Нунтиус

Признание. Вместо предисловия

Где таится в лабиринтах души

Запретный восторг и смятенье,

Где отчаянный разум творит

причудливо тени в миры,

Я ищу не простую глуши,

не земное тому подтвержденье,

А подобье змеи, красою игры.

Пусть пугает ее извилистый, гибкий,

холодноватый узор,

Чешуя что сверкает, что темнее ночи,

В ней век, первозданный, могущий задор,

Способен разрушить оковы, сжечь все

мечты.

И хоть шепчет мне голос тревожный:

«Беги от судьбы сей жестокой,

Не вступай в этот танец, где нету ни

правил, ни грань»,

Я склоняюсь к ее изголовью с улыбкой

одной, —

Принимаю игру, принимаю ее обаянье и

длань.

Этот путь — не для робких сердец,

он извилист, тернист и суров,

И пройти его можно ценой

сомнений и страха,

чтоб познать, как в объятьях шипящих,

коварные слов

Рвется в бездну душа, отвергая утехи и

прах.

Но в том паденье — свобода,

в том паденье — познанье себя,

В этом жгучем прикосновенье—

и гибель, и новое рденье.

«Полюби меня так, без оглядки, какова

есть, дорога,

Как любит сокрытого серафима змея,

без сомненья и тихого тленья».

И сквозь бездны грехов и восторгов

сквозь мрак и сиянье огня

Прошепчу я, с тобою сливаясь, заклятье

простое:

«Люблю тебя, как без остатка, люблю тебя,

как и меня,

Как любит сокрытого света змея,

Что навек себя обретая».

Вступление

Часов неумолимых тихий ход

Лишь отмеряет путь твой, странник.

Их стрелки не пророческий оплот,

И в римских стенах ты — не пленник.

Пусть все пути ведут на форум вновь,

И толпы к цезарям своим несут дары, —

Ты ворота открой, презрев оковы слов,

Чтоб с ветром говорить и с морем у поры.

В безмолвии ночном, средь вечных звезд,

Вопрос терзает нас, как тайный яд:

Зачем горим мы в этой мгле пустой?

Ответа нет… Но дух не смолкнуть рад.

Когда ж надежда гаснет, как свеча,

И мир теснит, как каменная сроду, —

Взгляни в лицо грядущего, дыша,

И отыщи в себе самом свою свободу.

Но если бездна и свеча едва светла,

И мир лежит во зле, терзая и губя —

Ты в эту тьму войди, душою истязаясь,

И искру возвести, бессмертья любя!..

Когда ж томит тоска, и мир жесток,

И крест свой несть уже иссякли силы —

Сойди в себя, в подпольный свой порок,

Чтоб Божью в нем возжечь из пыли.

Глава I

I

Потускневшие крылья, опаленные руки,

Взор прежде сиял, неподвижен и строг.

В нем тоска затаенной, несказанной муки,

Покинули небо, спустившийся с ног.

Херувим, чье сердце алкало свободы,

Сбросить цепи небес, их надменный устав.

Избавить от рабства у трона Природы,

Он в грешный вступил, забытого, прав.

Он в юдоли пошел, в хаос кромешный,

Где под маской добра процветает обман.

Где улыбка — кинжал, а свет — лицемерный,

Где теряет невинный свой детский обман.

Он искал в грешных душах крупицы участья,

Теплоту у очага, простую любовь.

Но нашел лишь разврат, равнодушие, счастье,

Что кривится, как злой, безобразный покров.

И отринув все, к прежним высотам стремится,

На утес одинокий взобрался, изгнали.

Но и там небеса не хотят с ним делиться

Ни свободой, ни правдой в холодной дали.

Стоит он, приникнув к бездонному склону,

Взор истерк и пуст, простираясь во тьму.

И томится по Истине, словно в затону,

Пред бездной безмолвной, сам не зная, к чему…

II

Но что ж в груди смятением пожар?

Какая мрачная бросается тоска,

Без упованья, без отрадных чар,

Дух тоскою пожирает до заката?

Всепоглощающий отчаянья полет

Трубит в свою серебряную твердь,

Чтоб я дерзнул и смог создать ее,

Но лишь роняю в прах свою же честь.

Сия борьба, сей чувств погибели состав

Все гуще гонит, пуще прежнего туман;

В бой толкая изнурительного сплав,

Суля одной отрадой — смертный хлад.

И все вокруг одето серой мглой,

И темень пожирает жадно бытие,

Преображая жизнь ее в пустой,

Где нет ни мысли, нет уж острие…

Сей светлый призрак, но туманный,

Зов забыть, дабы мятежный пыл,

Но с ним грядет Сирены страшный,

Его напиток — яд к смерду явил.

Но вот едва мерцающий маяк

Сквозь беспросветную печаль.

Что смерть отступится двояк

Под свет надежды пелена.

Но падший дух на то и обречен,

Чтоб изрыгать хулу на светлый дар;

В нем дремлет скорпион, собою уязвлен,

Сомненьем отравляет белый жар!

Но верю, но дерзаю уповать!

Искупленья плат, внутри сей ад;

Чтоб удостоиться, принять,

Должна душа избыть весь яд.

И с трепетом, с слезами, на коленях,

В ночь шепчу: «Прости!» — в оны судьбины

Узрю, как тьма рассеется в сединьях

Зари, что вечность льет на скорби вины.

III

Он вот, чей образ мрачен и суров,

В чьих кудрях — ночь, лик — блески хлада.

В его очах — озер туманного покров,

Где тень веков уснула без отрада.

Одет в атлас. В цвета вороньих крыл,

В нем дух тоски, что вечностью смущен.

Он — гонец, удел его — чтоб вечно жил

Тот поиск правды, свыше назначен.

Строптивый дух и разум одинокий

Хранят в себе и муку, и тревогу.

Он в тьме идет тропой высокой,

Спеша к своей неотвратимой строгу.

IV

Средь теней бессонных, тишью темных сил,

Бредет, как призрак, дьяволом унылый.

В его очах — зеркал остывшие светил,

Горит звезда, но нет в ней силы и ни пыла.

О, пусть рассудок тверд, под силою суров,

Но что пред страстью, что царит мирами?

Холодный ум, несносен пред клевретами послов,

Разбит и гонит розу с лепестками.

V

Так пал ты, демон! Сраженный, неземной,

Что в смерть обличие явила ему вечность.

И вот паденье стало всем ценой его одной

За миг блаженной, горькой вечность.

Но дух в паденье свежесть обретя,

Средь руин своих взывается на высь.

Ему тропой сполна назначена стезя—

«Сквозь пустоту душою возносись.»

И, приняв в себя и мрак, и благодать,

Свой крест неся покорно, как святой,

Чтоб вечность на ладони удержать,

Он шаг творит — в мир, ставшего иной...

VI

Ты пришел с плохою вестью...

Зачем, Аморфиус, под плач?

Как истощенной Ахлис местью

Протрубить погибель неудач...

И здесь — Ойзис, лазури и обмана —

Тревожат беспокойно вдоль ночи...

От горя с краем и до края океана,

Волной разят уставшие мечи...

Но внемли, друг: в полях забвенья,

Где тень Эвридики поет, грустя, —

Смирится сердца тяжкий пленья,

И утихает злая брань копья...

О, здесь приляг, под сенью кипариса,

Где веет фимиам прохлады голубой...

И для души, тоской истерзанной от мира,

Волною легкой накатится покой...

VII

Виденья целый полон бывший кров,

Где время стынет, властвуя без слов, —

Чтоб в мире снов, в пыли альковов,

Явить закон окаменевших от оков...

Исчез последний луч багровый,

И в сердце— хряск под силою часов.

VIII

И вот, я слышу, в башне дальней,

Что тень моя поет одну из странных нот, —

Как вверх, больной от пальцев белой,

Идет над бездной занавес на взлет...

— «Нещадным быть — восстал союз»,

IX

Разрывая связь меж былью и мечтой,

Где пепел жертвенный остыл так строго,

И возникает в зале бальной,

Где смолк давно и скрипок вой, и смех,

Как призрак дамы погребальной,

На затвердившей сотый раз свой грех...

X

Где вы, мечты, дыханье тихой ночи?

Вы улетели от ее взволнованных очей.

Ей не сносить верховной власти клей,

Ни славой гордой, ни красой спорочить.

Была пора — она, красой нетленной

Сияя, волю речковала всем на славу,

Но Зевс, сокрыв свой гнев кровавый,

Ее увлек в трон брачный, восхище́нный.

О, брак! Ты — узы, чей венец — вершина,

Где каждая обида столь именем обидна.

Ей слышится в словах земного сына,—

Хвала отца… И стон души бессильной.

Когда ж душа, тоской воспламененна,

Желала мести в сумраке ночном,

Глава II

I

Среди руин, где тень легла густая,

Свой дух скорбящий Аморфиус таил,

Он памятью о небе к чарам упиваясь,

Свой гордый жребий ввек его явил.

Но вдруг сиянье озарило своды,

Явившись в бархате ночных зеркал, —

То Виктории непорочны взоры

В его душе фантом былой воспрял.

II

«Зачем, — он молвил, — светлый ангел рая,

Ты в мир, где вечно длится муки глад,

Спустилась? Мысль одна, что ты святая,

Мой оскудевший дух терзает в ад».

Но не отринула Викторья ревенье,

В ее очах — небесная печаль:

«Я вижу в падшем сем творенье,

И мне твой мрак явится едва ль».

И в этот миг, где тьма слилась со светом,

Где встретились вражда и благодать,

Они постигли, что незримым следом

Любовь способна бездны покорять.

III

Его удел — холодная пустыня,

Ее удел — лазурная долины высь.

Он пьет из чаши горького полына,

Ей — аромат небесный лишь явись.

«О, не кляни мой жребий своенравный, —

Он молвил, очи полные тоской, —

Я пал, чтоб видеть лик твой благодатный

Во тьме моей, мучительной и злой».

«Кто пал, тот может встать, найти приют—

Любовь — не суд, не приговор судьбы.

Твой мрак души, твой ропот непрелюдный

Я принимаю, как приют слабы».

«Люблю! — восклик, дрожа от страсти. —

Простишь ли грех, мой бред ночной?»

Она в молчанье опустила ясти,

Потупив взор, смущенный и святой.

И в тишине меж них возникло чудо:

Ее лицо склонилось чуть грустя…

Не то отказ, не то согласна будто —

Как на утро их назначена заря.

IV

Он смолк. В очах, потухших и усталых,

Еще тлела последняя мечта.

Средь терний, судьбою ему данных,

Не росла отрадная черта.

Она ж, чиста, как утро в день священный,

Хранила в сердце тихий, кроткий свет.

Ее удел — в обители блаженной

Не знать, каких страданий стоит след.

«Взгляни, — сказал он с горькою враждою, —

На эту цепь, что совесть мне сковала.

Я недостоин быть перед тобою,

Душа моя и черства и мала».

VI

«Душа, любя, не ведает предела,

Она, как Бог, прощает и горит.

И в самом дне, где мрак и стон носился,

Она лучам небесным путь хранит».

«Поверь, — шепнул он, — верю исцеленью,

Твоей любви, что светит сквозь плиту».

И затрепетал, вкушая нетерпенью

Забвения мучительную муть.

И два крыла, подъятые над бездной,

Сомкнули их в молчании немом.

Не победить, не быть врагам совместным,

Пока горит таинственным лучом.

VII

И он пошел за нею, как за чудом,

Покинув тьму своих немых печалей.

И каждый шаг казался ему судом,

И каждый вздох — предвестие скрижалей.

В ее очах, прозрачных и глубоких,

Как две зари, он видел оправданье.

Не в словах ее, в улыбке кроткой

Нашел он к новой жизни указанье.

VIII

Так дух, сраженный бурей преступленья,

В любви, как в океане, омут был.

В ней — и крест, и пасхальное мгновенье,

И тайный глас, что вечность возвестил.

И двое шли тропою одинокой,

Где прежде мрак и терния росли,

Неся в груди, под ношею высокой,

Одни — любовь, другие — прах делили.

IX

В его душе, терзаемой борьбою,

Еще вилась греха, позором тень,

И призраки, вставая чередою,

Смущали в нем надежды слабый день.

«Куда идешь, безумец утомленный?

Исчезнет ли от слез твоих вина?

Ты — тот же прах, ничтожен и сраженный,

И этот свет — лишь призрак и весна».

X

Но ангел лет, внимая муке строгой,

Не осуждал холодною душой,

Вела его тропою одинокой,

Где каждый миг был пыткой и борьбой.

И ветвь с росой, звездой нетленной,

Подсказала в утренней тиши,

Как будто в ней, в ее красе смиренной,

Таилось все значенье — ширь души.

XI

«Взгляни, — звучал ее напев смиренный, —

На этот рой, в сияньи вдохновенный,

Кружится ввек в любви своей бесценной...

Вот жизнь, и нам дарованная в ней».

И он глядел, восторгом упоенный,

В его душе, где не было теней,

Всходило чувство, трепетно-блаженное,

Как утра луч, пробившийся сквозь тень.

И с сердца прах спадал его усталый,

Не с грохотом, низринутым с горы,

А как листок, под ветром опадалый,

Что просится на влажные ковры.

И в этой боли нега просыпалась,

И слезы шли, лаская его лик,

Как будто в них сквозь муку пробивалось

Светило дня, тьму ночи победив.

XII

И он постиг в минуту озаренья,

Что крест его — не казнь и не позор,

Лестница ввысь, где нету забвенья,

Где каждый шаг — и рана, и простор.

Что ноша та — не узы и не бремя,

А дар любви, священный тот алтарь,

Чтоб искупить паденье и всеми

Воскресшую душу возвратить в тот старь.

Так шли они, и утро, расстилая

Свой золотой и влажный покров вниз,

Лобзало их, прохладою струило

В лицо, с которых скорбь навек сбежит.

XIII

И в сердце, где рыдало сожаленье,

Рождался вдруг неведомый напев,

Не о рае, не о геенне пламенной,

А о любви, что победила гнев.

И двое шли, сплетя свои мечты,

Под тяжестью минувшей темноты:

Один нес крест и прежние речей,

Другая — свет, сияние очей.

О, двое шли, сплетя свои судьбы!

Под тяжестью минут, что были злы:

Один нес крест мучительной борьбы,

Другая — свет нетленной доброты.

XIV

И вот пришли они в долину тихую,

Где сосны старые воспели тишину,

Где гладь озерная, прозрачно-личная,

Хранила вечности заветную весну.

«Войди, —природа им шептала сладостно, —

В обитель, где свой душа найдет покой,

Где все былое, горестно и жалостно,