Новогодний экспресс

Новогодний экспресс

Глава 1

Тишина в двухэтажном доме под Москвой не была пустой. Она была густой, осязаемой, как вязкий старый мед. Ее ткали тиканье напольных часов в гостиной, доставшихся еще от родителей Геннадия; шелест переворачиваемых страниц в книге, которую Инна держала в руках, да редкое, осторожное чириканье синичек за окном. Эта тишина была их привычной средой обитания, их коконом, их одновременно и убежищем, и тюрьмой.

Инне было пятьдесят два года. По профессии она была библиотекарем, человеком, чья жизнь всегда была связана с книгами, с тихими историями и чужими судьбами. Но уже пять лет, как она не работала. Пять лет как она стала просто домохозяйкой. Ее мир сузился до стен этого дома, до списка продуктов в холодильнике и до графика уборки. Утро начиналось с кофе, который она пила одна, глядя сквозь панорамные окна на заснеженный сад. День — с рутинных дел, которые можно было пересчитать по пальцам одной руки. И все это длилось до шести вечера, до возвращения Геннадия.

Она оторвалась от книги — скучного исторического романа, который не могла прочитать уже неделю — и посмотрела по сторонам. Гостиная, которую они когда-то обставили вместе, выбирая каждый диван и каждую полку, теперь казалась ей сценой из отыгранного спектакля. Мебель была дорогой и качественной, но она стояла на своих местах так давно, что словно приросла к полу. На полках пылились книги, которые Геннадий так и не прочитал, хотя обещал. В углу стояла гитара, на которой он больше не играл. Все было застывшим, как фотография из прошлого.

И в этой застывшей тишине Инна чувствовала себя невидимкой. Она смотрела на свое отражение в темном экране телевизора и видела не себя. Она видела женщину в простом домашнем платье, с усталыми глазами и волосами, собранными в небрежный пучок. Она помнила другой себя. Ту, что двадцать пять лет назад въехала в этот дом с молодым, сильным Геннадием. Тогда дом был полон смеха, музыки, запаха свежевыкрашенных стен и их первых, неловких попыток приготовить ужин вместе. Они танцевали здесь, в гостиной, под старую пластинку The Beatles, и Геннадий, тогда еще не утомленный заводским грохотом, а сильный и ловкий, кружил ее так, что у нее кружилась голова.

Где все это делось? Куда девался этот смех? Их любовь не умерла. Инна была в этом уверена. Она просто... уснула. Была замурована под толстым слоем быта, усталости и привычки. Теперь их любовь — это молчание за ужином, одинокий просмотр новостей, редкие, проходные фразы: «Ты поел?», «Устала?». Она любила его, но скучала. Острая скука сжимала ее грудь холодной рукой. Ей хотелось, чтобы он снова посмотрел на нее так, как тогда. Чтобы он увидел в ней не просто хозяйку дома, а женщину. Чтобы ее женственность, которую она чувствовала где-то глубоко внутри, погребенная под фартуком и списком дел, наконец-то пробилась наружу.

Вечер опустился на дом, окрашивая снежный сад в серебристо-голубые тона. Открылись двери гаража, и она услышала гудение мотора, въезжающего внутрь старенького «Мондео». Инна вздрогнула — это был сигнал, что ее день одиночества подошел к концу и начался ее вечер ожидания.

Геннадий вошел, хлопнув дверью и принеся с собой морозный воздух и едкий, знакомый запах машинного масла и металлической пыли. Он был крепким, все еще широкоплечим мужчиной, но годы работы на заводе наложили свой отпечаток. Его спина немного согнулась, а на лице залегли глубокие морщины усталости. Геннадий был руководителем технического отдела и не гнушался помогать своим подчиненным в починке сложного оборудования. Он молча снял ботинки, повесил тяжелую рабочую куртку на вешалку и, не говоря ни слова, прошел в гостиную. Мужчина рухнул в свое любимое кресло, с которым почти не расставался, и тяжело выдохнул.

Ужин был их ежедневным, молчаливым ритуалом. Инна принесла тарелки с борщом и жареной картошкой. Они ели, и единственными звуками были стук ложек о фарфор и хруст хлеба.

— На крыше в сарае опять течет, — вдруг сказал Геннадий, уставившись в свою тарелку.

— Знаю, — ответила Инна.

— Завтра вызову мастера.

— Картошку надо бы купить. Та, что в магазине, какая-то водянистая.

— Куплю по пути с работы.

Их разговор был похож на перекличку двух дозорных, проверяющих, все ли в порядке на их маленьком, уединенном посту. Они говорили о картошке и крыше, потому что говорить о чем-то другом было страшно. Страшно признаться, что между ними выросла стена, даже не стена, а прозрачная, но непробиваемая перегородка. Любовь была, она была по-прежнему фундаментом их дома, но она была скрыта под слоем этой усталой, бытовой рутинной пыли была больше похожа на привычку.

Именно в этот момент, когда тишина стала особенно гнетущей, зазвонил телефон. Звонок был издалека, из другого мира — из Новосибирска, где жила их дочь Леночка.

Геннадий взял трубку, поставил звонок на громкую связь, и в гостиной тут же раздался веселый, бодрый голос дочери.

— Мам, пап, привет! Как у вас дела?

— Нормально, Леночка, — ответила Инна, пытаясь придать своему голосу столько же радости. — А ты как? Внучок наш как?

Петя, их трехлетний внук, был их главной гордостью и единственным источником настоящих, живых эмоций.

— Все отлично! — щебетала Лена. — Петя уже почти здоров, только немного кашляет. Вот поэтому мы с Петей к вам, к сожалению, в гости не сможем прилететь. Боюсь, в дороге снова простынет. Сами понимаете...

В груди Инны что-то холодно ухнуло. Новогодний праздник без них. Она уже предвидела это. Два старика в большом пустом доме, напротив телевизора.

— Но у меня к вам огромная просьба! — продолжила Лена, не давая им погрузиться в уныние. — Огромная! У меня тут подруга из института, Валерия, попросила. Ну, та, что вышла, за Васиного одногруппника. В общем, пара молодая, Кирилл и Лера. Они решили в Москву на Новый год приехать, а с жильем беда — все номера забронированы, а что свободно, так цены космос. Я им и сказала, что у вас дом большой, у вас есть гостевая. Они хорошие, адекватные ребята. Они не обременят вас, честное слово. Лера — педагог, Кирилл — психолог, даже фитнесом занимается. Вы их поселите, а? Ну пожалуйста, мам, пап!