Новогодний соблазн для босса

Глава 1

Григорий

Двадцать восьмое декабря. Самое пыточное время года. Каждый раз, глядя в окно своего кабинета на двадцать восьмом этаже, я ловил себя на мысли, что ненавижу этот город. Не всегда. Раньше, когда она была жива, он сверкал для меня миллионами огней возможностей. Теперь это была просто гигантская, бездушная электросхема, подсвеченная идиотской предновогодней мишурой. Каждый витринный Дед Мороз, каждая гирлянда на чужом балконе - все это было мелким, назойливым уколом в незаживающую рану.

Я налил виски в тяжелый хрустальный стакан. Без льда. Мне был нужен не вкус, а действие - тяжелый, надежный удар по нервной системе, чтобы приглушить внутреннюю сирену, завывавшую в висках с наступлением декабря. Три года. Иногда казалось, что все случилось вчера. Я все еще просыпался ночью, протягивая руку к ее стороне кровати, и встречал лишь холодную простыню. А иногда ощущал, будто прожил без нее целую вечность. Вечность, состоящую из одинаковых, серых, безрадостных дней.

Тишина в кабинете была абсолютной, звукоизоляция поглощала даже гул лифтов. Я ценил эту тишину. Она была моим единственным спутником, и я предпочитал ее любой компании. Она, в отличие от людей, не предавала. Не требовала. Не ждала ничего, кроме моего молчаливого согласия просто существовать в ней.

В дверь постучали. Легко, настойчиво, ритмично. Знакомый, отточенный стук.

-Войди, Элеонора, - бросил я, не оборачиваясь. Я узнавал ее походку, по стуку каблуков, даже по тому, как скрипела дверь, когда она ее открывала.

Она вошла, словно впорхнула, наполнив стерильное пространство запахом холодного, дорогого парфюма с нотками замороженных цветов и чего-то металлического. Как она сама.

-Григорий, нельзя впадать в зимнюю спячку, особенно когда весь город на взводе! - ее голос, отлаженный и уверенный, разрезал тишину. - Завтра корпоратив. Ты должен быть там. Не можешь пропустить.

- Я работаю, - я отхлебнул виски, приветствуя знакомый жгучий след в горле. Любая физическая боль была желанным отвлечением от душевной. - Или ты не видишь разложенных отчетов?

- Вижу, что ты методично превращаешь свой желудок в химическую лабораторию по переработке этанола. И это, прости, не лучшая бизнес-стратегия. Ты - лицо компании. Основатель. Люди ждут, что ты появишься, скажешь пару напутственных слов. Это важно для морального духа команды.

- А мой моральный дух? - спросил я, наконец поворачивая к ней кресло. - Его кто-то учитывает?

Элеонора стояла, идеальная, в своем строгом костюме цвета вороненой стали. Ее взгляд, прямой и безжалостный, не дрогнул.

-Нет, - ответила она без тени сомнения или сочувствия. - Ты - скала, Григорий. Фундамент. Скалы не имеют морального духа. Они просто есть. И все о них разбивается. В том числе и чужие ожидания. Твоя задача - быть несокрушимым. Даже если это иллюзия.

Я усмехнулся. Сухая, беззвучная усмешка. Она, как всегда, была права. Я и был этой чертовой скалой. С того самого дня, как перестало биться ее сердце. С того утра, когда я проснулся от тишины в доме и понял, что больше не слышу ее прерывистого, хриплого дыхания из соседней комнаты. Она умирала долго, мучительно, почти два года, и каждый день уносил с собой по кусочку меня, по обломку от той скалы, которой я когда-то был.

Годовщина ее смерти была весной. Но самый ад начинался сейчас, в канун Нового года. Именно три года назад нам в последний раз сказали: «Готовьтесь. Дней десять, не больше». Они ошиблись. Она, моя боевая, сильная Ирина, продержалась до середины марта, цепляясь за жизнь с таким отчаянием, что у меня до сих пор сжималось сердце. Каждый день я молил Богу, которого не существовало, забрать ее боль, забрать ее, лишь бы это кончилось. А когда это случилось, я понял, что молился о собственном конце.

Я резко повернулся обратно к окну, сжимая стакан так, что хрусталь угрожающе хрустнул.

-Я не могу, Лео. Смотреть на дежурные улыбки, на эти глупые, наигранные надежды… На то, как все строят планы на будущее, как будто оно у них есть.

- Оно есть, Григорий. У них. И твоя задача - быть частью этого будущего для них. Хотя бы на сорок минут. Покажи, что скала все еще на месте, что компания твердо стоит на ногах. Иначе поползут сплетни. О твоем состоянии. О стабильности. Ты же не хочешь, чтобы паника среди топ-менеджеров ударила по акциям? Чтобы наши инвесторы занервничали?

Я зажмурился, чувствуя, как накатывает знакомая волна усталости. Она была права. Всегда права. Бизнес, который я строил когда-то для нас, для нашего будущего, превратился в хрупкий механизм, полностью зависящий от моего имиджа. Малейшая трещина - и все рухнет. Я был скалой. И скала не имеет права давать трещины. Даже если внутри - выжженная, мертвая пустота.

- Хорошо, - я сдался, выдохнув это слово вместе с остатками сил. - Сорок минут. Ровно. Ни секундой больше.

- Отлично! - я услышал, как в ее голосе прорвалось искреннее, почти человеческое облегчение. - Я позаботилась о программе. Будет фуршет, награждение лучших сотрудников, ну и… небольшой сюрприз. Для поднятия настроения команды. Я заказала Снегурочку!

Снегурочка. Мерзкая, пошлая пародия на что-то чистое, зимнее, детское. На то, что было навсегда отравлено для меня болью палаты, запахом лекарств, тиканьем часов в ночи и безмолвными криками отчаяния, которые я давил в себе, держа ее за руку.

- Превосходно, - пробормотал я. - Ты что, надеешься, что я воспользуюсь гирляндой вместо галстука, если станет невмоготу?

- Нет, - ее голос снова стал жестким, деловым. - Я надеюсь, что ты хотя бы на сорок минут перестанешь смотреть в прошлое и взглянешь на настоящее. В нем все еще есть жизнь, Григорий. Как бы ты ни старался этого не замечать. Я договорилась. Твое присутствие - обязательно. Хотя бы на сорок минут.

Она развернулась и вышла так же стремительно, как и появилась. Дверь закрылась с тихим щелчком, и я снова остался в одиночестве. Давящем, всепоглощающем. Я медленно допил виски и снова налил. Рука предательски дрожала. «Посмотреть на жизнь». Какая жизнь? Моя жизнь остановилась три года назад. Все, что было после - просто инерция, автоматические действия. Дни, похожие один на другой, как гробы в колумбарии. Работа, которая когда-то была смыслом, делом всей жизни, теперь была лишь способом не сойти с ума, заполнить чем-то пустоту между утром и вечером. Дом, огромный и роскошный, в котором я боялся оставаться, потому что в его идеальной, вылизанной до стерильности тишине я слышал эхо. Эхо ее смеха на кухне. Эхо ее шагов по паркету. Эхо ее последнего, хриплого вздоха, который я услышал, сидя рядом и держа ее уже холоднеющую руку.

Глава 2

Галина

Морозец пощипывал щеки, а я, как дура, улыбалась прохожим и еще крепче прижимала к груди подарочный пакет. Внутри лежал дорогущий кашемировый свитер цвета эспрессо. Тот самый, на который Артем как-то обронил: «Смотри, какой классный». Я месяц откладывала с продуктов, копила на эту бессмысленную, по сути, вещь. Но сейчас, за два дня до Нового года, мне казалось, что это - тот самый волшебный плед, который укутает наш выхолощенный быт, вернет хоть каплю тепла.

Мы не ссорились. Мы тихо загибались. Как тот фикус на кухне, который я забыла полить, и он медленно, день за днем, сбрасывал листья, пока не остался голый, одеревеневший стебель. Стебель нашего брака. Восемь лет. Последние два - после третьего проваленного ЭКО - мы жили в режиме хрупкого перемирия. Разговаривали мало, спали врозь - я из-за гормонов то плакала, то впадала в истерику, а он говорил, что я «своими нервами добью его окончательно». Секс стал редким, неловким ритуалом, больше похожим на медицинскую процедуру. Но я цеплялась. Цеплялась за него, за эту квартиру, за призрачную надежду, что вот-вот, вот еще одна попытка, и все наладится. Родится ребенок, и Артем снова посмотрит на меня так, как раньше - с восторгом и желанием.

Я зашла в его офисное здание, помахала знакомой охране. Вадим, седой дядька, грустно улыбнулся мне в ответ.

- К муженьку с сюрпризом? - кивнул он.

- С сюрпризом, - бодро ответила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мне почему-то было страшно.

Лифт поднимался на его этаж беззвучно. Я вышла в пустой, вылизанный до блеска коридор. В приемной никого не было - секретарша Марина, видимо, уже ушла. Я прошла к его кабинету, мои балетки неслышно ступали по мягкому ковру. Дверь была приоткрыта. Странно. Он всегда запирался, говорил, что не может работать, когда кто-то может ворваться. И тут я услышала. Смех. Женский. Высокий, серебристый, настоящий. Не тот придушенный смешок, что я себе позволяла в последнее время. А потом - его смех. Глубокий, расслабленный. Таким он смеялся, когда мы только познакомились, когда все было просто и я была для него - самой желанной. Ледяная игла вошла мне прямо в сердце. Рука сама потянулась к ручке, толкнула дверь. И мир разлетелся на осколки.

Он сидел на своем роскошном кожаном диване, откинувшись назад. Рубашка расстегнута, волосы растрепаны. А на нем, прямо на нем, устроилась молодая, стройная девушка. Из маркетинга, кажется. Лена? Алена? Я всегда путала их, этих куколок на шпильках. Ее юбка была задрана так, что видно было бежевые кружевные трусики. Его рука лежала у нее на голой бедру, ее пальцы в это время заплетались в его волосах. Они не сразу заметили меня. Продолжали смотреть друг на друга, дышать друг другом.

- Артем… - выдохнула я. Моего голоса почти не было слышно.

Они резко обернулись. Девушка - нет, стерва - вскрикнула и сползла с него. Ее лицо пылало румянцем, но в глазах читалось не столько смущение, сколько раздражение от того, что ее прервали. Артем медленно, с театральным спокойствием, поднялся с дивана. Он не стал застегивать рубашку. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы. По моему старому, расползающемуся пальто, по растянутой кофте, по лицу без макияжа и волосам, собранным в небрежный хвост.

- Галя, - произнес он ровно. - А ты что здесь делаешь?

От его тона меня бросило в жар. Я стояла на пороге, сжимая в руках этот дурацкий пакет, и чувствовала себя нелепым, жирным пятном на безупречном интерьере его жизни.

- Я… я принесла тебе… - я попыталась поднять пакет, но рука не слушалась.

- Уходи, Алена, - не глядя на девушку, бросил Артем.

Та, нахохлившись, поправила юбку и, бросив на меня злобный взгляд, выскользнула из кабинета, щелкая каблуками. Дверь закрылась. Мы остались одни. Воздух был густым и тяжелым, пахло ее духами - сладкими, цветочными, и его одеколоном.

- Ну? - он сложил руки на груди. - И что это было? Внезапная проверка? Недоверие?

У меня перехватило дыхание. Это был он, мой муж, только что застуканный с любовницей в своем же кабинете, и он вел себя так, будто это я вломилась к нему с обыском.

- Ты… Ты изменяешь мне? - наконец выдавила я, и голос мой прозвучал как скрип ржавой двери.

Артем громко рассмеялся. Неприятно, резко.

-О, Боже! Какая проницательность! Наконец-то дошло! Поздравляю с открытием, Шерлок. Хотя, - его взгляд снова, медленно, с насмешкой, прошелся по моей фигуре. - На Шерлока ты не тянешь. Разве что на доктора Ватсона. Толстую версию.

Каждое слово было похоже на удар хлыстом. Я почувствовала, как по ногам разливается ледяная слабость, и прислонилась к косяку, чтобы не упасть.

- Когда? - прошептала я. - Как давно это… это продолжается?

- Когда ты стала мне противна? - переспросил он, притворно задумавшись. - Давно, Галя. Очень. Может, когда на нашу последнюю годовщину ты заказала торт и сожрала его в одиночку за вечер, заливая слезами. Или когда окончательно перестала краситься и следить за собой, превратившись в… это, - он сделал жест рукой в мою сторону. - Хотя нет. Все началось раньше. Когда ты вообще перестала стараться. Перестала быть женщиной. А что ты хотела? - его глаза, холодные, как стекло, скользнули по моим бедрам, животу, груди. - Посмотри на себя. На эти складки… Эти растяжки… Эти полные ноги в этих убогих балетках. Ты думала, мужчина может хотеть ЭТО? После работы, уставший, мечтает прижаться к такому?

Его слова вонзались в самое нутро, резали, рвали на куски. Я чувствовала себя обнаженной, выставленной на позор. И самым ужасным было то, что в его словах была горькая правда. Я видела свое отражение в зеркалах. Я знала, во что превратили меня гормоны, стресс и бесконечные надежды, сменяющиеся отчаянием.

- Но… Я же… ЭКО, - задохнулась я, и слезы, наконец, хлынули из глаз, горячие и беспомощные. - Гормоны… Врачи говорили…

- Это не оправдание, - отрезал он, качая головой, будто жалкое, непонятливое существо. - Алена, между прочим, ходит в зал пять раз в неделю. В свои двадцать пять она выглядит на восемнадцать. А ты? Тебе тридцать два, Галина, а смотришься на все пятьдесят! У нее тело, как у гимнастки. А у тебя? - он снова, с брезгливым любопытством, окинул меня взглядом. - Складки, целлюлит, обвисшая грудь… Я не могу, понимаешь? Физически не могу заставить себя прикоснуться к тебе.

Глава 3

Григорий

Тридцать первое декабря. Я проснулся от того, что в щель между шторами ударил луч зимнего солнца, ослепительно яркий и беспощадный. Он выхватывал из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе, и контуры мебели, казавшиеся чужими и ненужными. Как и все в этом доме. Сознание вернулось ко мне с привычной, тошнотворной волной. Не просто пробуждение. Возвращение. Возвращение в реальность, где ее нет. Где сегодня вечером корпоратив. Где нужно надевать маску и изображать жизнь.

Я заставил себя встать с кровати. Холодный паркет обжег босые ступни. Я не спал в нашей спальне с тех пор, как ее не стало. Эта комната, гостевая, была моей кельей - минималистичной, безликой, без намека на личные вещи. Так было проще. Меньше напоминаний. На тумбочке лежала единственная книга, которую я не мог заставить себя открыть, - сборник стихов, подаренный ею в прошлом году. Корешок был обращен к стене, словно упрек.

В душе я стоял под ледяными струями, пока кожа не покрылась мурашками, а тело не затряслось от холода. Физический дискомфорт был желанной альтернативой душевному. Я смотрел на запотевшее стекло и видел смутные очертания своего отражения - высокого, широкоплечего мужчины с пустым взглядом. Скала. Так меня называла Элеонора. Иногда мне казалось, что я не скала, а айсберг: небольшая, видимая часть - бизнес, власть, контроль, а под водой - гигантская глыба замерзшей, невысказанной боли. Боль, которая кристаллизовалась где-то в районе солнечного сплетения и отзывалась тупым гулом при каждом неверном движении мысли.

За завтраком я в очередной раз отодвинул тарелку с идеальным омлетом. Выпил черный кофе. Горечь была единственным вкусом, который я еще различал. Зазвонил телефон. Я знал, кто это.

-Григорий, доброе утро. - Голос Элеоноры был бодрым, как у диктора новостей. - Напоминаю, сегодня в семь вечера. Ты готов к своему выходу?

- Я не актер, Эля. Я приду, посижу и уйду.

- Отлично. Но для «посижу» тебе нужен соответствующий вид. И правильный настрой. Ты помнишь про наш маленький сюрприз?

Снегурочка. Это слово повисло в воздухе, вызывая раздражение. Глупая, пошлая затея.

- Помню. И до сих пор считаю это идиотизмом.

- Это - элемент шоу, Григорий. Людям нужно отвлечься. И тебе, если честно, тоже. Она приедет в семь тридцать. Молодая, симпатичная девушка. Постарайся не смотреть на нее, как на вражеского шпиона.

Молодая, симпатичная девушка. Фраза вызвала во мне лишь горькую усмешку. Что я мог ей дать? Что мог взять? Мое желание умерло вместе с Ириной. Оно было такой же частью нашей любви, как и все остальное, и я хоронил его с почестями, положив в ту же могилу. Мысль о том, чтобы смотреть на полуобнаженное тело незнакомки, вызывала не возбуждение, а стыд. Измену.

- Я не буду смотреть на нее вообще, - буркнул я.

- Будь проще, Григорий. Всего один танец. Улыбнись. Это всего лишь игра.

Игра. Пока она произносила эти слова, мой взгляд упал на маленькую фарфоровую балерину на каминной полке. Ее подарила Ирина. «Чтобы ты помнил, что в жизни есть место не только работе, но и легкости». Я резко отвернулся, но образ хрупкой танцовщицы, застывшей в вечном пируэте, пронзил меня насквозь, вызвав такую острую боль, что я на мгновение задержал дыхание. Легкость. Она умела ее дарить, как умела дышать. А я так и не научился принимать.

- Ладно, - сдался я, чувствуя, как накатывает знакомая усталость от этого разговора. - Снегурочка так Снегурочка. Буду сидеть и делать вид, что мне интересно.

- Вот и славно. До вечера.

Я положил трубку. Тишина снова сгустилась вокруг, давящая и безмолвная. Я подошел к окну. Москва лежала внизу, подернутая зимней дымкой. Где-то там были люди, которые сегодня вечером будут праздновать, радоваться, целоваться под бой курантов. А я буду сидеть среди них с каменным лицом, терпя присутствие какой-то девушки в костюме Снегурочки. Этот город, сияющий миллионами огней, казался мне гигантской сценой, где каждый играл свою роль, а я забыл не только текст, но и смысл пьесы.

И вдруг, совершенно неожиданно для себя, я поймал себя на мысли: а кто она? Эта самая Снегурочка? Почему она этим занимается? Неужели ей это нравится? Или… или ее, как и меня, что-то загоняет в эту роль? Может, за ее улыбкой тоже скрывается своя боль? Может, она так же, как и я, стоит за кулисами чужого праздника, чувствуя себя живым призраком, обязанным изображать веселье, пока внутри все замирает от одиночества и тоски по чему-то настоящему, что было безвозвратно утрачено?

Мысль была странной, несвойственной мне. Я давно перестал интересоваться внутренним миром людей. Они были функциями, ресурсами, партнерами, конкурентами. Но не живыми душами. Я повторил про себя ее слова, слова Ирины, которые она говорила, когда я слишком уходил в работу: «Смотри глубже, Гриша. В каждом человеке есть история». Возможно, эта Снегурочка - просто еще одна история. Еще одна загубленная жизнь. Как моя. И, возможно, вглядевшись в ее лицо, я увижу не навязчивый атрибут корпоратива, а такого же потерянного человека, и это странным образом поможет мне вынести этот вечер. Не как начальник, обязанный присутствовать, а как наблюдатель, что хоть на йоту, но роднит его с остальным человечеством.

Я медленно подошел к гардеробной. Мой взгляд скользнул по ряду белых сорочек, но рука потянулась к темно-бордовой кашемировой водолазке. Не такая уж большая уступка. Потом к пиджаку - не черному, а темно-серому, почти графитовому. Еще одна маленькая уступка. Каждое из этих решений казалось микроскопическим бунтом против того образа, в который я заключил себя добровольно, - образа монолита, не подверженного слабостям. Но сегодня монолит дал трещину, и сквозь нее сочился тусклый, но упрямый свет любопытства.

Я одевался медленно, будто готовясь не к празднику, а к ритуалу. К экзамену на прочность. Сорок минут. Я выдержу. Я представлял, как буду сидеть в углу, отгороженный от всеобщего веселья невидимой стеной, а она будет порхать между столиками, разбрасывая направо и налево свои улыбки и колкости, и наши взгляды будут встречаться, два одиноких острова в бурлящем океане притворного ликования.

Глава 4

Галина

Я не помнила, как добралась до дома Кати. Вернее, не до дома, а до ее «апартаментов» - так она называла свою однушку в новостройке на окраине. В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который пробивались его слова. «Жирная версия Ватсона». «Складки, целлюлит, обвисшая грудь». «Ты думала, мужчина может хотеть ЭТО?»

Я билась в истерике в лифте, зажимая ладонью рот, чтобы не выть на весь подъезд. Когда дверь открылась, я почти выпала на площадку и, шатаясь, постучала в знакомую дверь.

Катя открыла почти сразу, будто ждала. На ней был короткий шелковый халат, из-под которого виднелись кружевные трусики. В руке она держала бокал с шампанским. Ее лицо, уставшее, но красивое, сначала озарилось удивлением, а потом мгновенно потемнело.

- Боже мой, Галя! Что случилось?

Она втянула меня внутрь. Я, не в силах вымолвить ни слова, просто рухнула на пол в прихожей, обхватив голову руками. Рыдания снова вырвались наружу, судорожные, разрывающие.

- Он… Он… - я захлебывалась слезами и словами. - С ней! В кабинете! На диване!

Катя не стала ничего спрашивать. Она помогла мне подняться, довела до дивана в гостиной, налила в стакан воды и сунула мне в руки. Ее пальцы были холодными.

- Пей. Мелкими глотками. И дыши. Говори, когда сможешь.

Я пила воду, давилась ею, но постепенно дыхание выравнивалось. И я рассказала. Все. Каждое унизительное слово, каждый брезгливый взгляд. Про Алену с ее гимнастическим телом. Про то, как он назвал меня старухой. Про развод. Про «отступные» в виде нашей же квартиры.

Катя слушала молча, ее лицо становилось все жестче, а в глазах загорались знакомые мне холодные огоньки. Катя была из тех, кого жизнь била не раз, и она научилась бить в ответ. Бывшая танцовщица, а теперь… она называла себя «менеджером по особым поручениям». Я знала, что она организует девушек для богатых клиентов. Знакомила, договаривалась, брала свой процент. Для меня она всегда была просто Катей - подругой, которая в трудную минуту могла приютить, накормить и сказать горькую праву в лицо.

Когда я закончила, она медленно поднялась, подошла к мини-бару и налила мне в стакан коньяку вместо воды.

-Выпей. Трясти перестанет.

Я послушно сделала глоток. Алкоголь обжег, и стало чуть легче.

- Ну что, Галочка, - Катя села напротив, запахнув халат. - Поздравляю. Ты только что избавилась от говна в человеческом обличье. Хороший подарок себе на Новый год сделала.

- Какой подарок? - я смотрела на нее мокрыми, опухшими глазами. - У меня ничего нет! Ни жилья, ни работы нормальной, ни денег. Кредиты за эти дурацкие ЭКО! Куда я денусь? Что мне делать?

Голос снова сорвался на истерику. Паника, холодная и липкая, сжимала горло.

- Делать? - Катя улыбнулась своей колючей, безрадостной улыбкой. - Жить, дура. Начинать с начала. А для начала - заработать денег. Быстро и много.

- Как?! - выдохнула я. - Копирайтинг? Я с него через месяц с голоду помру!

- Я тебе про копирайтинг и не предлагаю, - Катя отхлебнула шампанского. - У меня есть для тебя вариант. Один заказ. Щедрый. Очень.

Я смотрела на нее, не понимая.

- Сегодня вечером, - продолжила она, глядя на меня пристально, - в одном очень дорогом месте нужна Снегурочка. Не аниматор для детей. Стриптиз. Корпоратив для больших шишек.

Слово «стриптиз» повисло в воздухе, как пощечина. Я отшатнулась.

- Ты с ума сошла? Я? Стриптиз? - я замахала руками, будто отгоняя саму эту мысль. - Катя, ты же видишь, на кого я похожа? Я не Алена! Меня там осмеют! Мне же… мне же будет стыдно!

- Стыдно? - Катя фыркнула. - А когда твой муженек трахал ту куклу на своем диване, ему было стыдно? Когда он тебя, свою жену, унижал последними словами, ему было стыдно? Нет, детка. В этом мире стыд - роскошь для тех, у кого все есть. У тебя ничего нет. Значит, и стыдиться нечего. Только выживать.

Ее слова били точно в цель. Я чувствовала себя оголенным нервом.

- Но я не могу… Я не умею…

- Никто не рождается с этим умением. Надень костюм, улыбайся и двигайся. Сними лифчик - сбрось сарафан - останешься в трусах и лифе. Все. Танец на пять минут. А заплатят тебе, как за месяц твоего сидения за компьютером.

Она назвала сумму. У меня перехватило дыхание. Этого хватило бы, чтобы выплатить несколько платежей по кредиту. Чтобы взять паузу и не думать о завтрашнем дне.

- Кто… кто эти люди? - прошептала я.

- Бизнесмены. Топ-менеджеры. Все при деньгах, все приличные. Никто тебя пальцем не тронет. Это не подворотня. Это высокооплачиваемое шоу. И образ Снегурочки - он немного… снимает напряжение. Все же как бы понарошку.

Я сидела, сжимая в руках стакан, и смотрела в стену. Перед глазами стояло лицо Артема. Его брезгливая усмешка. «Сделай одолжение - начни, наконец, следить за собой». А потом - его же слова: «Жирная версия Ватсона».

Ненависть поднялась во мне внезапной, едкой волной. Ненависть к нему. К себе. Ко всей этой жизни, которая завела меня в тупик.

- А если… если я не понравлюсь? Если, будут смеяться? - спросила я, и в голосе моем слышалась детская обида.

Катя внимательно посмотрела на меня. Ее взгляд стал чуть мягче.

- Галя, послушай меня. Мужикам, особенно уставшим от этих тощих моделей, иногда нужно что-то… настоящее. Теплое. Ты не тощая. Ты - женщина. С формами. С грудью, за которую не стыдно, с бедрами, за которые приятно подержаться. Не все это ценят, но те, кто ценят - платят дорого. Поверь мне.

Ее слова были похожи на спасательный круг, брошенный тонущему. Они противоречили всему, что я слышала от Артема. Может быть, он врал? Может быть, он просто искал оправдание своей подлости?

Я закрыла глаза. Я представляла его с Аленой. Их смех. Их тела. А потом я представляла себя - униженную, брошенную, нищую. Отчаяние оказалось сильнее страха. Сильнее стыда. Я открыла глаза и посмотрела на Катю.

- Хорошо, - выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. - Я согласна.

Глава 5

Григорий

«Бриллиантовый» зал гудел, как гигантский улей. Грохот бессмысленной музыки бил по барабанным перепонкам, низкий бас отдавался в груди неприятной вибрацией. Воздух был спертым и густым - смесь дорогого парфюма, сигарного дыма, запаха горячего фуршета и чего-то еще, животного, первобытного - пота и возбуждения. Этот праздник был тщательно срежиссированным действом, где каждая улыбка, каждый смех имели свой тайминг и громкость, прописанные в невидимом сценарии, от которого меня тошнило. Я сидел за главным столом на небольшом возвышении, словно на троне, которого не желал. Передо мной стоял бокал с коньяком. Я не пил его. Я смотрел на темно-янтарную жидкость, в которой отражались блики хрустальной люстры, и чувствовал, как меня медленно съедает изнутри чувство глубочайшей, всепоглощающей фальши. Каждый смех, долетавший до меня, каждый звон бокалов был напоминанием о пропасти, лежавшей между мной и этим миром показного веселья.

Элеонора, сиявшая в своем строгом, но безупречно сидящем платье, произнесла вступительную речь. Голос ее лился плавно и уверенно, сыпля корпоративными штампами о «команде-семье», «новых вершинах» и «вперед, к победам». Я кивал, изредка поднимая бокал в ответ на обращенные ко мне тосты. Моя улыбка была вырезана из дерева. Я ловил себя на том, что мысленно повторяю отдельные фразы за ней, как запрограммированный автомат, и от этого осознания становилось еще горше. Вся эта мишура успеха была ничем иным, как дорогой оберткой, скрывающей пустоту, которая разъедала меня изнутри, год за годом, превращая в безжизненный манекен.

Взгляд скользил по залу. Десятки лиц. Мои сотрудники. Одни - амбициозные и голодные, другие - уставшие и поникшие, третьи - уже изрядно выпившие и громко смеющиеся. Все они играли свои роли. Я ловил на себе их взгляды - подобострастные, пытливые, пьяно-благодарные. Ни в одном из них не было искры настоящего, человеческого контакта. Я был для них иконой, идолом, источником благ, но не человеком. Они боялись меня, уважали или хотели использовать, но ни один не видел за этой маской того, кто я есть на самом деле - израненную, истерзанную душу, которая отчаянно ищет покоя. Мне вдруг страстно захотелось крикнуть, сорваться с места и разнести вдребезги всю эту бутафорскую роскошь, чтобы посмотреть, что останется под ней - живая плоть или лишь пыль и прах.

Я поднес бокал к губам и сделал небольшой глоток. Коньяк обжег горло, разлился теплом по желудку, но не принес ни расслабления, ни удовольствия. Он был просто еще одним элементом ритуала. Мысленно я отсчитывал минуты. Прошло двадцать. Осталось двадцать. Потом можно будет уйти в тишину своего кабинета, скинуть эту маску и остаться наедине со своей привычной, почти комфортной тоской. В этом одиночестве не было радости, но была горькая правда, к которой я уже привык, как к хронической болезни. Она не обманывала и не требовала улыбок.

И вот музыка сменилась. Стала более ритмичной, нарочито соблазняющей. Погас верхний свет, и зал погрузился в полумрак, нарушаемый лишь синей и белой подсветкой. Шум голосов стих, сменившись оживленным гулом. Элеонора, сидевшая рядом, обернулась ко мне с многозначительной улыбкой.

-А сейчас, Григорий, наш маленький сюрприз. Наслаждайтесь.

Из-за кулис на центральный подиум вышла она. Снегурочка. Бело-голубой парик. Короткий, переливающийся блестками сарафан, больше похожий на купальник. Уродливые белые сапожки до колен. Стандартный, дешевый образ для подобных шоу. Я внутренне поморщился, готовясь к очередному акту унизительного зрелища, где женщина выставляется напоказ, а толпа пьяных мужчин воспринимает это как должное.

И сначала я почувствовал лишь волну разочарования и легкого отвращения. Вот и все? Очередная пластмассовая кукла, которую привезли для развлечения толпы? Я уже готовился отвести взгляд, углубиться в созерцание своего бокала, как вдруг мой взгляд поймал ее глаза. И все внутри меня перевернулось.

Она была не похожа на тех, кого я видел раньше. Ее движения были не развязными и не соблазняющими, а какими-то… заученными, деревянными. Она шла, держась прямо и неестественно, будто не танцевала, а выполняла тяжелую, унизительную работу. И ее лицо…

Под густым слоем грима, под налепленными блестками было видно абсолютно другое. Ее глаза, огромные и темные, были полны такого немого, животного ужаса, что у меня сжалось сердце. Она смотрела поверх голов, в никуда, и ее натянутая улыбка была похожа на оскал боли. Она была не просто не в своей тарелке. Она была в аду. И она пыталась из него выбраться, выполняя эти жалкие, стыдные для нее движения. Каждый взмах ее руки, каждый поворот головы казались криком о помощи, который никто, кроме меня, не слышал.

Я не мог оторвать от нее взгляда. Внезапно я перестал видеть костюм, парик, блестки. Я видел только ее. Молодую женщину, чья боль была настолько явной, настолько оголенной, что она била через край, затмевая всю пошлость происходящего. В ее глазах я увидел то, что годами видел в зеркале - отчаяние, потерю, стыд за самого себя. Это было словно смотреть на собственное отражение, искаженное гримом и париком, но оттого еще более правдивое и пугающее. В этом зале, полном притворства, только двое из нас были по-настоящему реальны - я и эта переодетая девушка, замурованная в своем кошмаре.

И тогда со мной случилось нечто необъяснимое. Не просто жалость. Не просто сочувствие. Это было что-то гораздо более глубокое и мощное. Почти мистическое узнавание. Я смотрел на нее и видел родственную душу. Другого одинокого, сломленного человека, запертого в своей клетке. И сквозь всю эту боль, сквозь ледяную пелену тоски, которая сковала меня на долгие три года, пробилось что-то теплое, живое и пугающе реальное. Влечение. Острое, физическое, животное влечение. Не к Снегурочке. К ней. К этой женщине за маской. Мне вдруг, с неистовой силой, захотелось прикоснуться к ней. Не как к объекту желания, а как к живому, страдающему существу. Заслонить ее от этих глаз, увести отсюда, спрятать. Мое сердце забилось с непривычной частотой. Ладони стали влажными. Я даже не заметил, как разжал пальцы, и бокал с коньяком чуть не выскользнул у меня из руки. Во мне проснулся не просто мужчина, а защитник, чье единственное желание - оградить эту незнакомку от унижения, в котором я сам был косвенно виновен.

Глава 6

Галина

Ад. Это было единственное слово, способное описать происходящее. Оглушительная музыка, впивающаяся в виски. Ослепляющий луч софита, выхватывающий меня из темноты и выставляющий на всеобщее обозрение. И десятки глаз. Мужских глаз. Они скользили по моим ногам, бедрам, груди, как по товару на полке. Оценивающие, холодные, пьяные.

Я двигалась на автомате, заученные движения, которые мы с Катей за полчаса до выхода повторили раз десять. Улыбка. Улыбайся, Галя. Но губы не слушались, вытягиваясь в жалкую, дрожащую гримасу. Внутри все сжималось в один сплошной, болезненный комок стыда.

«Ты - женщина. С формами. Не все это ценят, но те, кто ценят - платят дорого». Слова Кати звенели в ушах, но здесь, под этими взглядами, они казались насмешкой. Я видела их спутниц - худых, длинноногих, с идеальными масками лиц. А я… я была пухлой Снегурочкой, нелепой и чужой на этом празднике жизни.

Мой взгляд, стеклянный от ужаса, скользил по залу, стараясь ни на ком не задерживаться. И тут я увидела его. Того, кто сидел во главе стола. Высокий, мощный, с лицом, высеченным из гранита. Он не улыбался. Не подпевал. Не хлопал. Он просто смотрел. Но не на мое тело. Он смотрел мне в глаза. Прямо, пристально, почти невидящим взглядом, в котором читалась… что? Не похотливость. Не оценка. Что-то другое. Что-то тяжелое и знакомое.

От его взгляда стало еще страшнее. Я сбилась с ритма, чуть не споткнулась о свой же дурацкий сапог. И в этот миг наш взгляд встретился. По-настоящему. Он длился всего секунду, но в нем промелькнула вечность. В его глазах я увидела нечто, от чего похолодело внутри. Я увидела боль. Такую же глубокую и безысходную, как моя собственная. Это было словно удар током - ослепительное, шокирующее узнавание.

Я резко отвела глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар. Сердце колотилось где-то в горле. Кто он? Почему он смотрит на меня так, будто видит насквозь? Будто знает все мои унижения, всю мою боль?

И тут мир взорвался. Оглушительный, пронзительный вой сирены врезался в музыку и разорвал ее в клочья. Свет погас, остались лишь мигающие красные лампочки, бросающие кровавые блики на искаженные страхом лица. Крики. Грохот. Толпа, бывшая еще минуту назад веселой и развязной, превратилась в стадо испуганных животных, бросившихся к выходу.

Я застыла на месте, парализованная. Пожар? По-настоящему? Сквозь гам я услышала чей-то крик: «Калитка! Выход через служебный вход!» Люди хлынули в другую сторону, увлекая меня за собой. Я, как щепка, попала в этот поток, прижимая к груди свои сапожки - единственное, что связывало меня с этим кошмаром.

И вдруг чья-то сильная рука схватила меня за локоть и резко выдернула из толпы. Я вскрикнула от неожиданности и обернулась. Передо мной был он. Тот самый мужчина. Его лицо в мигающем алом свете казалось суровым и неумолимым.

- За мной, - сказал он. Его голос был низким, властным и не допускающим возражений.

Я попыталась вырваться, но его хватка была как стальная.

-Я не могу… Мне надо… Меня ждут… - залепетала я, не в силах вымолвить связную мысль.

- Вам не заплатят за выступление, - отрезал он, глядя прямо на меня. Его взгляд был ледяным, но в самой его интонации я почувствовала не угрозу, а… странную уверенность. - Я помогу. Идите.

Если меня сейчас найдут, растерянную и перемазанную, в этом идиотском парике… Катя говорила, клиенты очень щепетильны. Им нужен идеальный образ. Мне не заплатят. Мысль о том, что я прошла через весь этот ужас зря, что я останусь ни с чем, оказалась сильнее страха перед незнакомцем. Я кивнула, не в силах выговорить ни слова.

Он развернулся и повел меня по пустынному, мигающему красным светом коридору. Я бежала за ним, спотыкаясь, чувствуя, как подошвы моих сапог липнут к полу. Мы свернули за угол, и он приложил электронный ключ к панели у неприметной двери. Дверь открылась, впустив нас в тишину и полумрак.

Это был кабинет. Огромный, с большим окном, за которым лежала вся освещенная Москва. Здесь не было ни воя сирен, ни криков. Только тихий гул города где-то внизу. Он закрыл дверь, и наступила полная тишина. Я стояла посреди комнаты, дрожа всем телом, все еще сжимая в руках свои сапоги. Он подошел к барной стойке, налил в стакан воды и протянул мне.

- Пейте.

Я взяла стакан дрожащими руками и сделала несколько мелких глотков. Вода была прохладной и свежей. Я почувствовала, как немного прихожу в себя.

- Спасибо, - прошептала я, не решаясь поднять на него глаза.

- Присядьте, - он указал на кожаный диван.

Я послушно опустилась на край, чувствуя себя нелепо в своем коротком сарафане и растрепанном парике. Он сел в кресло напротив, откинулся на спинку и внимательно, без спешки, рассматривал меня. Мне захотелось провалиться сквозь землю.

- Меня зовут Григорий, - наконец сказал он. - Это мой кабинет.

- Галина, - выдохнула я.

- Галина, - повторил он, и мое имя в его устах прозвучало как-то особенно, весомо. - Вы… очень грустная Снегурочка.

От этих слов во мне что-то оборвалось. Вся фальшь, вся броня, которую я так старательно выстраивала, рассыпалась в прах. Губы задрожали, и я, стиснув зубы, попыталась сдержаться. Но не вышло. Тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как по пальцам стекают горячие слезы.

- Мне… мне так стыдно, - выдавила я сквозь рыдания. - Я не должна была… Я не хотела этого…

- Тогда зачем? - его голос был спокоен, без осуждения. Просто вопрос.

И я рассказала. Все. Как застала мужа. Какие слова он говорил. Про Алену с ее идеальным телом. Про долги. Про отчаяние, которое загнало меня в этот костюм. Я говорила, рыдая, срываясь, и он молча слушал. Не перебивая. Не давая советов. Просто слушал.

Когда я закончила, в комнате снова воцарилась тишина. Я сидела, сгорбившись, и вытирала лицо ладонями, размазывая грим и слезы.

- Он - подлец, - тихо, но очень четко произнес Григорий.

Я подняла на него глаза. Он смотрел не на меня, а в окно, на огни города. Его лицо было напряженным.

Глава 7

Григорий

Она сидела на моем диване, съежившись, как птенец, выпавший из гнезда. Слезы медленно высыхали на ее щеках, оставляя дорожки на размазанном гриме. В свете торшера ее лицо казалось хрупким и по-детски беззащитным. Она только что выплеснула свою боль, и теперь в ее глазах стояла пустота, смешанная со стыдом.

Я молчал. Слова ее мужа звенели в моих ушах, вызывая знакомое, едкое чувство ярости. «Жирная версия Ватсона». «Складки, целлюлит». Как можно так говорить с женщиной? С человеком, которого ты когда-то любил? Я смотрел на нее и не видел ничего из того, что описывал этот ничтожный человек. Я видел мягкие, округлые плечи. Пышную грудь, высоко поднятую и упругую, вырывавшуюся из тесного лифа костюма. Плавный изгиб бедер, обещавший нежность и тепло. Она была… настоящей. Женственной. И от этого мое давно уснувшее желание проснулось с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

- Вам… вам, наверное, смешно, - тихо проговорила она, не глядя на меня.

-Нет, - мой голос прозвучал хрипло. - Мне не смешно. Мне… понятно.

Она подняла на меня глаза, удивленные.

-Понятно?

Я встал, подошел к барной стойке и налил себе виски. Рука дрожала. Я сделал большой глоток, чувствуя, как огонь растекается по жилам, придавая смелости.

- Моя жена умерла, - сказал я, глядя в темно-янтарную жидкость в стакане. - Три года назад. Рак. Она угасала медленно, и я мог только смотреть. Держать ее за руку. И молиться, чтобы это поскорее закончилось. А когда закончилось… я остался один. В большом, пустом доме. С работой, которая потеряла смысл.

Я обернулся к ней. Она смотрела на меня, затаив дыхание. В ее глазах не было жалости, которую я так ненавидел. Было понимание. То самое, которого мне так не хватало все эти годы.

- Я не прикасался к женщинам с тех пор, - признался я, и это прозвучало как самое страшное и самое честное признание в моей жизни. - Думал, что не смогу. Что это будет измена. Ее памяти. Самому себе.

Я подошел к дивану и сел рядом с ней, но не близко. Ощущая исходящее от нее тепло.

- А сегодня… когда я увидел вас… - я запнулся, подбирая слова. - Я увидел не Снегурочку. Я увидел боль. Такую же, как моя. И мне… мне захотелось не просто помочь. Мне захотелось прикоснуться. Чтобы заглушить свою. Вашей.

Она не отшатнулась. Не убежала. Она слушала, и ее грудь высоко вздымалась в такт учащенному дыханию.

- Я не знаю, что сейчас делаю, Галина, - прошептал я, глядя в ее темные, полные слез глаза. - Это неправильно. Безумно. Но я не могу иначе.

Я медленно, давая ей время отстраниться, протянул руку и коснулся ее щеки. Кожа была горячей, влажной от слез. Она вздрогнула, но не отпрянула. Ее глаза закрылись, и она бессильно прижалась щекой к моей ладони. Этот простой жест доверия сломал последние преграды.

Я наклонился и прикоснулся губами к ее губам. Сначала легко, почти несмело. Она ответила. Ее губы были мягкими, податливыми, солеными от слез. Потом поцелуй стал глубже, отчаяннее. В нем было не просто желание. В нем была вся наша накопленная боль, все одиночество, вся ярость на несправедливый мир.

Я снял с нее дурацкий парик и отшвырнул в сторону. Ее собственные волосы, темные и слегка вьющиеся, выбились из-под сетки и падали на плечи. Я запустил в них пальцы, и они оказались невероятно мягкими.

- Григорий… - прошептала она, и мое имя на ее устах прозвучало как заклинание.

Я помог ей встать и, не прерывая поцелуя, повел к своему рабочему столу, смахнул на пол бумаги и посадил ее на край. Она сидела, запрокинув голову, а я стоял между ее ног, целуя ее шею, ключицы, срывая с нее этот блестящий сарафан. Под ним оказался простой бежевый лиф, туго сдерживающий ее пышную грудь. Я расстегнул его одним движением, и она выплеснулась в мои ладони. Тяжелая, теплая, идеальная. Я склонился и взял в рот один сосок, потом другой. Она вскрикнула и вцепилась пальцами мне в волосы, прижимая сильнее.

Ее руки дрожали, когда она снимала мою водолазку, потом принялась за ремень. В ее прикосновениях не было искусности, только жадная, отчаянная потребность. Мы были двумя голодными зверями, нашедшими друг друга в пустыне.

Когда мы оказались обнаженными, я на мгновение замер, глядя на нее. При свете торшера ее тело было похоже на картину старых мастеров - мягкие, плавные линии, соблазнительные изгибы, бархатистая кожа. Никаких недостатков. Только женственность. Та самая, что так пугала ее мужа-идиота и что сводила меня с ума.

- Ты прекрасна, - хрипло выдохнул я, и это была единственная правда в ту ночь.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными страха и желания. Я поднял ее на руки - она оказалась удивительно легкой - и перенес на диван. Мы оказались на нем вместе, в сплетении тел, в паутине поцелуев и прикосновений. Мои руки скользили по ее бокам, ощущая упругость, по ее бедрам, лаская их округлость. Каждый ее вздох, каждый стон были для меня откровением. Я забыл, каково это - быть желанным. Забыл, каково это - желать так, чтобы все внутри горело.

Я вошел в нее медленно, давая ей привыкнуть. Она была тесной и влажной. Ее глаза закатились, губы приоткрылись в беззвучном стоне. Я замер, чувствуя, как ее тело обволакивает меня, принимает. Потом она обвила меня ногами, притягивая глубже, и это стало сигналом. Это не был нежный, любовный акт. Это было слияние двух бурь. Двух одиноких ураганов, столкнувшихся в одной точке. Я двигался в ней резко, почти грубо, а она отвечала такой же яростной страстью, впиваясь ногтями мне в спину, прикусывая губу, чтобы не кричать. Мы пытались слиться в одно целое, стереть границы, забыться, уничтожить боль физическим наслаждением. Каждый толчок был вызовом прошлому. Каждый ее стон - отрицанием одиночества.

Я чувствовал, как нарастает напряжение внизу живота. Ее тело сжалось вокруг меня в серии судорожных спазмов, она закричала, запрокинув голову, и ее внутренняя дрожь стала последней каплей. Я с рыком достиг пика, изливая в нее все свое отчаяние, всю накопленную за годы пустоту.