Новый порядок

Глава 1

По каплям созревает зло,

Не в одночасье ослепляет.

И чудотворность верных слов

Оно сперва не ослабляет.

Но неизбежен страшный миг,

Когда сольются капли в массу –

Зловеще искривится мир

В уродливую злую маску,

И тьма окружит палача,

Красней травы на поле битвы.

Ни застонать, ни закричать,

И позабудутся молитвы.

Дхаммапада[1]

Огонь ярости зажжен в моей груди, и он будет гореть до последнего предела преисподней.

Второзаконие (гл. ХХХII)

Часть 1

Vesperum mundi expectans[2]

Пойми же наконец, что в тебе есть божественное, стоящее выше малодушия, страстей и суеты, от которых тебя передергивает, как балаганную куклу.

Марк Аврелий

Глава 1

Алексей Романцев был убит на исходе хмурого ноябрьского дня, в пяти километрах к западу от небольшого горного селения с труднопроизносимым названием Чакшемет. Скупая автоматная очередь на мгновение выхватила из густых сумерек сырые, испещренные клочками сизого мха стены мрачного ущелья и перерезала нить, насильственно связывающую этого человека с давно опостылевшим ему миром. Звонкое эхо долго билось в теснине каменного колодца, пока не осело на рваных зубьях окружавших ущелье скал.

Все произошло слишком быстро и неправильно, чудовищно неправильно.

Когда с лица Романцева сняли плотную повязку, он без особого интереса принялся рассматривать людей, взявших на себя решение всех его проблем. Их было четверо, экипированных в камуфляжную форму армейского образца без знаков различия, вооруженных короткоствольными автоматами. Их намерения были предельно ясны. Он хорошо знал тот жестокий и опасный мир, откуда пришли эти четверо. Еще не так давно от этого знания зависела не только его собственная жизнь, но и жизнь других людей, никогда об этом не подозревавших. Это был особый мир, его обитатели не тратили времени на пустые разговоры. Брань и угрозы – удел слабых. Здесь не посылали черных меток, приговор приводился в исполнение немедленно и обжалованию не подлежал.

Для этого и существуют ликвидаторы – такие, как эти четверо.

У него не было никаких шансов, расстояние до ближайшего к нему боевика составляло пять метров. Он вжался в гладкую отвесную стену и ждал. Ждал собственного конца. Дыхание оставалось ровным, пульс и давление – среднестатистическими, содержание адреналина в крови соответствовало состоянию покоя. В конце концов, во всем этом не было ничего удивительного. Его столько раз пытались убить, что когда нибудь это должно было произойти. Была и еще одна причина, объясняющая его спокойствие, – он сам приговорил себя к смерти.

Он мог бы стоять так целую вечность.

Его мокрое от дождя лицо напоминало гипсовую маску, в глазах читалась откровенная скука. Никаких острых ощущений и переживаний, никаких воспоминаний о мире, в котором он жил, поскольку этот мир отказался от него, и даже самые близкие люди заблаговременно вычеркнули его из списка живых. Он был чужаком, человеком лишним и даже опасным, ибо все, что он делал, представляло смертельную угрозу для самих устоев общества. И тогда он сам отказался от мира, в котором ему не нашлось места, и от Бога, создавшего и благословившего такой мир. Нет, он не боялся смерти. Его душа превратилась в прах и тлен, и эти четверо могли уничтожить лишь пустую оболочку, которая не содержала и капли жизни.

Один из тех, кто стоял ближе к нему, поднес часы к глазам, сделал какой то знак своим людям и медленно стащил с головы черный шерстяной шлем с прорезями для рта и глаз.

Он стоял в расслабленной позе, глядя прямо в глаза приговоренному. На мгновение в пустую оболочку вернулась жизнь, и сквозь гипсовую маску проступило человеческое лицо. Нервная система отреагировала с завидной скоростью, отдав организму серию приказов, но это уже ничего не могло изменить. Боевик довольно кивнул, зафиксировав этим жестом факт возвращения к жизни человека, некогда известного ему под именем Алексея Романцева.

Палач не собирался давать своей жертве ни единого шанса. Он выполнил свою миссию: он сумел, прежде чем убить, заставить этого живого мертвеца вернуться из небытия.

Не прошло и суток, как человек, направивший на Романцева дуло спецствола, нашел свою смерть на дне другого ущелья, среди пылающих обломков армейского джипа, сорвавшегося в пропасть на одном из горных перевалов Северного Кавказа.

Начиная с этого времени оба они не числились ни среди живых, ни среди мертвых.

В сущности, ничего особенного не произошло.

Ничего такого, что могло бы поколебать устои мироздания. Мир продолжал жить по своим писаным и неписаным законам, и какое ему дело до этих двух? Человечество ежедневно хоронит тысячи своих покойников, и ему нет надобности размышлять над причинами смерти каждого из них.

Эти двое - не исключение.

Человечество нелюбопытно.

Напрасно…

*****

Романцев попал на работу в КГБ случайно, ибо началось все со случайной встречи с человеком по имени Карпинский. Существовали тысячи причин, по которым эта встреча могла бы не состояться, и даже когда разговор между ними произошел, это еще ровным счетом ничего не означало. Романцев числился среди той категории людей, которых в ГБ считали если и не опасными, то уж, во всяком случае, не лояльными к существующему строю. Самому же Романцеву и в дурном сне не могло привидеться, что он когда нибудь станет сотрудником ГБ, и, кстати сказать, отнюдь не рядовым сотрудником. Но в любом деле важен результат, а он известен – Романцев прослужил в органах без малого десять лет, с восемьдесят третьего по девяносто второй.

Этот разговор состоялся во второй половине июня, в тот памятный день, когда Романцев защитил дипломную работу по одному из разделов экономической кибернетики. В те времена кибернетика была в фаворе, и на эту сырую рыхлую науку возлагались большие надежды. Истории хорошо известны случаи, когда сильные мира сего пытались с помощью колдовства исправить свои пошатнувшиеся дела.

Глава 2

– Он приходит в себя. Давление 120/70. Пульс 70 ударов в минуту, ровного наполнения. Роговичный рефлекс… Все, он ваш.

– Спасибо, доктор. А теперь оставьте нас.

Романцев быстро возвращался к жизни. Он был вне себя от ярости.

– Достаточно, – пробормотал Романцев. – Я же сказал, достаточно!

Он открыл глаза и некоторое время рассматривал окружающий мир. Этот мир был трехмерным и имел размеры шесть на четыре метра плюс два семьдесят пять высота. Одним словом, это была обычная комната, почти свободная от мебели и к тому же погруженная в полумрак. В этом мире Романцев был не одинок.

За столом напротив сидел человек, как две капли воды смахивавший на одного знакомого, оставшегося где‑то там, в реальной жизни. Мягкий рассеянный свет от бронзовой антикварной лампы придавал ему сходство со скульптурным изображением древнего божества. Чуть правее, из угла комнаты, на Романцева глядели глаза еще одного человека. Этот тип также был ему хорошо знаком. Еще бы, это был он сам. В конце концов он все же понял, что это всего лишь застывший стоп‑кадр на экране телевизора.

Романцев несколько раз сжал и разжал кисти рук, стараясь избавиться от неприятного покалывания в кончиках пальцев. Голова напоминала кувшин с битым стеклом, но с каждым мгновением он чувствовал себя все лучше.

Вскоре эти изменения заметил и сидевший напротив человек. Он наклонился ближе к Романцеву, так, что его лицо полностью осветилось лампой, и тихо произнес:

– Добро пожаловать к нам, Романцев.

– Убирайтесь! – процедил Романцев. – VENIT DIABOLUS![1] Кстати, я выучил латынь.

Он помолчал, вглядываясь в своего двойника, затем перевел взгляд на освещенного лампой человека и взорвался от распиравшей его ярости.

– Убирайтесь! Вы… Я не знаю, кто из вас двоих мне более ненавистен, поэтому убирайтесь оба! Проваливайте или отпустите меня на все четыре стороны! Меня уже тошнит от вас! Слышите, Стоун?! Или как там вас сейчас величают?

– Для покойника вы выглядите неплохо, – сухо отметил сидящий за столом человек. – Продолжайте называть меня Стоуном.

– Проваливайте! – скорее по инерции, рявкнул Романцев, но Стоун упорно не реагировал на его проклятия, предпочитая роль наблюдателя. Офицеры из аналитического отдела ПГУ как‑то в шутку приклеили этому человеку прозвище «Стоун». Как раз тот случай, когда не в бровь, а в глаз. Холодный, бездушный и твердый, как камень. Здоровенная глыба, которая все время норовит встать у тебя на пути.

Романцев бросил взгляд на светящийся циферблат часов.

17.45, 29 ноября.

Его убили двое суток назад. Каково, а?

– Неплохо бы меня похоронить, – буркнул Романцев. – А то как‑то не по‑христиански все это. Можно без церемоний. Я сирота. Ваше присутствие на похоронах необязательно.

Стоун промолчал, только отвел взгляд от лица Романцева и принялся рассматривать его двойника, словно раздумывая, кому из них отдать предпочтение.

– Я покойник, – продолжал, обращаясь к стенам, Романцев. – Стаж небольшой, всего двое суток, но это дело поправимое. Мне нравится быть покойником. Это самое лучшее из всего, что я когда‑либо испытывал. Я надеялся, что это устраивает всех. Я всем надоел: мафии, начальству, коллегам, жене и собственным детям. Когда меня убивали, я был этому только рад. Кстати, почему меня убили? Нет, почему именно он меня убил?

Романцев вполголоса выругался и махнул рукой.

– Ладно, мне наплевать, кто и за что меня убил. Эта история дурно пахнет, но я не собираюсь во всем этом копаться. Меня устраивает такое положение дел.

Романцев тяжело поднялся со стула, опираясь одной рукой на край стола.

– Все было хорошо до того момента, пока я не увидел вас, – он направил на Стоуна указательный палец. – Всех устраивает считать Романцева покойником, только не Стоуна. Вы даже на том свете не хотите оставить меня в покое. Скажите, зачем вам понадобилось высвистывать меня оттуда? Вам известно, что общаться с духами – опасно?

Романцев перевел дыхание и оперся теперь уже на обе руки. Ноги противно дрожали и совсем отказывались ему служить.

– Читали Ветхий завет? – конечно, Стоун все читал и все знает. – Помните, царь Ирод приказал уничтожить всех кудесников и заклинателей духов? Не боитесь, что какой‑нибудь современный Ирод обрушит на вас свой гнев за то, что вы вызвали к жизни дух покойного Романцева? Какого черта вы молчите, Стоун? И уберите это лицо, оно мне противно.

Романцев ткнул в сторону экрана и вернулся на прежнее место. Ноги едва подчинялись ему, но голова почти перестала болеть.

– Пребывание на том свете определенно пошло вам на пользу, – удовлетворенно кивнул Стоун. – К вам вернулось чувство юмора. Последние годы вы слишком мрачно смотрели на мир.

– Это хорошо, что вы говорите обо мне как о покойнике. Продолжайте так и дальше. Не дай Бог вам сказать, что это всего лишь розыгрыш. Не нужно меня разочаровывать. А теперь выключите телевизор и скажите, какого черта вам от меня нужно. Я буду рад любым разъяснениям.

– Вы не будете разочарованы, Романцев, – скупо улыбнулся Стоун. – Можете мне поверить.

«Это правда, – подумал Романцев. – Ты меня никогда не разочаровывал, Стоун–Карпинский. За исключением одного раза. Когда ты стал предателем».

Стоун развернулся в сторону телеэкрана и нажал кнопку пульта.

На экране появилась заставка телекомпании Си‑эн‑эн. Молодой энергичный диктор бодрой скороговоркой принялся излагать последние новости. Обычный набор: конфликты, переговоры и опять конфликты. Романцев бросил вопросительный взгляд в сторону Стоуна, но тот, казалось, был всецело занят просмотром новостей. Короткий пятиминутный выпуск новостей часа подходил к концу, когда слова ведущего заставили Романцева сначала встрепенуться, затем почувствовать сосущую пустоту в желудке. Еще бы! Речь шла о некоем Романцеве.

«В предыдущих выпусках новостей мы уже сообщали о некоторых обстоятельствах гибели заместителя начальника Главного управления по борьбе с организованной преступностью Алексея Романцева. Наш московский корреспондент сообщает новые подробности этой трагедии».

Глава 3

Романцев с трудом держал себя в руках.

Он понимал, что если не будет сдерживать себя, то с ним может случиться припадок еще похлеще тех, которые бывают у эпилептиков.

Без малого шесть лет он ждал этого часа.

Все эти годы он представлял, как бросит в лицо Стоуну все те обвинения, которые тот заслужил сполна. Ему хотелось пробить бронированный панцирь, окружавший со всех сторон Стоуна, прожечь раскаленными словами эту глыбу льда и превратить ее в лужу, в затхлую зловонную лужу.

В своем воображении он сотни раз разговаривал с этим человеком, и всякий раз на ум приходили точные и разящие формулировки многочисленных пунктов обвинения. В мечтах ему удавалось добраться до настоящего Стоуна, увидеть в его глазах страх, чувство вины и раскаяния.

Сейчас перед ним сидел реальный, живой Стоун. Все нужные слова куда‑то исчезли, а из глубины души поднимались мутные волны ярости.

– После путча к власти пришли новые люди, – через силу продолжил Романцев. – Они говорили правильные слова, но в их глазах горела алчность. Новичками их, конечно, трудно назвать, большинство из них – перевертыши, готовые услужить любому режиму. Когда я смотрю на этих людей, мне вспоминаются витрины западных магазинов: «Продается», «Продается со скидкой…», «Продается срочно и недорого…». Я не видел ни одного нашего политика, у которого на лбу отсутствовала бы одна из этих надписей. И даже ни одного с надписью «Продано». Неважно, кем он себя числит, патриотом или демократом, все едино: на лбу горит надпись «Продается…». Вы можете сказать, что не все из них – плохие парни, и не все из плохих парней стали таковыми сразу…

– Я это уже где‑то слышал, – на лице Стоуна читалась откровенная скука. – Переходите к сути обвинения.

– Да, я забыл, с кем разговариваю, – Романцев с иронией посмотрел на Стоуна. – С вами можно обойтись без предисловий. Тогда послушайте, что я вам скажу. Их можно было остановить. Мы обязаны были это сделать, и мы имели все возможности. Большинство чиновников, начиная с районного уровня, можно было смело сажать за решетку. Или, по крайней мере, гнать с работы в три шеи. Действовать следовало быстро и жестко. Подавляющая часть бизнесменов и так называемых хозяйственников по уши погрязла в махинациях. Имелись среди них люди и посерьезнее, их деяния подпадали под статью о государственной измене. Уже тогда было ясно, кто пришел к власти и что это будут за реформы…

– Я просил покороче, – глухо проронил Стоун. – У нас мало времени.

– А мне некуда торопиться, – мрачно улыбнулся Романцев. – Я рад, что хоть на том свете мне удалось‑таки до вас добраться. Послушайте, Стоун, вам не кажется странной одна вещь? Когда человек говорит правду, на него начинают смотреть, как на…

– Как на юродивого, – подсказал Стоун.

– Да, как на юродивого. Все смотрят на него как на шута, а в глазах – скука, скука… Надоела всем эта правда, а почему? Да потому, что… изменить‑то ничего нельзя. Совсем как в прежние времена, не так ли? Есть, правда, небольшое отличие. Тогда таких людей отправляли в психушки или еще куда подальше. Сейчас у нас свобода и демократия, в психушку нельзя, лучше сразу открутить голову. Или подложить в машину взрывчатку…

– Факты, даты, имена, – перебил Стоун. Его глаза продолжали смотреть в сторону. – Когда‑то вы умели точно и сжато выражать свои мысли.

– Оглянитесь по сторонам, Стоун! Какие еще факты вам нужны? Выберитесь наружу из своей скорлупы и внимательно посмотрите на мир. Он изменился. Думаете, в лучшую сторону? Какого черта тогда вам понадобилось ухлопать Романцева и Ураева?

- Скоро выяснится.

- Факты? Вот лишь некоторые из них. Являясь заместителем Крючкова и начальником ПГУ, вы исправно получали информацию о различного рода махинациях, аферах, злоупотреблении властью, коррупции и взяточничестве. Вы имели также исчерпывающую картину нарастания негативных процессов в экономике страны. Информация стекалась как из внутренних, так и из внешних источников. Один только мой отдел дал вам столько компромата, что можно было навсегда избавиться от большей части плохих парней. Помните, Стоун, во время вербовки вы сами говорили, что ГБ – это не только подавление инакомыслия, но в первую очередь орган, ответственный за безопасность граждан и всей страны. Есть и другие органы, занимающиеся этими вещами, но только ГБ располагала к тому времени реальной возможностью предотвратить назревающий кризис. Вы скажете, что к концу девяносто первого КГБ перестал существовать, но возникшие на его месте МБ и АФБ по‑прежнему представляли из себя серьезную силу. В то время вы еще сохраняли полный контроль над госбезопасностью. Кроме того, вы оказывали значительное влияние на все силовые структуры страны и имели возможность прямого вмешательства в ход событий. Ну и что? Что вы предприняли, чтобы обеспечить безопасность государства и его граждан?

Стоун по‑прежнему не проявлял ни малейшего интереса к словам Романцева.

Сам же Романцев все это время пытался справиться с дрожащими руками. У него ничего не получилось, и он наклонился вперед, зажав ладони между колен.

В такой неудобной позе он и продолжал говорить.

– Я понимаю, времена были трудные, новые цели и подходы в политике и экономике, суверенитеты и так далее. Но везде и во все времена, при любом государственном устройстве, при любом строе или режиме, вор остается вором, мошенник – мошенником, преступник – преступником, их отлавливают и безжалостно наказывают. По крайней мере, их пытаются ловить или хотя бы делают вид, что ловят. Вы даже и не пытались этим заняться. Мало того, вы не просто закрывали глаза на творящиеся безобразия, но еще и мешали другим бороться с нарастающей, как снежный ком, преступностью.

– Например, вам? – скользнул по нему отсутствующим взглядом Стоун.

– И мне в том числе. Вы мешали всем, Стоун. Вы повязали всех по ногам и рукам и не позволяли даже пальцем прикоснуться к делам, от которых за версту несло криминалом. Но и этого вам показалось мало. Вы принялись планомерно отсекать все нервные окончания и рецепторы ГБ, по которым шла наверх информация о катастрофе. Факты? Пожалуйста. Осень девяносто первого. По линии моего отдела шел целый поток информации от нашей агентуры на Западе о грандиозных аферах в сфере внешнеэкономической деятельности. Номера счетов в банках, ксерокопии важных документов, видеосъемки, записи переговоров и так далее. Как вы распорядились всем этим добром? Начали сажать преступников? Нет. Вы сдали спецслужбам мою агентурную сеть. Вы выдали американцам имена информаторов, завербованных нами среди персонала банков, налоговых служб, общественных организаций и так далее. Те, в свою очередь, поделились сведениями со своими европейскими друзьями.

Глава 4

– Беда, – глухо отозвался Стоун. – Можете назвать это катастрофой либо подобрать другой синоним. Любое сильное выражение здесь будет к месту.

– А я о чем вам толкую битый час, – буркнул Романцев.

– Нет, это другое, – возразил Стоун. – Совсем другое. Я даже затрудняюсь объяснить, в чем же в действительности состоит наша проблема.

Он склонил голову чуть набок и некоторое время пытливо разглядывал собеседника, словно сомневаясь, сможет ли тот правильно понять его объяснения.

– Представьте себе следующую ситуацию, Романцев. Вы длительное время вынашивали определенную идею, просчитывали все взаимодействующие силы, факторы, условия и так далее, затем воплощаете все это в жизнь, некоторое время пребывая в полной уверенности, что все идет как по маслу, а потом, в самый последний момент, когда, казалось, все трудности уже позади, вмешивается нечто… – Стоун пожевал губами, подбирая подходящее определение, – …так и хочется сказать – сверхъестественное, нечто такое, чего вы не понимаете и не учитывали в своих планах, и… ваша затея проваливается, мало того, вы получаете результат, прямо противоположный тому, что ожидали…

– Довольно путаное разъяснение, но я понял, куда вы клоните. Со мной такое постоянно происходит, – иронично улыбнулся Романцев. – Особенно за годы работы в ГУБОП. Сколько раз уже так было: мы собираем информацию о преступных группах и их ближайших планах, тщательно ее анализируем, затем планируем свои операции – и что? Пшик. Пустышка. Зачастую нам не удается даже добраться до оперативной стадии. Либо на нас давят с огромной силой, либо происходит утечка, и преступники успевают спрятать концы. А если дело доходит до стадии операции, то приходится в первую очередь опасаться своих же коллег, как это было месяц назад в Нижнем.

– Я же говорил, Романцев, это – другое, – укоризненно произнес Стоун. – Я допускаю, что вам уже приходилось сталкиваться с теми вещами, о которых я пытаюсь вам растолковать, но вы не обратили на них внимания. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. В вас накопилось много злости, а она, как известно, плохой помощник, когда требуется точный и взвешенный подход к тем или иным событиям. Я в курсе всех ваших дел, включая последнее, самое нашумевшее. Я внимательно следил за вами все эти годы и не раз оказывал вам услуги, о которых вы даже не подозревали.

– Как, например, в случае с женой и детьми, – подал реплику Романцев.

– Да, и в этом случае, – согласился Стоун. – Если бы не ваш покорный слуга, вернее, если бы не Феликс Ураев, которому я поручил заботиться о безопасности вашей семьи, все могло закончиться большими неприятностями. Угрожали ведь не только вам, но и вашим близким. Но вам, похоже, было на это наплевать.

Черты лица Романцева на какое‑то время исказились гримасой боли, но он сумел удержать себя в руках.

– Я не могу поставить возле жены и детей вооруженную охрану, – мрачно заметил Романцев. – Какое я имею на это право, если не в силах обеспечить безопасность других семей – а именно этим мне и положено заниматься по роду службы? А на то, чтобы воспользоваться услугами Ураева, у меня нет достаточных средств.

– Но вы все же поручили двум своим сотрудникам приглядывать за ними на время вашей последней поездки? То есть вы понимали, что их жизнь находится в опасности.

Увидев, что Романцев нахмурился, Стоун укоризненно покачал головой:

– Ваша жена мне сама позвонила.

– Как ей удалось вас разыскать? – Романцев стал мрачным, как туча. – Я же запретил ей обращаться к Ураеву, а тем более к вам.

– Ей пришлось нарушить ваш запрет, – хмыкнул Стоун. – И произошло это довольно давно, года полтора назад. Она держала это от вас в секрете, оберегая вашу гордость. Вы ведь когда‑то были очень дружны с Ураевым?

– До тех пор, пока он не взялся охранять крестных отцов мафии. Этих долбанных, извините, "банкиров", "нефтяников" и прочих бывших комсомолят и цеховиков. А также их покровителей во власти.

– И здесь не все так просто, – заметил Стоун. – Скоро вы сами во всем разберетесь. Итак, хотите вы этого или нет, но Феликс присматривал за вашей семьей. Последняя поездка была особенно опасна в этом отношении, вы ведь это знали?

Романцев предпочел отмолчаться.

– Ваш старший сын неделями не посещает школу, а младший не может выйти на прогулку в собственный двор. Да, у Феликса обширные связи в преступном мире, и он настоятельно рекомендовал своим подопечным оставить вашу семью в покое. Но влияние Ураева имеет свои границы, и оно не распространяется на множество мелких группировок и банд, на которые частенько обрушивались ваши удары.

– Подопечные Ураева мне не по зубам, – горько улыбнулся Романцев.

– Вот и я о том же говорю, – согласился Стоун. – Это не могло продолжаться вечно. Ваша жена нервничала и опасалась не только за вас, но и за жизнь детей. Феликс также нервничал, эта работа отнимала у него много времени и сил. Он не мог гарантировать стопроцентную безопасность вашей семьи, пока вы сами не подключитесь к решению этой проблемы. В конце концов это всем надоело. Ураев, предварительно переговорив со мной, посоветовал вашей жене сменить на время место жительства. Ну а я помог реализовать эту идею. Сейчас ваша семья в безопасности, за пределами нашей бедной страны, а ваши дети наконец имеют возможность жить полнокровной жизнью.

– Выходит, она меня не бросила? – полувопросительно произнес Романцев.

– Не знаю, – пожал плечами Стоун. – Мне ваша жена ничего об этом не доложила. Она была на грани нервного срыва. Да что там говорить, у нее была настоящая истерика. Нет, не знаю. Она вам не оставила записку?

– Все‑таки она меня бросила.

У Романцева вспыхнуло лицо, когда он вспомнил записку жены, обнаруженную им в пустой квартире, куда он вернулся после бесславной поездки в Нижний.

– Да, она меня бросила…

Он поднял сухие воспаленные глаза и с удивлением посмотрел на Стоуна.

– Спасибо, Стоун. Оказывается, я вас плохо изучил. Вы иногда способны на благородные поступки.

Глава 5

– Здесь вы будете работать.

Романцев, посмотрев по сторонам, неодобрительно покачал головой.

Помещение, в котором они оказались, было почти точной копией комнаты, только что ими покинутой. Стены, покрытые светло‑серым пористым материалом, сливалаются с молочной белизной пола и потолка. Помещение напоминает операционную палату в госпитале, из которой предварительно вынесли все оборудование, а хирургический стол заменили обычным, письменным.

На его черной матовой столешнице размещались четыре стопки разноцветных папок. Рядом стоит кресло, обтянутое белоснежной кожей. В противоположном углу комнаты находится еще один стол, чуть меньших размеров, и два стула из светлого пластика.

Романцев еще раз обвел глазами комнату, но к увиденному при первом осмотре добавить было нечего.

– Я скоро начну страдать клаустрофобией, – пожаловался он сам себе. – Послушайте, Стоун, у вас что, нет средств прилично обставить пару комнат? Мне здесь не нравится. Это помещение смахивает на морг.

– Я готов снять на год номера «люкс» в лучших отелях мира, если это хоть как‑то поможет делу.

Стоун показал рукой на стул, а сам уселся на другой.

– Внимательно смотрите за моей рукой, – попросил он и коснулся пальцами стены чуть повыше торца стола. Только сейчас Романцев заметил две небольшие матовые пластины, сливавшиеся из‑за своего цвета с поверхностью стены.

– Я научу вас добывать пропитание, – заявил Стоун, и вслед за его словами в стене появилась ниша.

– С такой техникой мы поборем всех негодяев, – засмеялся Романцев.

Вскоре он извлек из ниши поднос. На подносе обнаружились кофейник, приборы для кофе и молочница со сливками. Но больше всего его обрадовало наличие пачки «Кэмела», зажигалки и пепельницы. Он выставил все это на стол и вопросительно посмотрел на Стоуна.

– Угощайтесь, – сделал широкий жест Стоун, но, увидев, что Романцев первым делом потянулся к сигаретам, поморщился и принялся сам разливать кофе.

– Вы так и не побороли своей дурной привычки. Курите, курите… – махнул он рукой, перехватив взгляд Романцева.

– Моему здоровью уже ничто не повредит, – философски заметил Романцев и сделал первую затяжку, от которой у него слегка закружилась голова. Справившись с приступом тошноты, он спросил:

– И что дальше?

– Дальше? Когда мы допьем кофе, вы поставите посуду на поднос и нажмете сенсор. Все это отправится в утилизатор. Если вам понадобится обед, можете опять вызвать лифт. Вам что‑нибудь пришлют. Затем отправите использованную посуду в утилизатор. И так далее. Над другим столом находится точно такая же пара сенсоров, они понадобятся вам, когда надумаете принять душ или отправить естественные нужды. Кровать вам не понадобится, на сон времени нет.

– Ясно, – кивнул Романцев. – У вас слишком большие расходы на посуду, поэтому вы экономите на мебели. Итак, – спросил он уже серьезным тоном. – Я в очередной раз вынужден задать вопрос: зачем я вам понадобился, Стоун?

– Вы разве еще не поняли? – изобразил огорчение Стоун.

– Догадываюсь, – скупо улыбнулся Романцев. – Вы хотите, чтобы я в очередной раз таскал для вас каштаны из огня. Как‑то давно, лет эдак пять тому назад, я поклялся себе, что никогда не буду на вас работать. Вы для меня – синоним дьявола.

– Вы ничего не поняли, Романцев, – укоризненно произнес Стоун. – Как раз наоборот. Это я на вас буду работать. И не только я, но и сотни, тысячи людей. Вы в этой операции – номер один. Ураев – вслед за вами. Я буду ассистировать вам. При желании вы можете помыкать мной, как зрелый мастер своим юным учеником.

– Что‑то вы сладко поете, – недоверчиво протянул Романцев.

– Идите сюда, – поманил его пальцем Стоун.

Романцев, подчиняясь жесту старшего, подошел к столу, уставленному стопками папок. Стоун любовно погладил одну из папок, словно хотел стряхнуть несуществующие пылинки. Затем он повернулся к Алексею.

– Вот, Маэстро - они ваши. Я проделал всю предварительную работу. Готов в любой момент доставить вам все недостающее. Краски и холст ждут вас. Вам остается лишь взять в руки кисть…

– И нарисовать портрет Авторитета, – продолжил за него Романцев.

– Да, – вздохнул Стоун, – именно так. Но это должен быть правдивый портрет.

Он взял Романцева за локоть и усадил его в кресло.

– Смотрите, Романцев, здесь четыре стопки папок. В этой стопке, – Стоун положил на нее сверху руку, – результаты работы первой группы, уничтоженной Авторитетом в мае этого года. Во второй – материалы, добытые другой группой, августовской. Информация, собранная этой группой, не только дополняет предыдущую, но по многим деталям расходится или даже противоречит результатам работы майской группы.

Стоун помолчал мгновение, вглядываясь в изумленное лицо Романцева. С нажимом произнес:

– Вот так, мой друг. Здесь загадка на загадке, сплошные ребусы. В папках вы найдете лишь самое главное, более полная информация заложена в ваш компьютер.

Романцев вновь не смог скрыть изумления. Стоун поспешил перейти к третьей стопке.

– Здесь основные детали предстоящей операции. Этой стороной дела займусь я сам. Я уже упоминал, что это будет грандиозная операция. Она начнется… – Стоун бросил взгляд на наручные часы, – через двадцать три часа тридцать пять минут. Опаздываем, Романцев, опаздываем.

– Да, я крепкий орешек, – перебил его Романцев. – Что в четвертой?

– Инструкции, – коротко ответил Стоун. – Процедура связи, порядок работы с данными и так далее. Все это очень важно.

– Ясно, – кивнул Романцев. – Я должен взять все эти бумаги под мышку, найти большой комп, о котором вы упоминали, и скормить их ему. А тот, в свою очередь, нарисует вам Авторитета.

– Нет, не так. Из этой комнаты ничего выносить нельзя. Все документы и разработки существуют в двух экземплярах – один здесь, второй в памяти компьютера. Поэтому усаживайтесь за стол и начинайте их изучать. За шесть часов до начала операции вы должны со всем этим покончить. Итого у вас в запасе пятнадцать с половиной часов.

Глава 6

Часть 2

Vexilla regis…[1]

Глава 6

Погода выдалась ненастная.

Вертолет натужно карабкался вверх, затем проваливался в очередную воздушную яму, заставляя Романцева пожалеть о каждой выкуренной сигарете. Алексей не стал спрашивать Стоуна, как тот собирается доставить его в секретный бункер. Эта сторона дела его не заботила.

Вскоре он догадался об этом сам.

Чтобы хоть как‑то отвлечься от приступов дурноты, Романцев принялся вспоминать концовку разговора. Он был резок в суждениях и не всегда справедлив, но Стоун заслуживал такого отношения. Последние четверть часа он отвечал на вопросы Стоуна, который хотел убедиться, что Романцев понял все правильно. Затем он поинтересовался, сколько людей знает, что они с Ураевым живы.

– Об этом знаю один только я, – ответил Стоун. – Инсценировав вашу гибель, я надеялся получить преимущество первого хода в этой опасной игре.

– Как это вам удалось? – недоверчиво спросил Романцев. – Ведь кто‑то же обеспечивал мою доставку?

– Слишком долго рассказывать, – махнул рукой Стоун. – С вами соприкасалось минимальное количество людей, и они знать не знают, с кем им приходилось иметь дело. Спросите лучше Ураева, он в курсе всех подробностей.

– А где гарантии, что кто‑либо из нас не находится под воздействием Авторитета?

– Их не существует, – сказал Стоун. – Но кое‑какие меры предосторожности все же предприняты.

– Например?

– Сегодня мы проверили всех основных участников операции на предмет…

Стоун замялся, подбирая нужное выражение.

– Понимаю, – кивнул Романцев. – Меня не забыли проверить?

– С вами все в порядке.

– А как насчет вас?

Стоун улыбнулся и покачал головой.

– У вас появились первые признаки паранойи. Но я вас хорошо понимаю. Да, я прошел тест‑контроль. Кукловод еще не добрался до меня. Пора. Вы отправитесь через десять минут.

Они вернулись в помещение, где прошла большая часть их разговора. Стоун по‑прежнему держал в руках чемодан. Он поставил его на стол и извлек из внутреннего кармана ключ.

– Вы знаете, что находится в этом чемодане?

– В инструкции об этом есть подробные сведения, – ответил Романцев. – Не представляю даже, сколько он может стоить…

– Ему нет цены, – кивнул Стоун. – С помощью этого чемоданчика можно взорвать весь мир. Или наоборот, спасти его.

Он протянул Романцеву ключ.

– Второй ключ у Ураева.

– В инструкции сказано и об этом.

Стоун подвел Романцева к креслу, через спинку которого был переброшен длинный черный плащ с капюшоном, чем‑то напоминающий сутану монаха. Он вытащил из рукава плаща черный шерстяной шлем и помог Романцеву натянуть его на голову. Затем Романцев надел плащ, застегнулся на все пуговицы и накинул капюшон. Теперь он ничего не видел, поэтому Стоун пришел нему на помощь. Он защелкнул на запястье Романцева специальный браслет, соединенный с ручкой чемодана.

– Я готов, – глухо произнес Романцев. Ему было трудно дышать сквозь плотную маску, и лицо сразу же покрылось потом.

– Я буду за вас молиться, – сказал Стоун и взял его под локоть.

– Вы лучше позаботьтесь о моей семье, – буркнул Романцев.

Романцева под локти подхватили еще чьи‑то руки. Стоун больше не произнес ни звука.

Несколько раз перед ними с легким шипением открывались двери, затем они довольно долго поднимались в лифте. Исходя из этого факта, Романцев решил, что резиденция Стоуна находится глубоко под землей. Возможен и другой вариант. Вертолет мог сесть прямо на крышу здания.

Пока Романцев размышлял над этим, его вывели на свежий морозный воздух и помогли забраться по трапу в вертолет...

Обороты двигателя резко упали. Вскоре вертолет мягко коснулся земли.

Чьи‑то руки отстегнули широкий ремень, которым он был пристегнут к креслу. Романцев прикинул в уме, что полет занял примерно сорок минут.

Подошвы ощутили мягкую подушку снежного покрова.

Все происходило быстро и без единого слова.

Его передали в другие руки. До ушей Романцева долетел грохот винтов, поднявших в воздух тяжелую машину. Романцев и его проводники прошли сквозь открывшуюся с характерным легким шипением дверь, миновали еще одну и наконец оказались в кабине лифта.

Романцев успел сосчитать до тридцати, когда лифт остановился. И тут он услышал громкий смех.

Человека, который умеет так заразительно смеяться, он знал. Это был Феликс Ураев.

– Извини. В этом одеянии ты похож на странствующего пилигрима, – сказал Ураев, помогая Романцеву разоблачиться.

– Меня сегодня все обзывают, – проворчал Романцев и с легкой иронией посмотрел на Ураева. – Сразу займемся выяснением отношений или отложим на потом?

– Отложим, – улыбнулся Ураев и протянул руку. – Добро пожаловать в преисподнюю, Романцев.

Романцев с сомнением посмотрел на ладонь Ураева. Перевел взгляд на открытое улыбающееся лицо. Натужно усмехнулся, после чего обменялся с встречающим рукопожатием.

Ураев на два года старше Романцева, но выглядел он несколько моложе своих лет. Феликс, надо сказать, чем‑то неуловимо походит на Стоуна. То же сочетание силы, интеллекта и респектабельности. Оба придирчиво относятся к собственной внешности и подбору гардероба. Кроме того, у них схожая манера поведения.

Если бы Романцев не знал родителей своего друга, он мог бы подумать, что отцом Ураева является Карпинский-Стоун. Но это было чисто внешнее сходство. Хотя Ураев и умел действовать быстро и жестко, иногда даже жестоко, до Стоуна ему все же далеко.

В свое время он прошел суровую школу ГБ. Его очень трудно вывести из себ;, но когда это все же происходило, Ураев превращался в разъяренного демона. В мире зазеркалья его уважали и боялись в равной степени, и он не имел ничего против такого положения вещей. Три года назад, после ухода из Конторы, Ураев начинал свое дело практически с нуля. В настоящее время он – владелец самого крупного в России частного охранного бюро.