Ну какой же ты мерзавец!

1. Повышение хочешь?

— Виктория Александровна, задержитесь на пару минут, — строго и официально просит наш новый генеральный директор.

Я сижу и не шевелюсь.

И не моргаю.

И не дышу.

Смотрю перед собой, сцепив ладони под столешницей.

Этого просто не может быть. наш новый генеральный просто однофамилец того, кто мне тридцать лет сниться в кошмарах.

Да, просто так совпало: одинаковая фамилия, одинаковое имя, одинаковое отчество.

И одинаковый маленький шрам от удара камня на виске. Он едва заметен, но я его вижу.

Главы отделов с вежливыми прощаниями расходятся. Мужчины жмут руку новому генеральному директору, женщины кокетливо улыбаются и обещают удивить его новыми рекордами.

А еще благодарят за то, что он спас нашу компанию от банкротства.

Да лучше бы банкротство и безработица, чем опять сидеть в одном помещении с тем, кто доводил меня до истерик и из-за кого я люто возненавидела школу.

Нет, это всё же не тот Соколов.

Тот Соколов должен был в итоге сгнить в тюрьме или помереть в очередной драке за гаражами.

— Хорошего вам дня, Демьян Аркадьевич, — лучезарно улыбается главная бухгалтерша Золотова Диана Михайловна и исчезает за стеклянной матовой дверью.

В конференц-зале остаемся только я и он: он в кресле у скругленного торца длинного овального стола, а почти напротив. Сижу по левую сторону у дальнего окна.

Во мне просыпается давно забытый страх. Ледяными камешками заполняет желудок до самого горла.

Я чувствую его взгляд на своем профиле. Постукивает пальцами по столешнице и выдает:

— Выдыхай, а то ты сейчас копыта откинешь, Горошкина.

Я медленно поворачиваю лицо к моему мучителю из прошлого и хочу сказать, что нам стоит вернуться к обсуждению рабочих моментов, но Соколов не позволяет мне и слова сказать.

— Горошкина, это же ты? — усмехается новый генеральный директор.

Всё-таки он. Соколов Демьян. Организатор всех жестоких кровавых драк после школы, страх учителей и мой личный палач.

Я так и не знаю чем я провинилась перед ним в конце девятого класса, что в десятом и одиннадцатом он устроил мне самый настоящий ад, о котором я до сих пор со слезами вспоминаю.

Мне так жалко ту испуганную тихую отличницу Горошкину, которой я была, что каждый раз от бессилия перед прошлым становится горько.

Никто меня тогда не защитил от Соколова и его своры.

— Да уж, Горошкина, — хмыкает, — Время тебя совсем не пощадило.

Окидывает меня разочарованным взглядом и вновь смотрит в глаза:

— Почему ни на одной встрече одноклассников не была?

В карих глазах вспыхивают знакомые злые огоньки ненависти.

— У вас будут ко мне вопросы как главному специалисту делопроизводства? — стараюсь говорить спокойно и отстраненно, но когда на носу поправляю очки, пальцы дрожат.

— Уверен, — поддается в мою сторону, — ты сейчас разревёшься и уволишься, Горошкина. Ты такой же нюней и осталась?

— Емельянова, — тихо поправляю я Соколова, — не Горошкина, а Емельянова.

— Только не говори, что тебя такую еще кто-то замуж взял?

Глаза начинает жечь.

Неужели я и в сорок семь лет расплачусь перед мерзавцем Соколовым, которого время тоже коснулось сединой на висках?

Когда он прищуривается в ожидании, то в уголках глаз морщины становятся отчетливее и глубже и из-за этого в нем будто становится еще больше угрозы и опасности.

Да, замуж меня взял милый и скромный парень Емельянов Николай, с которым мы познакомились на втором курсе в библиотеке.

Но он умер. Пять лет назад от лейкоза.

Я — вдова.

Я думала, что пережила смерть мужа, но слова Соколова пробили мой панцирь, и я опять вспомнила моего Коленьку, который оставил меня.

— Демьян Аркадьевич, — медленно проговариваю я и сжимаю кулаки под столешницей до боли в костяшках, — моя личная жизнь…

— Дай угадаю, — Соколову всё равно на мои попытки образумить его, — вышла замуж за какого-нибудь слюнтяя.

Я не разревусь.

И я не сбегу.

И тем более не стану увольняться.

А иначе Соколов будет прав: я осталась всё той же нюней, которую можно опять довести до истерики от скуки и посмеяться.

— Мой муж был достойным человеком…

— Был? — Соколов перебивает меня и хмыкает. — Помер, что ли? Не выдержал такого счастья как ты, Горошкина?

Чудовище. Он как был чудовищем так им и остался.

Годы не воспитали в нём мудрости. Не исправили его жестокость. Не научили сочувствию.

Он всё такой же козёл, которого я всё также хочу бить по голове чем-нибудь тяжелым.

Ненавижу его, и эта ненависть жила со мной все эти годы. Сейчас она опять разгорается с новой силой вместе с обидой, которая вот-вот польется из меня ручейками слёз.

— Пять минут, — Соколов смотрит на массивные наручные часы на запястье, резко одернув манжет белой рубашки с платиновой квадратной запонкой, — ты уже продержалась без слёз, Горошкина, пять минут.

На безымянном пальце вспыхивает золотой искрой кольцо. Вот так сюрприз. Соколов женат?

ЖЕНАТ?!

Серьезно?! Кто-то вышел за него замуж? Или он заставил? Наверное, заставил угрозами и шантажом. Бедная женщина его жена.

Демьян поднимает на меня насмешливый тёмный взгляд:

— Ты удивляешь, Горошкина.

И вот теперь он смеётся, раскачиваясь в кресле. Раньше раскачивался на школьном стуле, а теперь в кожаном кресле.

Только смех стал ниже и с глубокой хрипотцой, которая поднимается будто аж из легких.

— Вопросы ко мне, как к главному специалисту делопроизводства будут?

Соколов резко перестаёт смеяться. Не моргая смотрит на меня исподлобья, и сейчас я могу его сравнить лишь с бешеным бойцовским псом псом за секунду до атаки.

Разорвёт на части.

Этот взгляд меня преследовал в кошмарах все эти годы.

— Повышение хочешь? — неожиданно спрашивает Соколов.

2. ЧТО?!

Я на секунду теряю дар речи.

Я ожидала чего угодно, но не предложение повышения.

— А куда вы денете Варвару Михайловну? — задаю я вопрос.

— Какую еще Варвару Михайловну? — вскидывает бровь Соколов.

— Начальницу отдела делопроизводства, — неуверенно говорю я. — Если мы говорим про мое повышение, то… я, выходит, займу место Варвары Михайловны…

— Господи, Горошкина, ты всё так же мямлишь, — Соколов цыкает и сердито откидывается на спинку кресла и резко повышает голос. — Ты можешь прямо ответить на вопрос?!

Я вздрагиваю, а он опять смеётся. Ему весело. Он опять издевается и ловит от моих неконтролируемых реакций садистское удовольствие.

— Допустим, я хочу повышение, — отвечаю я.

Чёрт!

Он подцепил меня на крючок. Мастерски вынудил принять правила его игры, итог которой я не могу предугадать.

— Как думаешь, что я потребую? — с ухмылкой спрашивает.

И у меня тут же в голове всплывают все эти сюжеты с начальниками и подчиненными, в которых уже на первых страницах творится такое непотребство, что при чтении краснеют даже самые смелые и отвязные женщины.

Короче, я краснею.

Наверное, Соколов этого и добивался, потому что он хмыкает.

— Я думаю, что ты не угадала в своих предположениях, Горошкина, — цыкает Демьян и медленно поднимается из кресла.

Похрустывает шейными позвонками и со вздохом распрямляет плечи:

— Я жду, когда вы проясните ситуацию.

Обходит переговорочный стол, шагает мимо стульев в направлении меня. Походка вальяжная, расслабленная и уверенная. Соколов из тех, кто никогда не суетится и торопится.

Даже из комнаты, охваченной пожаром, он выйдет неспешно и самодовольно, а огонь подождёт, пока Соколов не покинет помещение.

Вот он подходит и резко за спинку разворачивает мой стул в свою сторону. Наклоняется, опершись руками о подлокотники и заглядывает в глаза.

Терпкий густой парфюм с нотками острого мускуса накрывает меня мощной волной. Я задерживаю дыхание.

Лицо Демьяна близко.

Если бы сейчас кто-нибудь зашел, то подумал бы, что босс решил поцеловать подчиненную, но у Соколова никогда таких намерений не было и не будет.

Он всегда нарушал мои личные границы тем своими физическим присутствием.

Дергал за волосы, толкал, когда проходил мимо, зажимал в углу, чтобы налепит жвачку на волосы, душил, если я пыталась дать сдачи, а однажды плюнул мне в лицо и дал звонкую пощечину, когда я попыталась в отчаянии пнуть его между ног.

И это была такая пощечина, что звон в ушах стоял несколько дней.

Тогда я поняла, что давать сдачи себе дороже.

— Помнишь моего отца? — спрашивает он строго и прищуривается.

В его дыхании улавливаю нотки кофе и мятного леденца, и меня опять память отшвыривает, как он нахально чавкал жвачкой мне в лицо и говорил “Чо опять развесила нюни, горошкина? Сопли подбери и домашку мне сделай.”

— Какая же ты тугодумка, Горошкина, — Демьян тяжело вздыхает. — Ладно я повторю вопрос. отца моего помнишь?

— Не особо.

Пару раз отец Демьяна появлялся в школе после кровавых и жестоких драк сына, в которых он бессовестно ломал носы, выбивал зубы и как-то раз в девятом классе помочился на избитого одиннадцатиклассника, который посмел его на перемене толкнул.

Его отец в своих визитах в школу тоже отличался агрессивностью, наглостью и кричал директору, что его сын растёт нормальным мужиков среди соплежуев.

А мать Демьяна… была тихой, незаметной и всегда за сына извинялась, но по итогу Соколов продолжал буйствовать и держать в страхе всю школу.

Его хотели перевести, но его отец явился в последний раз в школу, заперся на несколько часов с директором в кабинете. После вопрос о переводе Соколова Демьяна не поднимался.

Мои одноклассники шёпотом делились, что папа Демьяна устроил пытки директору. Лично я верила.

— У него сегодня юбилей, — Демьян зевает и садится на соседний стул. — Ему будет восемьдесят.

— Поздравляю, — отстраненно заявляю я и смотрю перед собой.

— У него беда с головой, — потягивается. — Причём очень серьезные.

— Я не удивлена, — тихо отвечаю я под нос.

За моим шёпотом следует тишина. Я чувствую на моём профиле пристальный взгляд карих, почти черных глаз.

— А ещё он умирает, — мрачно добавляет Демьян.

Я вздрагиваю и поворачиваю лицо к Соколову. Неужели я сейчас увижу в его глазах человеческую скорбь и страх перед потерей близкого человека, но… нет.

Нет в его злых глазах скорби.

— Он меня уже достал, Горошкина, — кривит губы. — там него уже не мозги, а протухшее желе, но у него сегодня день рождения. Последнее день рождение и моему брату с его тупой женой пришла идея отпраздновать это день рождения в семейном кругу. Порадовать старика…

— А я думаю… что это очень мило… и грустно…

Демьян расплывается в жуткой и зловещей улыбке, от которой по спине прокатывается ледяной озноб. Понимаю, что мне стоило молчать.

Я не моргаю.

— Я так и думал, — он смеется, обнажая белые зубы. — Это же, можно сказать, божье провидение, Горошкина, что в этой шарашке, — он обводит взглядом переговорную и вновь смотрит на меня, — работаешь именно ты.

— Я еще ничего не понимаю, Демьян… — пауза и добавляю его отчество, что очертить наши деловые отношения, — Аркадьевич.

— Сегодня вечером ты сыграешь для моего отца его жену, — он хмыкает, — сыграешь для него мою маму.

Поперхнувшись собственными слюнями, я кашляю и сиплю:

— Что?!