда такое сказали?

Веселье слетает с него моментально. В глазах появляется жесткость. Не взрослая еще, сырая, мальчишеская, но настоящая, как будто это не меня задели, а его.

— Кто это сказал? — губы сжимаются в тонкую линию. На лице такая злость, что я даже теряюсь на секунду.

— Лев, да расслабься. Ничего страшного, — я легко касаюсь его плеча и тут же отдергиваю руку, когда чувствую под пальцами напряженные мышцы. А мальчишка-то, оказывается, не такой уж и мелкий. Уже подкачался.

7.2

У Елены Николаевны моментально меняется лицо.

— Я перезвоню, — коротко бросает она в трубку и кладет телефон на стол.

Смотрит на меня. Взгляд цепкий, пронизывающий.

— Влада. Дверь закрой. И сядь. Давай поговорим.

Меня внутри штормит так, что пальцы сводит. После того, что я только что услышала, мне вообще не хочется ни секунды находиться с ней в одном помещении.

Как же можно так ошибаться в людях? Я ведь правда думала, что она ко мне если не тепло, то хотя бы нормально относится.

— Мне нечего вам сказать, Елена Николаевна.

— А кто тебе сказал, что говорить будешь ты? — обрывает она. — Я сказала: закрой дверь и сядь.

Голос становится жестче. Ни капли той вежливой мягкости, с которой она разговаривает со мной при муже. И я вдруг понимаю, что сейчас мы обе без масок: она не притворяется, и я тоже не буду.

Я закрываю дверь. Подхожу к столу. Сажусь на край стула. Спина прямая, как на разборе у командира. Только сейчас нет ни формы ни устава, только чужая кухня и я, которой хочется провалиться сквозь пол.

Елена Николаевна не садится сразу. Она стоит, опираясь ладонями о столешницу, но потом все-таки медленно опускается напротив.

— Насчет этих покупок, — кивает она на пакеты. — Петя тебе это купил. Значит, это твое. Ни в какой магазин мы ничего возвращать не будем. Это раз.

Я молчу.

— Второе. То, что ты сейчас услышала, это разговор между взрослыми . Подслушивать, вообще-то, некрасиво.

— Это вышло случайно, — вставляю я, прежде чем успеваю подумать, надо ли вообще оправдываться.

— Неважно, — перебивает она сразу. — Раз услышала, значит услышала. Теперь слушай дальше и не перебивай меня.

Взгляд у нее цепкий. Жесткий. Смотрит так, будто прощупывает, где я дрогну.

— Я не хочу, чтобы Петя носился с тобой как с хрустальной вазой. Вот этого не будет. Ты не маленькая. У тебя есть бабушка. Ты вполне взрослая девочка и можешь сама о себе позаботиться. Да, он чувствует себя должным перед твоим отцом. Да, он из-за этого влез в твою жизнь больше, чем следовало бы, но моя семья мне важнее.

Последние слова она проговаривает особенно четко, наверное делает так, чтобы я услышала и до меня дошел ее посыл. И я услышала его, еще с первых слов.

— Я вас поняла, Елена Николаевна, — отвечаю спокойно, хотя внутри все горит. — Можете не переживать. Я учту все ваши пожелания. И постараюсь как можно реже попадаться Петру Сергеевичу на глаза.

У нее дергается уголок рта. Не нравится мой тон, но спорить с этим она не стала.

— Вот и хорошо, — кивает она. — И по поводу переезда. Не нужно делать резких движений. Ты переедешь, как и договаривались, на выходных.

Она делает короткую паузу.

— Но, думаю, ты и сама понимаешь, что пока здесь -это временное решение. Привыкать к этому дому не стоит.

Вот оно что, говорит вроде вежливо, но эти слова бьют в самое сердце. Было честнее если бы она сказала в лоб, что я здесь нежеланный гость. Я сглатываю.

— Именно так и будет.

— Если Петя вдруг снова предложит тебе здесь остаться, ты благоразумно откажешься.

— Да.

— Отлично.

Елена Николаевна откидывается на спинку стула, будто вопрос решен. Будто она поставила галочку.

— Если это все, я пойду, — произношу я.

— Иди, — кивает она. Потом уже в спину добавляет: — Ужин в восемь. Петя к этому времени будет дома.

Говорит так повседневно, словно пять минут назад она не говорила обо мне с подругой так, будто я навязалась к ним в дом и теперь вцепилась в ее мужа. Я встаю. Молча выхожу из кухни, закрываю за собой дверь. И только оказывшись в коридоре одна, позволяю себе вдохнуть.

Грудь сдавило так, что воздух заходит урывками, будто на меня навалили что-то тяжелое и забыли снять. Я дохожу до комнаты на автомате, захлопываю дверь и приваливаюсь к ней спиной. Руки мелко дрожат. Мне так противно внутри. Я сжимаю пальцы в кулаки. Разжимаю. Снова сжимаю. Не реветь. Только не реветь.

Из-за кого? Из-за этой женщины? Из-за чужого дома? Из-за того, что я опять оказалась лишней? Нет.

Я отталкиваюсь от двери, подхожу к кровати, срываю с себя одежду почти зло. Пиджак, юбка, блузка: все летит на стул. Натягиваю спортивные штаны, майку и худи поверх. Запускаю пальцы в волосы, зачесывая их назад, а потом подхожу к зеркалу: лицо бледное, глаза потемнели, и в целом вид у меня такой, будто я не день в академии провела, а неделю без сна отработала на плацу.

— Да уж, — шепчу сама себе.

Голос звучит чужим, сдавленным. Я сажусь на край кровати. Пытаюсь выровнять дыхание. Но ничего не получается.

Перед глазами снова кухня. Пакеты. Телефон на столе. "Он посадит себе на шею эту девку". "Привыкать к этому дому не стоит". Меня тошнит от этой мысли.

Еще тошнит от жалости к себе, от того, что я сильно переживаю чужое недовольство, от того, что меня в чужом доме заставляют чувствую себя предметом, который принесли, поставили и теперь не знают, куда деть. И самое смешное в том, что я этого не просила. этого не хотела.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

— Влада? — слышу приглушенный голос Левы из-за двери. Только его не хватало. Я провожу ладонями по лицу и уже хочу сказать, что я занята, и что я не хочу никого видеть, как дверь приоткрывается и он заглядывает в комнату.

— Ты чего хотел? — спрашиваю у него.

Парень смотрит на меня так внимательно, что мне становится неуютно от его взгляда.

— Ничего. Вот, — в руках у него мой пакет. — Ты забыла, — протягивает он.

Лева заходит в комнату, прикрывает за собой дверь. Уже переоделся в спортивные штаны и серую футболку. Волосы растрепаны, будто он только что валялся на кровати, а потом резко сорвался сюда.

Я беру пакет молча. Он не уходит. Просто стоит и смотрит. И чем дольше смотрит, тем сильнее мне хочется отвернуться, потому что мне кажется, Лев зашел сюда не только ради пакета.

— Лев… — начинаю я.

— Пойдем поедим мороженое, — говорит он тихо.

7.3

Я замираю.

Лева как раз выходит из кафе с двумя стаканчиками мороженого в руках и тоже замечает Серебрякова. Смотрит сначала на машину, потом на меня. Лицо у него вмиг становится серьезным.

Демид стоит, опершись рукой о открытую дверь, и смотрит на меня так, будто уже заранее знает: я либо сяду сейчас сама, либо он устроит представление прямо здесь.

А я слишком устала для еще одной сцены. Если начну сейчас упираться, он вцепится. Начнет давить. При Леве. При людях. И от одной мысли об этом мне уже хочется провалиться сквозь землю. Я быстро перевожу взгляд на Леву. Он делает шаг ко мне.

— Влада…

— Все нормально, — говорю раньше, чем он успевает открыть рот. — Я сейчас вернусь.

— Я с тобой пойду, — тут же отвечает он.

— Не надо.

— Влада.

— Лев, — перебиваю уже жестче. — Все нормально. Подожди здесь.

Он смотрит таким взглядом, как будто я несу полную чушь. Не верит моим словам, и это видно по тому, как он сжимает пальцы на стаканчиках. Да я и сама себе особо не верю, но выбора нет. Я иду в сторону машины Серебрякова. Он обходит машину, открывает мне дверь.

— Прошу, — язвит в тот момент когда я оказываюсь рядом.

Я не смотрю на него сажусь на пассажирское сиденье. Демид захлопывает за мной дверь, обходит капот и устраивается за рулем.

В салоне прохладно. Пахнет кожей, чем-то терпким мужским и мятной жвачкой.

Он не спешит начинать разговор. Несколько секунд просто сидит, глядя перед собой.

Потом поворачивает голову ко мне.

— Ну что, Савельева, — тянет с мерзкой ленцой. — Быстро ты освоилась.

Я молчу.

— Сначала под ногами у меня крутилась целый день. Потом у Захарова под боком оказалась. Перед отцом моим засветилась. Теперь уже с Левой разгуливаешь, — усмехается. — Ты такая многогранная, аж страшно становится. Всю местную элиту переплюнешь.

У меня внутри медленно поднимается густая, тяжелая злость. Перевожу взгляд на него.

— Отсюда у меня вопрос, Савельева, — продолжает он, чуть склоняя голову. — Кто ты такая вообще?

Я не отвожу от него глаза. Смотрю прямо, в лоб.

— Серебряков, ты сейчас перегибаешь палку, — цежу сквозь зубы. — Ты для чего меня позвал? Оскорбить? Если да, то у тебя не получится. Для меня такие как ты, — делаю акцент на последнем слове, — это просто шум, помехи, которые фонят, мешая спокойно жить.

Он коротко хмыкает. В глазах появляется злость.

— Твою мать, Савельева, да ты очень хорошая актриса. На вид тихая, безобидная, а сколько внутри огня и заносчивости. Да и вообще наверное не только это, да? Вон целый день крутишь задницей перед мужиками. Передо мной крутилась, не сработало и решила переключиться на малолетку?

У меня аж в груди все вспыхивает.

— Ты головой где-то приложился?

Он прищуривается, а я уже не могу остановиться.

— Это ты возле меня крутишься целый день. Проходу не даешь. Строишь из себя царька, а по факту: обыкновенное быдло и грубиян.

В машине на секунду повисает такая тишина, что я слышу собственный пульс. Демид медленно подается вперед.

— За словами следи, новенькая.

Теперь его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Он не касается меня, но давит одним присутствием. Смотрит так, будто еще одно слово и просто сомнет.

Из груди вырывается рваный вдох, мне не по себе, но я продолжаю смотреть ему в глаза:

— А то что?