Няня для своей дочери. Я тебя верну

Глава 1

Пять лет назад.

Вера.

Двадцатый час считаю трещины на потолке, чтобы не взвыть от боли.

Лампы жужжат. Во рту сухо и привкус железа, потому что губы искусаны в кровь. Линолеум липнет к ступням, когда пытаюсь встать на схватке, чтобы хоть как-то пережить ощущения, вспарывающие меня без анестезии.

У меня не люкс палата, и нет модной нынче доулы, что поёт песни и помогает продышать боль. Только стены с облупленной краской и чужие стоны из соседней родовой.

Я здесь, кажется, уже вечность, хотя говорят, что двадцать часов. Схватки приходят и уходят, как чёрные волны, и каждая забирает кусочек меня. Стараюсь дышать как учили в умной книжке, но в какой-то момент книжка кончается, остаётся только тело: горячее, мокрое, уставшее и измотанное. Тело, которое никак не может понять, чего от него хотят.

Я знала, что роды — процесс сложный и болезненный. Готовилась к этому важному дню и настраивала себя, готовя к возможным трудностям, но не думала, что это будет похоже на агонию.

— Ничего, доченька, ничего, — повторяет без конца акушерка, крупная добрая тётка, перетянутая белым халатом. Смотрит мимо меня, куда-то за плечо, чуть косит в одну точку, словно на стене есть знак, которого я не вижу. — Дыши. Вдыхай носом, выдыхай, умница. Всё пройдет, всё забудется.

Она повторяет это, даже когда я молчу, стиснув зубы.

Очередная схватка накрывает и меня ломает пополам. Хватаюсь за спинку кровати. Костяшки белеют. В висках гул. В животе скручивается тугая верёвка.

Заглядывает врач. Это сухая, уставшая женщина в прямоугольных очках, вечно сползающих на нос. Она говорит что-то про раскрытие, окситоцин, неэффективные схватки и вялую родовую деятельность. Слабо понимаю смысл её слов, но кажется, это значит, что я не очень хорошо справляюсь.

Датчик КТГ пищит. Сердечко внутри стучит отчаянно, и я ловлю этот стук, как спасение. Бессвязно шепчу:

— Держись. Держись, моя девочка. Ещё немного.

Лопается пузырь.

Горячо. Стыдно.

Воды мутные и зеленоватые, и все вокруг вдруг странно напрягаются, начинают двигаться быстрей, разговаривать громче и резче.

— Мекониальные воды!

Я не знаю, что это, но по их лицам понимаю: плохо.

Схватки становятся как волны в шторм. Меня кидает, скручивает, и совсем-совсем не отпускает.

— Тужься, тужься, умница, — ладонь акушерки сжимает моё плечо. — Ничего, доченька, ничего. Всё пройдет, всё забудется. Ещё немного постараться нужно.

Колени дрожат, спину ломит, крестец распарывает огнём.

— Ещё. Молодец. Ещё… А теперь стоп. Не тужься!

Я не могу остановиться. Моё тело словно живёт отдельной жизнью, но я из последних сил стараюсь сделать так, как велят. Весь мир мой сжимается до коротких команд. И сквозь треск лампы, гул крови в ушах и металлический лязг инструментов я слышу крик.

Тонкий, высокий, больше похожий на писк.

Тянусь туда всем телом: моя, моя, моя!

— Дайте! — Не узнаю собственный голос. Он хриплый, севший, сорванный.

Детский плач вдруг обрывается. В палате воцаряется неестественная, стерильная тишина, долбящая по барабанным перепонкам сильней любого громкого звука. Я знаю, что это дурной знак. Чувствую это каждой клеточкой измученного тела.

— Асфиксия! Санация, отсос!

Трубка шипит, как змея. Кто-то держит мои колени, чтобы я не сорвалась с места.

— Что с ней?! — Пытаюсь подняться, но тяжёлые руки укладывают обратно. — Что? Она в прядке?!

— Вера, успокойтесь. Ребёнок поедет в реанимацию новорождённых, — врач не поднимает глаз. — Мы сделаем всё возможное.

— Возможное? — Шепчу, ничего не соображая.

Они переносят мою девочку на какой-то металлический лоток на колёсах. Маленькая грудная клетка, сжатая чужими пальцами, остаётся неподвижной. Я вижу только край розового одеяльца и крошечную пяточку.

Колёса гремят. Створки тяжёлых дверей хлопают.

Тишина…

Я пытаюсь встать, но ноги словно чужие. Мир качается, как вагон несущегося вперёд поезда. Меня придерживают за плечи.

— Ничего, доченька, ничего… — акушерка прижимает меня к подушке. Голос её мягкий, и оттого особенно невыносимый. — Сейчас они всё сделают.

— Я пойду. Я должна. Я мама! Пустите!

— Нельзя. Реанимация закрытая. Тебе нужно… — она переглядывается с кем-то за спиной, — седативное, иначе ты себя травмируешь.

— Не надо! Не надо, я в порядке!

Я не в порядке. Я разбита и совершенно дезориентирована.

Пытаюсь слезть с кушетки. Тело не слушается.

— Нельзя вставать! — Строгий голос ударом хлыста разрезает воздух, и вот уже двое держат меня за плечи.

— Мне нужно к ней! Я мама, слышите? Я её мама!

Где-то между лопаток шевелится зверёк — паника, что скребёт когтями по рёбрам, раздирая кожу на кровавые лоскуты.

— Пожалуйста… дайте руку, я… я дойду!

— Лежим. Дышим!

Где-то рядом плачет чужой младенец. Я точно знаю, что чужой. Голос совсем не похож на голос моей доченьки. Это очень странно... Я почти не видела её, а кажется, что уже знаю настолько, что без труда различу её из миллиона других младенцев.

Пытаюсь молиться, но не помню слов. Просто шепчу: «Дыши, моя маленькая. Дыши, птенчик. Я здесь. Мама рядом. Не уходи. Борись».

В коридоре кто-то говорит быстро и негромко. Слова пробивают меня как дробь. Я ловлю каждое и не могу сложить из них смысла, кроме одного: там моя девочка. Там без меня ей делают больно.

Спустя какое-то бессчётное количество времени дверь в палату снова открывается. Входит врач.

— Вера, к сожалению…

Моё тело понимает всё гораздо раньше головы. И градом болезненных спазмов сжимаются мышцы. Перед глазами мутнеет, кислорода не хватает, и я застываю с широко раскрытым ртом, хватая воздух, как выброшенная на берег рыбёшка.

Осыпается пеплом моя душа.

— Нет…

— К сожалению, девочка умерла.

— Я не верю вам! Она была здорова!

Глава 2

Наши дни.

Вера.

Будильник лупит в виски настойчивым молоточком.

Тянусь к тумбочке, нащупываю кнопку, затыкая звенящего гада, что будит порядочных людей в такую неприличную рань. Хотя, откровенно говоря, гад прав — вставать уже пора.

Сажусь в постели. Растираю ладонями лицо, тру глаза, перед которыми стоит мутная пелена после сна.

Робкое сентябрьское солнце, заглядывая в щель в шторах, освещает мою крохотную спальню. Встряхиваю одеяло, и пылинки, взмыв в воздух, купаются в солнечных лучах.

Ловлю их кончиками пальцев.

Завораживающий танец…

Ступни встают на холодный пол. Почти бегом несусь в ванную и встаю под горячий душ. Я мерзлячка ужасная… Кактус пододеяльный, как говорит мама.

Пар застилает всю ванную комнату, и я сижу, скрючившись под тугими струями воды, пытаясь мысленно подготовиться к сегодняшнему дню.

Взгляд падает на белые линии на животе. Они словно тонкие трещины на стекле. Когда-то они казались мне уродливыми. Я переживала, что растяжки не пройдут. Теперь же они являются важным доказательством того, что когда-то во мне была жизнь.

Я не прожила, не забыла, не отгоревала. Просто затолкала убивающие меня эмоции поглубже.

Я не хотела сегодня вспоминать. Никогда не хочу. Но память словно живёт отдельно, то и дело поднимая со дна бередящие душу обрывки.

Разве может оно пройти бесследно? Я потеряла двух самых любимых людей — сначала мужа, затем дочь. Их вырвали у меня, выдрали с корнем, оставив лишь загнивающую рану.

Чищу зубы. Плюю белую пену в раковину и с неудовольствием разглядываю отражение в зеркале. «Жизнь потаскала» – это про меня.

Открываю окно на кухне — воздух сер, пахнет мокрым асфальтом и свежим хлебом из пекарни во дворе.

Ставлю турку на плиту, сыплю щедро кофе с горкой, чтобы покрепче. Голубое пламя лениво облизывает бронзовые бока турки. Кофе поднимается мягкой шапкой и едва не убегает. Я снимаю, жду, снова ставлю.

Этот ритуал держит меня на плаву.

Тёплая чашка в ладонях, первый глоток и горечь во рту. Очень честная горечь, напоминающая мне о том, какова на вкус реальная жизнь.

Телефон вибрирует. Это Лида, моя лучшая подруга и, по совместительству, директор агентства, в котором я работаю няней.

— Верусь, доброе утро, — слышу в её голосе улыбку. — Ты не забыла, что у тебя сегодня новая семья?

— Не забыла. Помню, конечно.

— Ну и хорошо. Слушай… Верусь, там девочка.

— Знаю. Ты предупреждала.

— Ты уверена, что хочешь? Мы всегда можем найти мальчишек. Есть близнецы, на неделе уже останутся без няни, Яна в декрет уходит. Есть активный четырёхлетка, пацан просто огонь, с моторчиком, скучно не будет.

Смотрю в окно, на серую решётку веток и мокрый двор.

Девочка…

Я не брала их раньше в подопечные. Обходила стороной совершенно осознанно, потому что знала — это неминуемо сорвёт меня в неуместные эмоции и воспоминания. Само только слово подцепляет меня рыболовным крюком под рёбра. Но сейчас не тот момент, когда я могу позволить себе идти на поводу у чувств.

— Уверена. Деньги нужны, Лид. Мне сейчас это очень важно.

Слово «деньги» звучит грубо. Оно звучит так, словно я собираюсь пожертвовать принципами ради наживы, но… Увы, в моей жизни крайне редко что-то случается просто так.

Мамины анализы из клиники лежат на холодильнике немым напоминанием о том, что времени всё меньше. И сумма в три миллиона выглядит как стена, отделяющая нас с мамой от спокойной жизни.

Для меня такая сумма почти неподъёмна. И мне неоткуда взять эти деньги, кроме как заработать честным трудом. Я готова приложить все усилия, вывернуться наизнанку, однако суровая математика против этого плана. Даже если я очень напрягусь, этих денег мне всё равно не заработать.

— Верусь, но если что — сразу сообщай. Мы тебе найдём другую семью. Поняла? Не геройствуй.

— Не волнуйся за меня. Всё будет хорошо.

— Адрес записала? Пропуск у охраны на твоё имя готов, я уже их предупредила. Дом за городом, минут сорок от кольца. Хозяин… — она делает паузу, подбирает слово, — требовательный. Зато платит очень хорошо. Семья приличная. Верусь?

— Я справлюсь, Лид. Правда.

— Ладно. Я верю. Береги себя.

Сбрасываю. Пью кофе маленькими глотками, дозированно, как лекарство.

Мама в соседней комнате сухо и хрипло кашляет во сне.

Операция назначена на следующий декабрь. Врачи говорят с нами спокойно, без угрозы в голосе, но список анализов и сумма на бумаге выглядят как нечто нереальное. Я знаю, мама не верит в то, что нам удастся это сделать.

А верю ли я сама?

Собираюсь и выхожу.

Дорога выматывает.

Метро, электричка, короткая поездка на такси от станции, и серое утро постепенно становится прозрачнее. Пока еду, думаю о маршруте, о времени, о правиле первого дня: наблюдать, не педагогствовать. В голове тихо. Только где-то за грудиной снова появляется тот самый шарик из стекла, который перекатывается при каждом повороте, оставляя царапины.

За окном поля, тонкие берёзки чередуются с высоченными соснами. Кованные чёрные ограды дорогих домов похожи на нотный стан.

Наконец, я на месте.

Шлагбаум, охрана, вежливый кивок в сторону камеры. Я называю свою фамилию, и красный глаз загорается зелёным. Поместье вырастает буквально из земли, как корабль из тумана: камень и стекло, ровные линии, тишина дорогого пространства.

По каменной кладке иду к высокому крыльцу. Стеклянные вставки на доме отливают холодным голубым. Я ловлю в них своё размытое отражение — маленькая фигура в тёмном пальто. Совершенно чужая здесь.

Дверь открывает женщина лет шестидесяти, с гладко убранными седыми волосами и строгим лицом, но живыми, добрыми глазами.

— Вы, должно быть, Вера? — Спрашивает она негромко. — Проходите, пожалуйста. Меня зовут Татьяна Павловна. Я экономка.

Снимаю ботинки и пальто, перехватываю ремешок сумки на плече.

Глава 3

Вера.

— Прошу прощения, Вера, я думаю, вы нам не подходите.

Зависнув в непонимании, смотрю в его карие глаза. Они настолько тёмные, что почти не видно, где заканчивается радужка и начинается зрачок. И это создаёт какой-то странный, гипнотический эффект.

Анюта явно свой цвет глаз от мамы унаследовала.

— Что значит не подхожу?

Девочки с агентства рассказывали, что такое бывает. Крайне редко, но бывает. Однако за три года работы няней я сталкиваюсь с подобным впервые.

Бывает, не получается найти подход к ребёнку. Бывает, что ты просто не сходишься с родителями ребёнка, и тогда контракт разрывается. Но никогда ещё от меня не отказывались вот так, с порога.

Хозяин дома снова поджимает губы и одаривает меня очередным оценивающим взглядом. Косится за моё плечо на Анюту.

— Пройдёмте в мой кабинет, — взмахивает рукой на закрытую дверь напротив комнаты Ани и пропускает меня вперёд.

Его кабинет тёмный, и преобладают в нём благородные зелёные оттенки и дерево. Консервативно, но стильно. На высоких стеллажах аккуратными рядами стоят книги. Они словно солдаты выставлены по росту.

— Присаживайтесь, — звучит короткая команда, и я осторожно сажусь в глубокое кресло у стола, почти утопая в нём.

Нервно тереблю лямку сумки.

— Вера, — медленно произносит хозяин дома моё имя и усаживается напротив. Чуть склоняет голову к плечу и вновь позволяет себе беззастенчивое разглядывание, отчего я чувствую себя музейным экспонатом. — Буду откровенен: вы слишком молоды, чтобы ухаживать за Анютой. К ней нужен особый подход, много терпения и опыта. Боюсь, у вас недостаточно навыков, необходимых нам.

— Я уже три года работаю няней. У меня безупречные рекомендации и…

— Три года, — задумчиво вторит. — От нас сбегали няни с опытом в тридцать лет. Вам показалось, что Аня тихая и милая девочка? Так и есть. Но… Так бывает не всегда. Иногда у неё случаются вспышки. И вот тогда-то и требуется весь накопленный опыт и знания. Поймите, я просто не хочу очередную няню на месяц. Анюта нежная девочка. Она быстро привязывается к людям, а потом очень сложно их отпускает.

— Я уверена, что справлюсь.

— Вашей уверенности для меня недостаточно, — отчеканивает холодно и чуть раздражённо. — Я принял решение.

— Мы с Аней уже нашли общий язык. Ей было интересно. И мне тоже…

— Вера, — поднимает ладонь вверх, останавливая мой поток. — У вас есть дети?

Очень, ну просто крайне болезненный для меня вопрос. До сих пор не знаю, как на него отвечать, потому что внутри себя я уверена — у меня есть ребёнок. Просто он живёт глубоко в душе. Но он есть. Я баюкаю его каждый день. Я люблю его так, как никого никогда не любила.

— Нет, — опускаю взгляд.

— Так и знал, — хмыкает. — В общем-то, это ещё одно подтверждение тому, что моё решение верное.

Поворачиваю голову.

Анюта, сидя на ковре, внимательно наблюдает за нашим разговором, словно пытается по губам прочесть, о чём идёт речь. Светлые бровки хмуро сведены над переносицей, в маленьких пальчиках сжата кукла Дора.

Аня даже не моргает, и меня вдруг режет изнутри простая мысль: я не хочу уходить. За пару коротких минут я успела привязаться к этой девочке. Возможно потому, что раньше я работала только с мальчишками, а теперь мне самой интересно, выдержу ли я это испытание.

— При всём уважении, — предпринимаю очередную попытку оспорить решение хозяина дома, — в резюме был указан мой возраст. Зачем же вы…

— Это моя оплошность. Признаю свою вину и раскаиваюсь, — прерывает без капли раскаяния в голосе. — Я оплачу вам полный рабочий день, расходы на дорогу и компенсацию. — Он лезет в верхний ящик стола, вытаскивает белоснежный конверт. — Этого хватит.

Пялюсь на конверт, как на ядовитую змею. Гордость вспыхивает внутри, задирает нос вверх. Она яркая и быстрая, как пламя спички.

«Откажись. Развернись и уйди. Покажи, что тебе не нужны его деньги» — шепчет она.

Я открываю рот, но тут же в голове рождаются совершенно иные картинки: мамина бледная, сухая ладонь поверх покрывала. Её хриплый кашель. Суровые цифры в счетах, выставленных больницей.

Во рту пересыхает. Пламя гордости гаснет, остаётся лишь тошнотворный запах гари.

Сгребаю конверт и сую в сумку.

— Спасибо. Это… Это очень кстати.

— Мой водитель отвезёт вас домой. Он будет здесь через двадцать минут. Спуститесь пока вниз, выпейте чаю. Татьяна Павловна о вас позаботится.

Он возвращается к своим бумагам. Его пальцы переворачивают страницы, и я вдруг отчётливо понимаю, что меня в его реальности больше не существует.

Разворачиваюсь и выхожу из кабинета. Анюта делает пару шагов мне навстречу.

— Ты уходишь?

Приседаю, чтобы быть с ней на одном уровне. Её глаза вблизи ещё зеленее.

— Мне нужно ехать, милая.

— Ты вернёшься?

Сглатываю ком в горле. Каждый ответ кажется мне неправильным.

— Боюсь, мне не подходит эта работа. Так вышло.

Анюта опускает голову, а я смахиваю тонкий локон, упавший ей на лобик.

— Будь умницей. И… Я надеюсь, Дора найдёт свою маму.

Гашу все свои эмоции.

Почему-то очень сложно уйти от этой маленькой девочки. Между нами словно протянулась уже тонкая ниточка, и с каждым шагом она всё сильней натягивается, дёргая моё сердце обратно.

Быстро спускаюсь по лестнице вниз. Татьяна Павловна встречает меня у вазы с идеальными белоснежными розами.

— Пойдёмте, дорогая, я напою вас чаем.

— Не стоит, — пытаюсь улыбнуться. — Я подожду на улице.

— Глупости! На улице сыро и промозгло, — спокойно возражает она как мать ребёнку, и её ладонь, лёгкая, но уверенная, едва касается моего локтя. — Пойдёмте. Чай горячий, со свежей мятой из сада. Должно быть, последняя до заморозков.

Позволяю ей увести меня на кухню.

Чай горячий и действительно душистый, ароматный. Грею о чашечку из тонкого фарфора ладони. Татьяна Павловна поглядывает на меня, думая, что я не замечаю заинтересованных взглядов. Не выдерживает.

Глава 4

Вера.

— Водитель ждёт, — Андрей Юрьевич сдержанно кивает.

— Хорошо, — встаю из-за стола, поправляю сумку на плече. — Татьяна Павловна, спасибо за чай. Очень вкусный.

— Пожалуйста, девочка, пожалуйста.

Под её чуть нахмуренным взглядом выхожу за хозяином дома в коридор. Натягиваю ботинки, пока Андрей Юрьевич достаёт из шкафа моё пальто и придирчиво его разглядывает, словно то задолжало ему что-то.

Быстро сую руки в рукава. Хочется убраться отсюда поскорей. Буквально кожей ощущаю собственную неуместность в этом доме.

— Владислав довезёт вас, адрес я ему сообщил. Ещё раз приношу свои извинения за то, что так получилось. Впредь я буду тщательней подходить к изучению анкет.

— Уж постарайтесь, — с нервом дёргаю рукой, скидывая со своего локтя мужскую ладонь.

— Вера, я… — закончить он не успевает, в кармане брюк звенит мобильный. Андрей Юрьевич недовольно пялится на экран, со вздохом раздражения берёт трубку. — Градский. Слушаю.

Наблюдаю за тем, как медленно темнеет его лицо и из просто хмурого превращается в настоящую гримасу негодования.

— Я ведь сказал, без меня ничего не предпринимать. Артём, какое из слов в сочетании «ничего не предпринимать» оказалось для тебя незнакомым? — Очередной усталый вздох после молчания. — Ладно. Ничего до моего приезда больше не трогайте, ясно? Буду через пару часов.

Он сбрасывает звонок, прячет телефон и снова лезет в шкаф, на этот раз за своим пальто.

— Боюсь, Вера, вам придётся ещё немного потерпеть мою компанию.

Распахивает перед моим носом входную дверь, пропуская меня вперёд.

Порыв холодного ветра бьёт в лицо, дыхание перехватывает от неожиданности, и я кутаюсь в пальто, пряча подбородок поглубже.

— Застегнитесь, не май месяц, — комментирует Градский, ловко подцепляя меня на ходу под локоть.

Усаживаемся в машину, припаркованную у самого крыльца. Это чёрный, наполированный до неправдоподобного блеска премиальный автомобиль, в салоне которого пахнет кожей и деньгами. Градский усаживается на пассажирское, рядом со мной. Двигаемся каждый к своему окну, и машина трогается с места.

— Влад, завезём нашу гостью домой, а потом в офис.

— Понял, шеф.

В машине не играет музыка. И светские беседы со мной вести никто не намерен, поэтому я, чтобы спрятаться от неловкости, пялюсь на пейзажи за окном.

А мне действительно неловко. С куда большим удовольствием я бы добралась до дома самостоятельно — да, маршрут длинный, с двумя пересадками, однако это намного приятней, чем сидеть целый час в этом гнетущем молчании.

Андрей Юрьевич достает планшет, погружается в чтение каких-то документов и, кажется, напрочь забывает о моём присутствии. Кошусь в его сторону. Воспользовавшись тем, что он слишком занят делами, позволяю себе откровенное изучение этого экземпляра.

Нос прямой, с едва заметной горбинкой. Ресницы тёмные, длинные и прямые. Аккуратная стильная щетина на волевом подбородке придаёт его лицу мужественности, а узкий шрам, рассекающий левую бровь — загадочности. Губы тонкие, напряжённые, так и норовят сложиться в упрямую суровую линию. Между бровей глубокая складка, говорящая о том, что он часто хмурится. А вот типичные для улыбчивых людей морщинки у рта отсутствуют.

Интересно, этот мужчина хоть иногда улыбается?

Возможно, когда закрывает один из своих проектов, наверняка имеющих межгалактическое значение.

А когда он ухаживает за женщинами, он общается с ними так же, короткими приказами?

«Маргарита, я просил тебя надеть платье, длинна которого выше колена на три четверти ладони. Тут не хватает полтора сантиметра. Какое из слов в сочетании «три четверти» тебе непонятно?» — звучит в моей голове строгий голос Градского, а воображаемая Маргарита пристыжённо роняет взгляд в пол.

Невольно улыбаюсь своим мыслям.

— Вы находите меня забавным? — Не отрываясь от чтения документов спрашивает Андрей Юрьевич.

— Я… Что?

Господи, третий глаз у него во лбу, или как?

— Вы совершенно беззастенчиво разглядываете меня и улыбаетесь. Я подумал, что-то в моём внешнем виде поднимает вам настроение. — С громким щелчком он закрывает чехол планшета. — Не поделитесь?

Тёмные глаза буравят меня до мяса. В них нет ни тепла, ни света. Один сплошной мрак. И тягучее, тяжёлое внимание, которым награждает меня Градский, приплющивает моё тело к кожаному сидению.

— Я улыбалась собственным мыслям.

— Я не люблю, когда меня разглядывают.

— Сдались вы мне, — фыркаю уязвлённо.

Грубо? Наплевать. Он больше не мой работодатель. Сразу после того, как он высадит меня у дома, наши пути разойдутся двумя параллельными линиями, которым не суждено ещё когда-то встретиться.

— Теперь понимаю, почему вы выбрали эту профессию, — многозначительно хмыкает Градский и замолкает. Ждёт, пока я начну задавать наводящие вопросы, ведь уверен, что мне интересны его выводы и любопытство возьмёт верх.

А мне действительно любопытно.

— И почему же? — Скрещиваю руки на груди.

— Вы импульсивны. Предпочитаете сначала говорить, а потом думать, да? Дети ошибочно принимают вашу несдержанность за искренность, поэтому так быстро идут на контакт. Вы работаете няней, потому что это даётся вам проще всего.

— То есть вариант, что я просто очень люблю детей, вы не рассматриваете?

— Любили бы вы детей так сильно, как хотите показать, разве не обзавелись бы собственными отпрысками?

Его вопрос ощущается тупым лезвием, что вонзили между рёбер и прокрутили до мерзкого хруста костей. Мучительно больно. Глаза предательски увлажняются, и чтобы Градский не заметил моей слабости, я быстро отворачиваюсь к окну.

— Правильно ли я понимаю, что я верно вас просканировал?

— Ваш сканер сломался, — цежу сквозь зубы. — Сдайте в ремонт и его, и себя заодно.

Оставшуюся часть пути проводим в гробовой тишине. Меня больше она не гнетёт — всё лучше, чем выслушивать выводы Градского, не имеющие под собой основания.