Обет молчания

ГЛАВА 1. Игра начинается

Тишина в кабинете стоила дороже, чем весь ковёр на полу из шерсти тибетских коз. Я её покупал за такие деньги, что Арина неделю не разговаривала со мной — мол, безумная трата. Зато теперь в этой тишине был слышен каждый звук. Скрежет тормозов на улице в тридцати этажах ниже. Ровное гудение серверов за стеной. И тиканье напольных часов «Було», которые когда-то выбирали вместе.

Сейчас они отбивали время предательства.

Я не смотрел на часы. Я смотрел на экран ноутбука. На панели управления «умным домом» горела иконка гостиной. «Камера активна. Запись ведётся».

Арина всегда забывала её выключать. Говорила, что система слишком сложная. Возможно, это была её единственная искренняя слабость.

Я нажал на иконку. Чёрно-белое изображение заполнило экран. Высокое разрешение, инфракрасная подсветка. Видно было идеально.

Они сидели на диване, который я привёз из Милана. Артем расстегнул две верхние пуговицы рубашки, жестикулировал. Рассказывал одну из своих бесконечных историй про выигранный процесс. Арина слушала, поджав под себя ноги, в том самом чёрном платье, которое я называл «доспехами» — оно сидело на ней как влитое, стоило как хороший мотоцикл и всегда означало, что она хочет быть непобедимой.

Она улыбалась. Не той светской улыбкой, которую щёлкали фотографы на моих же благотворительных вечерах. Другой. Мягкой, расслабленной. Кончиками пальцев она вертела стопку виски — моего, тридцатилетнего «Маколлана».

Потом он закончил историю. Пауза. Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него.

И вот она — та самая деталь, с которой всё началось. Он не потянулся к её руке. Не стал гладить её волосы. Он просто… убрал со лба выбившуюся прядь. Совершенно обычный, почти дружеский жест.

Но она замерла. Как будто этот жест был паролем. Кодом доступа.

Потом всё произошло быстро. Он наклонился. Она не отстранилась. Поцелуй был не страстным, не жадным. Он был… привычным. Таким, каким целуются люди, которые уже прошли стадию первой горячки. Которым удобно. Которые знают вкус друг друга.

Мой желудок сжался в тугой, холодный узел. Во рту стало сухо. Но руки оставались неподвижными на столе. Я наблюдал. Как учёный наблюдает за интересным экспериментом. Как хирург — за вскрытием.

Он прошептал что-то ей на ухо. Она рассмеялась тихо, смущённо, и провела рукой по его щеке. Этот жест был ещё страшнее поцелуя. В нём была нежность. Та, которой в нашем доме не было уже… годы.

Я закрыл глаза. На секунду. Открыл. Они всё ещё были там. Моя жена. Мой лучший друг. Вернее, человек, которого я семь лет считал лучшим другом.

Гнев пришёл не сразу. Сначала пришло другое — абсолютная, кристальная ясность. Как будто кто-то протёр запотевшее стекло, и весь мир встал на свои места. Внезапно обрели смысл её вечные «девичники». Его участившиеся визиты под предлогом «обсудить дела». Её новая привычка спать, отвернувшись к стене. Его осторожные взгляды на меня за ужином.

Идиот. Слепой, самоуверенный идиот.

Я двинул мышью, остановил запись. Перемотал назад. Снова посмотрел на момент с прядью. Стоп. Кадр.

Артём Белов. Блестящий адвокат. Человек, которому я доверял ключи от запасного выхода из пентхауса. Которого позвал свидетелем на свою свадьбу. Который знал пароли от половины моих рабочих аккаунтов.

И Арина. Арина Захарова-Волкова. Моя красивая, безупречная, пресная как дистиллированная вода жена. Я дал ей всё, что она хотела. Всё, что требовал её статус, её фамилия, её амбиции. Я построил для неё идеальную клетку из золота и стекла. И она… завела себе соседа по клетке.

Мне хотелось встать, пройти тридцать шагов до гостиной, распахнуть дверь и посмотреть на их лица. Хотелось услышать хруст его носа под моим кулаком. Хотелось сорвать с неё это чёрное платье и спросить, дороже ли оно того, чтобы так рисковать.

Но я не двинулся с места.

Потому что я — Марк Волков. Я не тот, кто рубит с плеча. Я тот, кто рубит лес, чтобы построить небоскрёб. Разрушение без созидания — удел слабаков.

Я откинулся в кресле. Кожаный холодок прошёл по спине. Смотрю на застывший кадр на экране. Два силуэта в полумраке моей гостиной. Мой мир. Моя собственность. Моя реальность.

Они думали, что играют в опасную игру. Они даже не подозревали, в какую игру только что вступили.

Месть — это не эмоция. Это архитектура. Нужен проект. Нужен фундамент. Нужны материалы.

И первое, что нужно сделать с повреждённой конструкцией — не ломать её в гневе. Нужно аккуратно демонтировать, сохранив всё ценное. А потом построить на этом месте нечто новое. Нечто более совершенное. Нечто, от чего у них перехватит дыхание.

Я потянулся к телефону, провёл пальцем по экрану. Набрал номер.

— Иван, — мой голос прозвучал спокойно, ровно, как будто я диктовал расписание встреч. — Перенеси все мои дела на завтра. И подготовь досье на всех наших подрядчиков из «Белого и партнёры». Мне нужна вся информация по Артёму Белову. Личная и профессиональная. Всё, что есть.

Пауза. Иван, мой помощник, не задал лишних вопросов. Просто подтвердил.

Я положил трубку. Встал, подошл к панорамному окну. Москва лежала внизу, как карта завоеваний. Огни, потоки машин, силуэты высоток. Я всё это построил. Или приобрёл. По сути — одно и то же.

Они отняли у меня иллюзию. Прекрасно. Значит, пора создавать новую реальность.

И для новой реальности мне потребуется новый элемент. Совершенный. Красивый. И совершенно невинный.

Я повернулся к экрану, где всё ещё висело их застывшее изображение. Улыбнулся. В первый раз за этот вечер.

— Игра начинается, — прошептал я в тишину кабинета. — Жаль, что вы даже не знаете правил.

Добро пожаловать в историю Марка из «Обета молчания» и его Лики, с которой мы познакомимся уже в следующей главе.

Вас ждёт адреналиновый коктейль из ледяной мести и обжигающей страсти, где каждый поцелуй — часть хитроумного плана, а каждое «я тебя люблю» может оказаться последней ложью.

ГЛАВА 2. Особенно когда ты ей веришь

Второй час разбирала гаммы. Пальцы, послушные и гибкие утром, к вечеру стали деревянными, будто в суставах застыл не смазанный ничьей благодарностью труд. До-мажор, ля-минор, си-бемоль. Вверх-вниз, монотонно, как капли дождя по подоконнику. Скучно. Смертельно скучно.

Из соседнего кабинета доносились отрывки «К Элизе» в исполнении семилетней Маши. Девочка талантливая, но сегодня всё время сбивалась на одном и том же пассаже. Упрямо, раз за разом. Я слушала этот стук о стену, и мне хотелось встать, пройти три метра по коридору и сказать: «Маш, хватит. Иногда нужно отойти, чтобы потом прыгнуть дальше».

Но я не встала. Потому что у самой уже третий день не выходил пассаж из нового этюда. Сложный, с перекрёстной аппликатурой. Пальцы путались, будто нарочно. А завтра — прослушивание в камерном оркестр. Ещё одно. Сто первое по счёту, если вести статистику отчаяния.

Я отняла руки от клавиш, вжала ладони в колени. Руки дрожали от мелкой, назойливой дрожью — смесь усталости и немой злости. На себя. На эти жёлтые от времени клавиши рояля «Михаил Глинка», который школа получила в дар ещё в девяностых и который с тех пор ни разу не видел хорошего настройщика. На потолок с осыпающейся лепниной в виде нотного стана.

Мечтала о своём концертном «Стейнвее». О зале, где акустика — это отдельное произведение искусства. О тишине перед первым аккордом, плотной, звенящей, полной ожидания.

А получила… сорок квадратных метров детского смеха, плача флейты из кабинета №4 и вечный запах старого паркета и мокрых пальто.

Телефон на пюпитре вибрировал, заставляя ноты шевельнуться. Мама.

«Лик, как дела? Прослушивание завтра, ты готова? Папа передаёт, что верит в тебя. Не забудь поесть, а то опять на одних нервных будешь сидеть. Целую.»

Я положила телефон экраном вниз. Не готова. И не верю. И есть не хочу. Хочу, чтобы мир замолчал хотя бы на час.

Но мир не замолчал. Вместо этого распахнулась дверь моего кабинета, и на пороге возникла Наталья Петровна, завуч по внеклассной работе, в своём неизменном синем костюме и с лицом, выражающим лёгкую панику.

— Лика, дорогая, ты же сегодня свободна после семи?
— Вроде да, — насторожилась я. Опыт подсказывал, что «свободна» в устах Натальи Петровны означает «срочно нужна для чего-то непредвиденного».
— Прекрасно! У нас форс-мажор. В ресторане «Панорама», где наша вокальная группа должна была выступать на корпоративе, заболел аккомпаниатор. Гастроэнтерит, бедняга. Ты понимаешь? Двадцать человек детей ждут выхода! Спасай!

«Панорама» — тот самый, на последнем этаже башни «Империя». Место, куда я бы не попала даже на день рождения, если бы не работа. Или если бы не была «срочно нужна».

— Наталья Петровна, у меня завтра…
— Я знаю, знаю, прослушивание! — она махнула рукой, словно отмахиваясь от назойливой мошки. — Это только подстегнёт! Практика перед публикой, хоть и не совсем той. Платят, кстати, пять тысяч за вечер. На новые струны для виолончелистов хватит. Или тебе на что-то своё.

Она хитрая. Она знала, что я последние три месяца откладывала на мастер-класс к маэстро Горскому. И что пять тысяч — это ровно десятая часть суммы.

Я вздохнула. Потерла виски.
— Ладно. Во сколько быть?
— Через час! — Наталья Петровна сияла. — Ты наша спасительница! Костюм чёрный есть? Хорошо. Ноты они свои привезут, простенькие, песенки. Ты справишься.

Она выпорхнула, оставив после себя шлейф беспокойства и цветочных духов.

Час спустя я выходила из метро «Охотный ряд». Ветер, холодный и колючий, рванул мне в лицо, заставив плотнее закутаться в старенькое, но тёплое шерстяное пальто. В руках — папка с нотами и сумочка. В голове — каша из гамм, невыученного этюда и тревоги за завтра.

«Панорама» встретила меня тёплым, задрапированным светом, запахом дорогой кожи и подогретых полотенец. Швейцар, глянув на моё пальто и папку, чуть приподнял бровь, но, услышав пароль «школьный концерт», пропустил с вежливой, холодной улыбкой.

Меня проводили в подсобку рядом с банкетным залом. Там уже суетились наши ребята из вокального ансамбля, похожие на стайку взволнованных скворцов в одинаковых белых блузках и чёрных брюках. Увидев меня, загалдели:

— Лика Анжеликовна, вы! Ура!
— Мы думали, нас бросили!
— Вы «Крылатые качели» знаете? А «Прекрасное далёко»?

Я успокоила их, раздала последние наставления. Через огромную, приоткрытую дверь в зал лился сдержанный гул голосов, звон бокалов. Мерцали хрустальные люстры. За столами — люди в безупречных костюмах и вечерних платьях. Другая планета.

Мы вышли. Я села за рояль — на этот раз чёрный, полированный «Ямаха», настроенный идеально. Прикосновение к клавишам было другим. Глубоким, отзывчивым. Я взяла первый аккорд, и звук, чистый и объёмный, заполнил пространство. Дети запели.

Я играла на автомате. Руки помнили эти простые гармонии сами. А мысли витали где-то далеко. Завтра. Провал. Снова. Мамино разочарование. Папино молчаливое сочувствие. Свой собственный голос внутри, который шептал: «Может, хватит? Может, пора спуститься с небес?»

Аплодисменты. Улыбки. Дети сияли. Я механически улыбалась в ответ, кланяясь.

После выступления меня отпустили. Детей увезли на автобусе, а я осталась — директор «Панорамы», щёголь лет пятидесяти, сказал, что хочет лично вручить гонорар и поблагодарить. Я ждала в той же подсобке, чувствуя себя лишней, как забытый зонтик.

Чтобы убить время, я вернулась к роялю. Зал был почти пуст, официанты бесшумно убирали последние бокалы. Я села, не включая свет софита, и положила руки на клавиши.

И сыграла тот самый этюд. Тот, который не давался.

В тишине опустевшего зала музыка зазвучала иначе. Она не боролась с криками детей и гулом вентиляции. Она жила. Пальцы по-прежему путались, но уже не так отчаянно. Будто сам рояль помогал, подсказывал.

Я заигралась. Не заметила, как из подсобки исчез последний официант. Не заметила, как в дальнем углу зала, в тени колонны, остался один человек.

ГЛАВА 3. Проект «Лира»

Проект получил кодовое название «Лира». Ирония меня забавляла. Музыкальный инструмент. Нежный, сложный, требующий тонкой настройки. И способный, если провести по струнам с нужной силой, разрезать тишину подобно лезвию.

Иван принёс досье к девяти утра. Толстая папка, распечатанная на бумаге, которую я ненавидел — лёгкой, полупрозрачной, эконом-класс. Но информация на ней была весомее любого картона.

Я откинулся в кресле, отпил холодный эспрессо и открыл обложку.

Анжелика (Лика) Соколова. 25 лет.

Фотография была выдернута, судя по всему, из соцсетей: она смеялась, запрокинув голову, на фоне какого-то парка. Простое лицо. Никакого макияжа, который бы кричал о деньгах или попытке их скрыть. Широко расставленные серые глаза. Волосы цвета спелой пшеницы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Не красавица в понимании Арины, где каждая деталь — результат часов работы стилиста. Скорее… ясность. Чистота линий. Та самая, что бывает у старых скрипок или утреннего неба перед грозой.

Я отвёл взгляд. Эстетическая оценка была допустима. Всё остальное — нет.

Образование: Московская консерватория, фортепианный факультет. Окончила с отличием. Ученица маэстро Игнатьева — это было серьёзно. Стажировка в Вене, полгода. Потом… обрыв.

Карьера: Преподаватель в детской музыкальной школе № 187. Ставка. Подработка концертмейстером в колледже искусств. Разовые выступления в ресторанах (вроде вчерашнего). Ни одного контракта с серьёзной площадкой. Ни одной победы на международном конкурсе за последние три года.

Я пробежал глазами по списку прослушиваний. Длинный, печальный мартиролог отказов. «Не соответствует концепции». «Исполнение академично». «Не хватает драйва».

Драйва. Идиотское слово. Они хотели, чтобы она рвала на себе одежду на сцене? Её сила была в другом. В той самой тишине, что следовала за её игрой. В том, как она вчера билась над этюдом — не со злостью, а с упрямой, почти святой верой в то, что он должен поддаться.

Я перевернул страницу.

Финансовое положение: Более чем скромное. Аренда однокомнатной квартиры в Чертаново. Кредит за пианино «Ямаха» (старая модель, куплена с рук). Накопления — около сорока тысяч рублей. Мечтает о мастер-классе у Горского. Стоимость — пятьдесят тысяч.

Пятьдесят тысяч. Для меня это стоимость одного бокала вина на аукционе. Для неё — полугодовая цель.

Личное: Не замужем. Серьёзных отношений нет последний год. Предыдущий парень — скрипач, уехал работать в Германию. Остались друзья-музыканты, пара подруг из консерватории. Родители — учителя в провинциальном городе. Поддерживают, но помочь не могут.

Идеально. Просто идеально.

Она была как чистый холст. Ни связей в моём мире, которые могли бы её предупредить. Ни финансовой подушки, которая позволила бы усомниться в щедрости незнакомца. Ни циничного опыта, который заставил бы искать подвох в простом внимании. Только талант, загнанный в угол, и усталость, с которой уже почти смирилась.

Она была идеальным инструментом. Потому что в её глазах вчера я увидел не алчность, а растерянность. Не расчёт, а искреннюю уязвимость. Именно это и нужно было выставить напоказ. Чтобы Арина, привыкшая измерять всё деньгами и статусом, не поняла, что её заменили на это. Чтобы Артём, с его вечными рассуждениями о «высоком» и «духовном», подавился собственной риторикой.

Я закрыл папку. План кристаллизовался в голове, приобретая чёткие, как чертёж, формы.

Фаза 1: Знакомство и предложение.
Нужен повод. Не «случайная» встреча. Что-то более изящное. Она музыкант. У меня, как у попечителя филармонического общества, на следующей неделе как раз благотворительный вечер в поддержку молодых талантов. Нужно, чтобы её пригласили выступить. Небольшой номер. Соло. Сказать, что я услышал её в «Панораме» и был впечатлён. Иван уже договаривается с художественным руководителем — старый должник, не откажет.

Фаза 2: Интеграция.
После выступления — личная благодарность. Предложение помощи. Не денег. Деньги пугают таких, как она. Предложение возможностей. «Я знаю людей в фонде «Культурная инициатива», они могут рассмотреть вашу кандидатуру на грант». «Есть студия звукозаписи, можете репетировать там, когда угодно». Создать иллюзию профессионального прорыва, который случился благодаря мне.

Фаза 3: Личное сближение.
Параллельно с профессиональной помощью — осторожные шаги в личном поле. Не цветы и рестораны. Что-то, что покажет «понимание». Билеты на закрытый концерт того самого маэстро Горского. Книгу по истории фортепиано с пометками известного музыковеда. Показать, что я вижу не просто женщину, а суть её — музыканта.

Фаза 4: Демонстрация.
Когда она будет уже достаточно привязана (а будет, это вопрос времени и правильно рассчитанных шагов), начать появляться с ней на публике. Сначала в нейтральных местах — выставки, лекции. Потом — на краю моего круга. Чтобы слухи дошли до Арины. Чтобы она увидела фотографии. Чтобы у неё внутри всё перевернулось от вопроса: «Почему она?»

Я взял карандаш и на чистом листе набросал схему. Круги, стрелки, временные отрезки. Бизнес-план. Только продукт на выходе — не прибыль, а сломанные жизни двух людей. И одна, ненароком затронутая.

Лика Соколова.
Я вывел её имя под схемой. Буквы получились угловатыми, резкими.

Вчерашняя встреча была импровизацией. Увидел её, играющую в пустом зале, и сработал инстинкт. Первый контакт установлен. Теперь нужно действовать по плану.

Телефон на столе вибрировал. Арина.

Я посмотрел на экран, давая ему прозвонить ещё три раза. Поднял трубку. Голос — ровный, без эмоций.
— Да.
— Марк, ты где? — её голос звучал напряжённо, с той самой фальшивой ноткой заботы, которую она включала, когда что-то было не так.
— В офисе. Работа.
— Ты вчера не ночевал дома. И не предупредил.
— Задержались на объекте, потом утроили совещание здесь, — соврал я гладко. — Не хотел будить.
Пауза. Она что-то взвешивала. Возможно, вспоминала, не забыла ли выключить камеры.
— Ладно. Сегодня вечером ужин у Захаровых. Помнишь? Мама напоминала.
— Помню. Буду.
— Приезжай к восьми. И… надень тот синий костюм, ты в нём хорошо смотришься.
«Хорошо смотришься» на её языке означало «производишь нужное впечатление на моих родственников».
— Хорошо.
Я положил трубку, даже не попрощавшись. Посмотрел на схему на столе. На её имя.

ГЛАВА 4. Кремовый конверт

Звонок раздался в самое неподходящее время. Я стояла в очереди в школьной столовой, пытаясь выбрать между макаронами с непонятной подливой и супом, в котором плавало что-то, напоминавшее одинокую морковку. В сумке гудел телефон, заставляя вздрогнуть.

— Алло? — ответила я, прижав трубку к уху, чтобы заглушить гам детских голосов.
— Анжелика Соколова? — голос на другом конце был женским, официальным и вежливым до стерильности.
— Да, я.
— Здравствуйте. Вас беспокоят из Московской филармонии, отдел специальных проектов. Меня зовут Елена Витальевна.

Московская филармония. Эти два слова повисли в воздухе, отсекая всё вокруг: и запах дешёвого соуса, и гомон столовой. Сердце почему-то ёкнуло не от радости, а от тревоги. Как будто меня вызывали к директору за какую-то неведомую провинность.

— Здравствуйте, — выдавила я.
— У нас на следующей неделе, в четверг, благотворительный вечер в поддержку молодых талантов. Попечительский совет обратил наше внимание на вашу кандидатуру. Мы бы хотели предложить вам выступить с небольшим сольным номером. Десять-двенадцать минут.

Я молчала. Просто молчала, переваривая. Филармония. Вечер талантов. Сольный номер. Слова складывались в предложение, но смысл упорно не хотел доходить.

— Я… простите, вы уверены? Со мной? — наконец прозвучал мой голос, тонкий и неверящий.
— Совершенно уверены, — в голосе Елены Витальевны прозвучала лёгкая, профессиональная улыбка. — Нам порекомендовали вас как яркого, перспективного музыканта. Особенно отметили глубину интерпретации.

Кто? Кто мог меня там отметить? Мои прослушивания заканчивались, в лучшем случае, кивком и «спасибо, мы вам перезвоним». В худшем — холодным взглядом и вежливым: «Не наш формат».

— Какая программа? — спросила я, автоматически переходя в профессиональную колею.
— На ваше усмотрение. Что-то из романтиков, пожалуйста. Шопен, Лист, Рахманинов. Что-то, что покажет лирическую сторону. Зал будет полон… щедрых гостей, — она сделала едва уловимую паузу, давая понять, что «щедрые гости» — это и есть главные зрители.

Шопен. Этюд, который не давался. Или ноктюрн. Ноктюрн до-диез минор. Он был как раз про эту странную, звенящую пустоту, что поселилась внутри после вчерашнего вечера.

— Я согласна, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.
— Прекрасно. Завтра с одиннадцати у вас будет возможность прорепетировать на сцене Малого зала. Пропуск оставлю на ваше имя. И… по дресс-коду — чёрное вечернее.

Мы договорились о деталях, и она положила трубку. Я стояла, всё ещё сжимая в руке телефон, и смотрела в стену, на которой висел плакат с нотами и подписью «Музыка — душа народа».

Это была случайность. Должна была быть случайностью. Такая удача не падает просто так. Особенно на тебя.

Но в голове, ясно и неотвязно, всплыло другое лицо. Высокое. С тяжёлым взглядом. «Особенно когда ты ей веришь».

Нет. Не может быть. Он просто случайный незнакомец из ресторана. Он не имел никакого отношения к филармонии и попечительским советам. Это было бы… слишком нереально. Слишком похоже на плохой роман.

Я всё же выбрала макароны. Села за стол в углу, но есть не могла. Внутри всё кружилось, как осенние листья в вихре. Страх провала. Дикое, пьянящее надеяние. И этот нелепый, крошечный вопросик: а что, если?

После уроков я не поехала домой. Я поехала в центр, к филармонии. Просто постоять рядом. Старое, величественное здание с колоннами казалось крепостью. Моей крепостью, в которую мне наконец-то позволили заглянуть. На десять минут.

Я представила сцену Малого зала. Идеальную акустику. Рояль «Стейнвей», настроенный лучшим мастером города. И тишину. Ту самую, плотную, драгоценную тишину перед первым звуком.

И среди лиц в партере — одно. Высокое. Невозмутимое. Смотрящее прямо на меня.

Я резко встряхнула головой, отгоняя образ. Фантазии — это не для таких, как я. Для нас есть реальность: завтрашняя репетиция, выбор платья (чёрное, вечернее — у меня было только одно, купленное пять лет назад для дипломного концерта, уже немного тесноватое под мышками) и та нота страха, что сидела глубоко внутри и шептала: «Ты не справишься».

Но рядом с ней теперь сидела другая нота. Маленькая, едва рождённая. Она звучала как эхо его вчерашних слов. И в ней было не утешение, а вызов.

Вечером я устроила генеральную репетицию на своём старом «Ямахе». Ноктюрн. Я играла его сотни раз. Но сегодня он звучал иначе. Сегодня в каждой фразе была не просто грусть, а вопрос. Обращённый в пустоту. Ожидание ответа, который, возможно, никогда не придёт.

Когда я закончила, в тишине комнаты раздался стук в дверь. Соседка, баба Таня, просунула голову.

— Лик, дорогая, прекрасно, как всегда. Только, может, потише? У меня внук уроки учит.
— Извините, Татьяна Петровна, — смутилась я. — Уже всё.
— Ничего, ничего, — она улыбнулась своей доброй, измятой улыбкой. — Играй. Лучше твоей музыки, чем их этот рэп из-за стены.

Она закрыла дверь. Я осталась одна в своей крошечной комнате, заваленной нотами и книгами. На столе рядом с роялем лежала открытка из Вены от бывшего парня. «Удачи, Лик. Ты сможешь». Он верил. Пока не уехал и не перестал отвечать на письма.

Я подошла к окну. За ним — стандартный двор-колодец, детская площадка с покосившейся горкой, голые деревья. Мир, который знал меня как «ту пианистку с третьего этажа». Не как Анжелику Соколову, которую пригласили выступить в филармонии.

Этот разрыв между тем, что было сейчас, и тем, что могло случиться в четверг, был слишком огромен. В нём легко было сломаться. Или… взлететь.

Перед сном я ещё раз проверила почту. Ничего от филармонии. Ничего от неизвестных благодетелей. Только рассылка от музыкального магазина и напоминание об оплате интернета.

И тогда я сделала то, чего не делала очень давно. Я полезла в интернет и набрала в поиске: «Марк Волков».

Выдало сразу. Первая же ссылка — статья в Forbes. «Волков Марк Сергеевич. Владелец холдинга «ВолкСтрой». 34 года. Состояние…» Я не стала читать цифры. Они были с такими нулями, что теряли всякий смысл. Фотография. Он был в чёрном, на каком-то мероприятии, смотрел прямо в камеру. Тот же тяжёлый, оценивающий взгляд. Тот же шрам на подбородке, который я вчера в полумраке не разглядела. На фотографии он казался не человеком, а monument. Высеченным из гранита успеха, денег и непроницаемости.

ГЛАВА 5. Ужин

Ужин у Захаровых был тем самым видом пытки, который называется светской обязанностью. Особняк в рублёвском стиле, слишком много позолоты, слишком громкие голоса и тихие, скользящие взгляды, оценивающие не человека, а его стоимость.

Я сидел между каким-то заместителем министра с пустым взглядом и женой олигарха, которая всю дорогу рассказывала о своей новой яхте. Я кивал, вставлял односложные реплики и смотрел сквозь массивную хрустальную люстру на противоположный конец стола.

Там сидела Арина. В платье из серебристой парчи, с бриллиантами в ушах, которые я подарил ей на прошлый день рождения. Она оживлённо что-то говорила своему соседу — куратору какой-то выставки. Смеялась запрокинув голову — тот самый, «натуральный» смех, который она репетировала перед зеркалом. Она была идеальна. Безупречный экспонат в музее под названием «Моя жизнь».

И глядя на неё, я не чувствовал ничего. Ни ревности после вчерашней записи. Ни злости. Только холодное, отстранённое наблюдение. Как будто смотрел на красивую, но совершенно неинтересную картину.

Артём сидел через три человека от неё. Он ловил мой взгляд и тут же отводил глаза, делая вид, что увлечён беседой о новом налоговом кодексе. Он нервничал. Хорошо.

Мой телефон, лежавший на коленях, беззвучно вибрировал. Сообщение от Ивана.

Иван: «Всё организовано. Соколовой позвонили. Приглашение принято. Завтра репетиция в 11:00. Пропуск оформлен. Подарок (информация о мастер-классе) будет передан анонимно после выступления. Как и обсуждали».

Я стёр сообщение. Первая фаза выполнена. Рыбка клюнула.

— Марк Сергеевич, а ваше мнение? — обратилась ко мне жена олигарха.
— По поводу яхты? Несомненно, длина имеет значение, — ответил я механически, и дама захихикала, приняв это за тонкую шутку.

Моё внимание привлекла Арина. Она закончила разговор и теперь смотрела на меня через стол. Её взгляд был… изучающим. Как будто она впервые видела меня. Или искала трещину в привычном фасаде.

Я встретил её взгляд ровно, без выражения. Она первая отвела глаза, дотронувшись до своих серёжек. Нервный жест.

Позже, когда гости переместились в бальный зал на кофе и коньяк, она нашла меня у камина.

— Ты сегодня какой-то отстранённый, — сказала она, принимая изящную позу рядом, будто для невидимого фотографа.
— Устал. Работа.
— Всё время работа, — в её голосе прозвучала заученная обида. — Ты даже не спросил, как прошла моя встреча с куратором.
— Как прошла твоя встреча с куратором? — спросил я, глядя на пламя.
— Блестяще. Он в восторге от моей концепции. Говорит, это будет главное событие сезона.
— Поздравляю.

Пауза. Она ждала большего. Похвалы, восхищения. Я молчал.

— Марк, — её голос стал тише, интимнее. Она сделала шаг ближе. От неё пахло тем же парфюмом, что и на записи. — Мы так редко видимся. Может, на следующей неделе слетаем в Ниццу? Только вдвоём. Как раньше.

«Как раньше». Раньше не было. Была иллюзия, которую мы оба поддерживали. Она — ради статуса, я — потому что считал, что так и должно быть в каждой семье.

— Не могу, — ответил я, не глядя на неё. — Заключаем контракт с мэрией. Никаких отлётов.
— Всегда «не могу», — в её голосе вкралась настоящая, живая досада. Она положила руку мне на рукав. — Иногда кажется, что тебя вообще ничто не интересует. Ни я, ни наш дом, ни…

Она не договорила. Но мы оба знали, что дальше. Ни наша семья, которой никогда не было и, видимо, уже не будет.

Я наконец повернулся к ней. Взял её руку со своего рукава. Её пальцы были холодными.

— Всё в порядке, Арина. Просто сложный период.
Она что-то прочитала в моих глазах. Не боль, не ревность. Нечто более пугающее — пустоту. Она медленно забрала руку.

— Да, — прошептала она. — Я понимаю.

Она не понимала. И это было идеально.

Артём, будто почуяв наше напряжённое поле, подошёл с двумя бокалами коньяка.

— Прерву на секунду, — улыбнулся он. Улыбка была напряжённой, как струна. — Марк, нужно обсудить тот контракт с немцами. Они прислали поправки.
— Обсудим завтра в офисе, — отрезал я.
— Он довольно срочный, — настаивал Артём.
— Тогда сейчас. Пойдём в кабинет, — я кивнул в сторону коридора.

Мы оставили Арину одну у камина. Она смотрела нам вслед, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Интересно, кого из нас двоих она боялась больше в этот момент?

Кабинет тестя был обставлен в стиле «новорусский классик»: дуб, кожа, глобус-бар. Я закрыл дверь и облокотился о массивный стол.

— Ну? Какие поправки?
— Поправки… — Артём поставил бокалы, не дотронувшись до них. Он был бледен. — Марк, послушай. Я… я знаю, что что-то не так. Ты не отвечаешь на звонки, отменил встречу на прошлой неделе. Если я в чём-то провинился…

— Провинился? — я поднял бровь. — Какие странные слова для делового партнёра. Мы же не в школе.
— Мы друзья, Марк. Или были.
— Дела — это дела, Артём. Дружба дружбой, а табачок врозь. Ты же сам это любишь говорить.

Он сглотнул. По его лицу было видно, что он прокручивает все свои последние поступки, ища ту самую провинность.

— Это из-за Арины? — вырвалось у него.
Сердце ударило разок, глухо, как молоток по наковальне. Но лицо осталось неподвижным.

— При чём тут Арина? — спросил я с искренним удивлением.
— Она говорила, что вы… отдаляетесь. Я просто как друг пытался её поддержать. Если ты что-то не так понял…

«Поддержать». Хороший эвфемизм.

— Я ничего не понял не так, — сказал я спокойно. — Я просто занят. У меня появились… новые проекты. Требующие полной концентрации.

— Новые проекты? — в его голосе прозвучало облегчение, смешанное с профессиональным интересом. Акула почуяла возможность. — В чём дело? Может, я смогу помочь? Юридическое сопровождение…

— Нет, спасибо. Этот проект я веду лично. Очень лично, — я сделал ударение на последнем слове и увидел, как в его глазах снова мелькает неуверенность. — А насчёт немцев — вышли поправки на почту, я посмотрю завтра. Всё, Артём.

ГЛАВА 6. Зеркальный рояль

Рояль в Малом зале филармонии был не просто инструментом. Это было чёрное, отполированное до зеркального блеска божество. «Стейнвей концертный, модель D». Я знала его по фотографиям, по описаниям в учебниках. Но видеть вживую, касаться — это было иное измерение.

Я осторожно провела пальцами по крышке, затем открыла её. Белые клавиши, как ровные зубы. Чёрные — стройные тени. Запах старого дерева, лака и какой-то особой, холодной чистоты.

Администратор, проводившая меня, ушла, щёлкнув дверью. Я осталась одна в абсолютной тишине зала. Тихо было так, что слышалось биение собственного сердца. Пустые бархатные кресла смотрели на меня тёмными рядами. Софиты были выключены, свет лился только из рабочих ламп над сценой, создавая жёсткий, театральный круг.

Я села. Сиденье было чуть твёрже, чем я привыкла. Высота — в самый раз. Я положила руки на клавиши, не нажимая. Просто почувствовала их прохладу, их идеальный, едва уловимый изгиб.

И заиграла гамму. Один палец, другой. Звук родился где-то глубоко внутри корпуса, вырвался и заполнил пространство не просто громкостью, а объёмом. Он был густым, бархатистым, с бесконечным сустейном. Я зажмурилась. Это был голос. Тот самый, о котором мечтала.

И тут — диссонанс. Собственный страх.

Я остановилась. Открыла ноты ноктюрна. Знакомые значки на бумаге вдруг показались чужими, слишком хрупкими для этой мощи. Что, если я не справлюсь? Что, если моё исполнение окажется слишком блеклым, слишком «академичным» для этого инструмента, этого зала, этих «щедрых гостей»? Я представляла их — равнодушные, сытые лица, скучающие взгляды, украдкой проверяющие часы во время моих фермат.

Я попыталась начать. Первый аккорд прозвучал гулко, неуверенно. Я сбилась на третьем такте. Руки вспотели.

«Спокойно, — сказала я себе вслух. — Это всего лишь репетиция. Ты одна».

Но я была не одна.

Ощущение пришло внезапно — мурашки по спине, чувство, что на тебя смотрят. Я резко обернулась. Зал был пуст. Глухой, гулкий, полусветлый.

И всё же… высоко наверху, на втором ярусе балкона, в самой глубине ложи, метнулась тень. Или мне показалось? Может, это был смотритель или рабочий.

Но сердце забилось чаще. Я вспомнила статью в Forbes. Его лицо. Его взгляд. «Особенно когда ты ей веришь».

Он здесь.

Мысль была одновременно пугающей и пьянящей. Он пришёл. Увидел. Услышал этот жалкий, сбивчивый первый аккорд.

Стыд снова прилил к щекам. Но вместе с ним пришло и другое — вызов. Злость на саму себя. Я не для того пробивалась сюда, чтобы дрожать.

Я повернулась к роялю. Сделала глубокий вдох, выдох. Представила не пустой зал, а ту самую ночь в «Панораме». Полумрак. Одинокие аплодисменты. Его слова.

«Особенно когда ты ей веришь».

Я поверила. Не ему. Музыке. Себе. На мгновение.

Пальцы коснулись клавиш. И на этот раз всё было иначе. Я не играла ноктюрн. Я проживала его. Каждая фраза была не просто последовательностью нот, а вопросом, вздохом, воспоминанием о чём-то безвозвратно утерянном. Моя собственная усталость, разочарование, та смутная надежда, что зародилась вчера — всё это полилось через пальцы, окрашивая музыку в живые, трепетные оттенки.

Я забыла про балкон. Про возможного зрителя. Про всё. Существовали только я, рояль и эта печальная, прекрасная мелодия, которая, наконец, звучала так, как должна была.

Когда последний звук растаял в тишине, я сидела, опустив руки на колени, и дышала. В ушах стояла звонкая тишина — самая сладкая награда.

И тогда раздались аплодисменты. Не одинокие, как тогда. А двое. Неторопливые, весомые. Они доносились сверху, с того самого балкона.

Я не обернулась. Просто сидела, глядя на чёрный блеск рояля, в котором смутно отражалось моё бледное лицо.

Шаги. Медленные, эхом раздающиеся в пустом зале. Спуск по лестнице. Приближение по центральному проходу.

Я наконец подняла голову.

Он шёл через зал, как тогда. В тёмном, безупречном костюме, без пальто. Руки в карманах брюк. Лицо было серьёзным, не улыбался. Но в глазах, которые сейчас были хорошо видны в свете софитов, горел какой-то странный, приглушённый огонь. Не триумф. Не насмешка. Скорее… удовлетворение. Как у коллекционера, который наконец-то приобрёл редкий экземпляр и видит, что он превосходит ожидания.

Он остановился у края сцены, снизу вверх глядя на меня.

— Продолжайте, — сказал он. Тот же низкий, гравийный голос. — Я не помешал?
— Вы… были здесь всё время? — голос мой звучал хрипло.
— С самого начала, — признался он легко. — Простите за вторжение. Мне нужно было убедиться, что акустика на балконе удовлетворительная для… особого гостя.

Он врал. Я чувствовала это кожей. Но врал так убедительно, так спокойно, что не было даже мысли его уличать.

— А она? Удовлетворительная? — спросила я, и в собственном тоне услышала нотку дерзости, которой у меня обычно не было.
— Более чем, — он не сводил с меня глаз. — Вы были великолепны. Во второй попытке.

Значит, он слышал и первую. Слышал мой провал. Сгорала от стыда, но под его взглядом как-то странно собралась.

— Спасибо, — прошептала я. — И… спасибо за приглашение. Это ведь вы?
Он молча кивнул. Не отрицал. Не делал из этого тайны.

— Почему? — сорвалось у меня. — Я вас совсем не знаю. Вы меня — тем более.
— Я знаю достаточно, — ответил он загадочно. Помолчал, словно взвешивая слова. — Я слышу талант. И вижу, когда ему не дают раскрыться. Это… раздражает.

Он говорил о моём таланте так, будто это был факт, такой же неоспоримый, как закон тяготения. Ни лести, ни преувеличения. Констатация.

— Так что считайте это… инвестицией, — закончил он.
— В меня? — я не могла поверить своим ушам.
— В прекрасное, — поправил он, и уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — В этом мире его не так много, чтобы им разбрасываться.

Он вынул руку из кармана, посмотрел на часы. Дорогие, массивные, с чёрным циферблатом.

— Мне пора. Удачи на репетиции. До четверга.
И он снова повернулся, чтобы уйти. Так же легко, как появился.

Глава 7. ЦЕНА ВХОДА

Концерт начался с опозданием в пятнадцать минут. Виной тому был банкет для спонсоров в фойе, где шампанское лилось рекой, а важные мужчины в смокингах и женщины в бриллиантах заключали сделки под маской светской беседы. Я наблюдал за этим из-за стеклянной двери административного крыла, куда меня проводили как почётного гостя и, по сути, главного спонсора вечера.

На мне был тот самый синий костюм, который просила надеть Арина. Ирония была тоньше бритвы. Она думала, что я произвожу впечатление на её родню. На самом деле я готовился произвести впечатление на другую женщину. И на неё саму.

Художественный руководитель филармонии, нервный мужчина с седыми висками по имени Виктор Леонидович, метался рядом, как щенок.

— Марк Сергеевич, ещё раз благодарю за вашу поддержку. Программа получилась блестящей! Особенно наша юная discovery, Соколова. Надеюсь, вам понравится.

— Я уверен, — ответил я, глядя, как в зал начинают пропускать основную публику.

Арины среди них не было. И Артема тоже. Я специально заказал им билеты в противоположный от меня сектор, в последнем ряду. Мне нужно было видеть их реакцию, но не давать возможности для немедленной конфронтации. Пусть переваривают увиденное в тишине собственной ярости.

Зал наполнился. Зажгли софиты. Я занял свою ложу — не на балконе, а в партере, слева от сцены, но так, чтобы быть в тени барьера. Видно было отлично, а меня — почти нет.

Вечер начался с выступления скрипачки, выпускницы Гнесинки. Она играла виртуозно, холодно, технически безупречно. Публика аплодировала вежливо. Мои мысли были далеко.

Я листал программу. «Анжелика Соколова. Ф. Шопен, Ноктюрн до-диез минор.» Ничего лишнего. Скромно. Как она сама.

И вот на сцену вышла она.

Мой желудок сжался в странном, непривычном спазме. Не от волнения. От предвкушения.

Она была в том самом чёрном платье, которое, как я знал из отчёта, купила пять лет назад. Оно было простого кроя, без изысков, но сидело на ней так, что подчёркивало хрупкость плеч и изящную линию шеи. Волосы она убрала в строгую, низкую шишку, оставив открытым лицо. Никаких украшений. Только бледная кожа, широко расставленные глаза и тонкие, сжатые в нервной улыбке губы.

Она поклонилась, села за рояль. На секунду закрыла глаза, собираясь. Зал замер.

И началось.

Это было не то исполнение, что я слышал на репетиции. Тогда была боль, вопрос, личная история. Сейчас… сейчас была магия.

Первый же аккорд повис в воздухе не звуком, а вздохом. Она заставила «Стейнвей» не просто петь, а шептать. Каждая фраза была вылеплена из тишины и трепета. В её игре не было ни грамма того пафоса, которым грешат многие молодые исполнители, стараясь «показать себя». Она не показывала. Она была. Была этой музыкой, этой ночной печалью, этой одинокой мыслью, блуждающей в темноте.

Я смотрел, не отрываясь. Следил за её профилем, за легким движением запястий, за тем, как она чуть наклонялась к клавишам в особо нежных местах, будто доверяя им секрет.

Это было… прекрасно. И совершенно не входило в мои планы.

Я планировал красивую, талантливую девушку на сцене, которая будет приятным бонусом к моей мести. Я получил нечто, что выбило почву из-под ног моей собственной, железной логики.

Взгляд сам собой потянулся в ту сторону зала, где сидели Арина и Артем. Я едва мог разглядеть их силуэты в полумраке. Но даже на таком расстоянии чувствовалось их оцепенение. Арина сидела неподвижно, будто окаменев. Артем склонил голову, будто изучал программу. Но напряжение от них исходило почти физическое.

Хорошо. Отлично, даже.

Последние ноты ноктюрна растворились в тишине. Наступила пауза — та самая, драгоценная, которую не заполняют сразу аплодисментами. Публика задержала дыхание. А потом взорвалась овацией. Искренней, горячей. Это были не те вежливые хлопки, что были после скрипачки. Это было признание.

Лика встала, поклонилась. На её щеках играл румянец, глаза блестели. Она выглядела счастливой. По-настоящему. И в этот момент что-то ёкнуло у меня внутри. Острый, короткий укол, похожий на укол совести, если бы я верил в её существование.

Я подавил это чувство. Поднялся и, не дожидаясь окончания концерта, вышел из зала. Моя задача здесь была выполнена. Удар нанесён. Теперь нужно было переходить к следующей фазе — закреплению результата.

В служебном коридоре за сценой уже царила суета. Готовились к выходу следующие исполнители. Лика стояла в стороне, прислонившись к стене, с закрытыми глазами. Она всё ещё дышала тем успехом, тем азартом. Рядом с ней толпился Виктор Леонидович и ещё пара важных лиц, наперебой высказывая восторги.

Я подождал, пока толпа немного рассеется. Потом сделал шаг вперёд.

— Поздравляю, — сказал я просто.

Она открыла глаза. Увидела меня. И в её взгляде что-то сложилось — благодарность, смущение, та самая растерянность, что была в ресторане, но теперь смешанная с новым, окрыляющим чувством.

— Марк… Спасибо. Без вас…
— Всё это — исключительно ваш талант, — перебил я её. — Я был лишь зрителем.
— Не только, — прошептала она, и её взгляд упал на пол. Она имела в виду приглашение, конверт, всё.

Виктор Леонидович, почуяв более важную персону, поспешил ко мне.
— Марк Сергеевич! Каково исполнение? Правда же, гениально?
— Впечатляет, — кивнул я, не спуская глаз с Лики. — Анжелика, у меня есть к вам деловое предложение. Не могли бы вы уделить мне пятнадцать минут после концерта? В кафе через дорогу.
Она удивлённо взглянула на меня, потом на художественного руководителя, который уже энергично закивал.
— Конечно, конечно! Лика, конечно, освободится!

Я видел, как она сглотнула, но кивнула.
— Хорошо.
— Отлично. Я буду ждать у служебного выхода через сорок минут.

Я повернулся и ушёл, не дав ей возможности задать вопросы. Мне нужно было, чтобы она сама додумала всё, чего я не сказал. Чтобы ожидание и любопытство сделали свою работу.

Следующие сорок минут я провёл в машине, наблюдая за служебным выходом. Видел, как выходит Арина — одна, лицо закрыто огромными тёмными очками, хотя на улице уже давно ночь. Она шла быстро, нервно, почти бежала к своему «Мерседесу». Хорошо. Значит, удар достиг цели.

Глава 8. ДОВЕРИЕ НА КОНЧИКАХ ПАЛЬЦЕВ

Конверт сгорал. Не в прямом смысле, конечно. Он лежал на моём стареньком деревянном столике, рядом с недопитой чашкой остывшего чая, и излучал такое напряжённое сияние, что от него хотелось отвернуться или спрятать под подушку.

Я провела всю ночь, читая и перечитывая этот контракт. Толстые, отпечатанные на плотной бумаге страницы пестрели статьями, подстатьями, юридическими оборотами, от которых мозг сползал к вискам. «Эксклюзивное право», «роялти», «неустойка», «форс-мажор». Я понимала каждое слово по отдельности, но вместе они складывались в устрашающую, непробиваемую стену.

Суть, если отбросить всё лишнее, была проста: на год я становлюсь собственностью фонда Марка Волкова. Они организуют мне концерты, записи, продвижение. Я играю. Всё, что сверх оговоренных расходов, делится. Цифры процентов казались мне космическими, но я не имела ни малейшего понятия, какие вообще бывают гонорары на этом уровне. Может, так и положено?

Самое страшное была статья о «неподобающем поведении». Под этим термином подразумевалось что угодно — от срыва концерта до «публичных высказываний, порочащих репутацию Фонда». В случае нарушения — гигантская неустойка, которую я никогда в жизни не смогу выплатить.

Это была клетка. Красивая, позолоченная, с перспективой выхода на самые престижные сцены мира. Но клетка.

Наступило утро. Серое, ноябрьское, с дождём, стучащим по стеклу. Я сидела, укутавшись в старый плед, и смотрела на конверт. Внутри меня шла война.

Одна часть — уставшая, измотанная годами отказов Лика — кричала: «ДА! Бери! Это твой шанс! Он поверил в тебя! Ты слышала овации! Ты можешь всё!»

Другая часть — тихая, испуганная, с детства наученная не брать конфету у незнакомца — шептала: «Слишком быстро. Слишком хорошо. Зачем он? Что ему от тебя нужно?»

Я взяла телефон. Набрала номер мамы, но положила трубку, не дозвонившись. Что я скажу? «Мама, тут миллионер хочет сделать из меня звезду, но контракт похож на кабалу»? Она не поймёт. Она испугается. Папа посоветует «семь раз отмерить». А отмерять мне было нечем.

Я позвонила Саше, своей подруге с вокального отделения, которая ушла в преподавание и вышла замуж за дантиста.

— Лик, — она выслушала мой сбивчивый рассказ и выдохнула. — Это же Волков. Ты в курсе, кто это?
— В курсе. Я гуглила.
— И? Он не тот человек, который занимается благотворительностью просто так. У него всё коммерция. Значит, ты для него — проект. Инвестиция.
— Так он и говорит, — пробормотала я.
— Слушай, я не юрист. Но мой муж говорит: никогда не подписывай то, что не понимаешь. Тебе нужен свой адвокат. Не его.

Свой адвокат. На мои сорок тысяч рублей и зарплату учителя. Это было смешно.

— Я не знаю, — призналась я. — Я так устала биться головой о стену, Саш. А тут… дверь. Распахнутая.
— Двери тоже бывают с ловушками, — грустно сказала она. — Подумай. Просто… очень хорошо подумай.

Я положила трубку. Дождь усиливался. Я смотрела на свои руки. Длинные пальцы, костяшки, выпирающие от постоянной работы, тонкие, но сильные запястья. Эти руки могли рождать красоту. Эти же руки сейчас дрожали, сжимая телефон.

Мне нужен был совет того, кто понимает не только в законах, но и в этой кухне — в мире высокого искусства и больших денег. И такой человек был только один.

Я открыла контакты. Новый номер. Одна буква «В».

Сердце колотилось так, будто я собиралась прыгнуть с парашютом. Я набрала сообщение. Стерла. Набрала снова.

«Марк, добрый день. Можно встретиться? Мне нужна консультация по контракту. Только честно. Лика.»

Отправила. И тут же бросила телефон на диван, как раскалённый уголь.

Ответ пришёл через три минуты. Ровно.

«Сегодня, 18:00. Студия на «Красном Октябре». Адрес пришлю. Буду ждать. В.»

Никаких «конечно», «с удовольствием». Сухо, по-деловому. И почему-то это успокоило. Значит, это действительно бизнес.

Студия оказалась не просто помещением. Это был целый лофт на бывшей кондитерской фабрике, с панорамными окнами на Москву-реку и Храм Христа Спасителя. Внутри царил аскетичный, но дорогой минимализм: бетонные стены, система профессионального звука, и в центре — тот самый концертный «Стейнвей», как в филармонии, только в матово-белом исполнении.

Марка я застала стоящим у окна. Он был без пиджака, в чёрной рубашке с расстёгнутым воротником, закатанными до локтей рукавами. Он смотрел на город, и его профиль в свете закатного неба казался высеченным из камня. Суровым и… уставшим.

— Приходите, — он обернулся, не улыбаясь. — Я слушаю.

Я подошла, достала из сумки помятый контракт.
— Я не понимаю половины пунктов. И то, что понимаю… пугает.
— Честно, — кивнул он, принимая папку. — Это правильно. Его и должен был пугать.
Я не ожидала такой прямой реакции.
— То есть… вы знали?
— Я знаю, что подписываю, — он откинул контракт на ближайший столик, даже не заглядывая. — Но это — стандартная форма для моих фондов. Жёсткая. Для тех, кто хочет всего и сразу. Но для вас… она не подходит.

Я замерла.
— Не подходит?
— Нет, — он подошёл к роялю, провёл рукой по крышке. — Вы — не готовый продукт, который нужно раскрутить. Вы — алмаз, который нужно огранить, не сломав. Играть по этим правилам вас раздавит в первый же месяц. Вы сломаетесь. А я вложусь в разбитое.

Он говорил о моей возможной «поломке» так же спокойно, как о поломке оборудования. Но в этом не было жестокости. Был трезвый, холодный анализ.

— Что вы предлагаете? — спросила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я готовилась к давлению, к уговорам. А он… отказывался от своей же жёсткой схемы.
— Доверие, — сказал он просто. — Вместо контракта.
Я не поняла.
— Я не верю в бумаги. Я верю в людей. Пока они не дают повода не верить. Я дам вам всё то же самое: студию, менеджера, выходы на нужных людей. Без эксклюзива. Без кабальных процентов. Вы играете, я помогаю. Когда вы почувствуете, что встали на ноги, мы обсудим партнёрство на равных. Или вы уйдёте. Без штрафов, без последствий.

Глава 9. ПЕРВАЯ ТРЕЩИНА

Запах свежей штукатурки, бетона и дорогой кожи сидений «Мерседеса» — именно так пахло мое утро. Я объезжал новые объекты «ВолкСтроя» на Рублёвке. Десять гектаров земли, на которых должны были вырасти особняки для таких же, как я. Только, в отличие от меня, они будут покупать их готовыми, не вникая в то, как забиваются сваи и как замешивается раствор.

Меня сопровождал прораб, Николай, мужик лет пятидесяти с руками, изъеденными цементом, и ясным, цепким взглядом.

— Тут, Марк Сергеевич, с поставщиком балок заминка, — докладывал он, пока мы шли по грунтовой дороге между котлованами. — «СтальПром» срывает сроки.
— Сорвут — заменим, — отрезал я, оценивая разметку фундамента. — У нас в резерве «Металлинвест». Дороже на семь процентов, но доставят за три дня. Утром сделаешь запрос.
— Понял.

Он кивнул, делая пометку в планшете. Мне нравилась эта простая, чёткая логика строительства. Проблема — решение. Предательство — месть. Всё как по линейке.

Но линейка сегодня дала трещину. И звали эту трещину — Лика.

Вчерашний разговор в студии не выходил из головы. Её испуганные глаза, сжатые губы, когда она читала контракт. И тот странный всплеск… чего? Уважения? Нежности? Когда она спросила «почему?», и я ответил про алмаз.

Я солгал. Конечно солгал. Всё это был театр. Более тонкий, чем жёсткий контракт, но театр. Контракт пугал. Доверие — привязывало. Я рассчитывал на её порядочность, на её «не-такость». И попал в точку.

Тогда почему же мне было… неприятно?

— Марк Сергеевич, на главный дом подвезли мрамор для облицовки. Посмотрите?
— Позже, — буркнул я, отворачиваясь. — Уезжаю.

В машине я набрал номер Арины. Она подняла трубку не сразу.
— Да?
— Где ты?
— В галерее. У нас монтаж. Что случилось?
Голос её был напряжённым, отстранённым. После концерта мы не говорили. Она уехала с того ужина одна, сославшись на мигрень. Я знал настоящую причину.
— Ничего. Просто спросил. Ужинать будешь дома?
— Не знаю. Возможно, задержусь. Не жди.

Она положила трубку. В её тоне не было ни злости, ни истерики. Было холодное, настороженное отдаление. Как будто она почуяла опасность, но не могла определить, откуда ветер дует.

Идеально. Именно такую реакцию я и планировал.

Тогда почему её ледяной тон не радовал, а раздражал?

Я позвонил Ивану.
— Как дела у Белова?
— Нашёл нового клиента, — доложил Иван без эмоций. — Фирму по производству сэндвич-панелей. Контракт небольшой, но для него сейчас любая соломинка.
— Хорошо. Дай знать, когда он подпишет. И подготовь досье на этого производителя. Вдруг у них проблемы с экологией или лицензиями.
— Уже готово, Марк Сергеевич. Есть пара интересных моментов.
— Отлично.

Я положил трубку. Месть катилась по рельсам. Артём хватался за соломинки, которые я сам же подсовывал, чтобы потом выбить их из-под него. Арина замерла в ожидании удара. Всё шло по плану.

А потом я вспомнил, что сегодня среда. А в среду у Лики, согласно её расписанию, которое я знал наизусть, вечернее занятие с одарёнными детьми в той самой музыкальной школе. Она заканчивала в восемь.

Без единой мысли, на чистом импульсе, я развернул машину и поехал в Чертаново.

Я припарковался напротив школы, в тени разлапистых тополей. Старое кирпичное здание с облупившейся краской, кривыми рамами. Свет в окнах второго этажа горел жёлтым, уставшим светом.

Ровно в восемь из двери начали вываливаться дети с чехлами от скрипок и флейт. Потом появилась она.

Она шла, закутавшись в то же пальто, разговаривая с девочкой лет десяти. Девочка что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками. Лика слушала, кивая, и улыбалась. Настоящей, не наигранной улыбкой, от которой у неё появлялись лучики в уголках глаз.

Что-то сжалось у меня внутри. Что-то твёрдое и холодное, что я считал своим ядром.

Она попрощалась с девочкой, та побежала к родителям. Лика постояла секунду, поправила сумку на плече и пошла в сторону метро. Я включил ближний свет, плавно тронулся и поравнялся с ней, опустив стекло.

Она вздрогнула, увидев машину, потом узнала меня. Удивление на её лице сменилось той же смесью смущения и лёгкой радости, что было в студии.

— Марк? Что вы здесь делаете?
— Проезжал мимо, — соврал я, и это прозвучало на редкость глупо. — Подвезти?
— Я… до метро пять минут.
— Я подвезу. Садитесь.

Она колебалась, потом кивнула и обошла машину. Я наклонился, чтобы открыть ей дверь с пассажирской стороны. Когда она села, в салон ворвался запах осенней сырости, детского мыла и чего-то ещё — простого, чистого, вроде ванили.

— Спасибо, — сказала она, пристёгиваясь.
— Как занятия?
— Хорошо. У одной девочки, Кати, сегодня наконец-то получился чистый хроматический гамм. Она так сияла…
Она говорила о ребёнке и её гамме с таким увлечением, будто это было величайшее событие. Без пафоса. Без намёка на то, что она тратит вечер на какую-то провинциальную ученицу, вместо того чтобы репетировать для большого будущего.

— А вы? — спросила она, обрывая себя. — Как ваш день?
— Обычный, — сказал я, глядя на дорогу. — Стройка, проблемы, решения.
— Вы строите дома?
— Строю.
— Это, наверное, здорово, — задумчиво сказала она. — Видеть, как из ничего появляется что-то настоящее. Дом, где будут жить люди. Растить семьи.

Я никогда об этом не думал. Я думал о кубометрах бетона, о сроках сдачи, о прибыли. О том, как здание впишется в мой портфель активов. «Растить семьи» — это было из её лексикона. Сентиментально. Наивно.

— Да, — согласился я почему-то. — Наверное.

Мы ехали в тишине. Она не пыталась её заполнять. Просто смотрела в окно. Эта её способность молчать, не чувствуя неловкости, была редкой. Большинство людей в моём присутствии либо лебезили, либо нервно болтали.

— Я подумала о вашем предложении, — тихо сказала она, не поворачивая головы.
— И?
— Я согласна. На доверие.
Сердце ударнуло разок, с той же странной, неприятной силой, что и утром. Триумфа не было. Было что-то другое. Похожее на тяжесть.

Глава 10. ИГРА НА ПОВЫШЕНИЕ

Кабинет моего отца, а теперь мой, был самым тихим местом на свете. Звукоизоляция здесь была сделана на совесть — ни рёва Москвы за окном, ни гула лифтов. Только тиканье настольных часов и собственное дыхание. Обычно это помогало думать. Сегодня тишина давила.

Я сидел за пустым столом, уставившись в чернильную гладь встроенной столешницы. В голове, словно на зацикленной плёнке, прокручивался вчерашний вечер. Её улыбка. Слова. И моя собственная, неприкрытая слабость.

«Трещина». Я ненавидел это слово. Трещины бывают в бетоне, когда нарушена технология. В стекле — от удара. В людях — от слабости. У меня не было права на слабость. Не тогда, когда я заложил первый камень этой мести. Не теперь, когда механизм уже запущен и начал набирать необратимую скорость.

Мне нужно было действие. Чёткое, жёсткое, возвращающее контроль.

Я набрал внутренний номер.
— Иван, зайдите.

Он вошёл через тридцать секунд, с планшетом в руках. Безмолвный, эффективный.
— Марк Сергеевич.
— Состояние проекта «Лира». Отчёт.
— Алексей Игоревич (менеджер) установил контакт с субъектом. Составлен предварительный план на три месяца: подготовка программы, запись демо, переговоры с малыми залами. Субъект проявляет высокую мотивацию и благодарность. Финансовые потоки открыты в соответствии с протоколом «Альфа».
— Хорошо, — я откинулся в кресле. — Проект «Белый». Текущая ситуация.
— Субъект Белов подписал контракт с «Сэндвич-Панелью Строй». Аванс в три миллиона получен. Сегодня утром наша служба безопасности анонимно передала в Роспотребнадзор и экологическую инспекцию информацию о нарушениях на производстве завода-партнёра. Ожидаются внеплановые проверки на следующей неделе. Вероятность срыва поставок по контракту Белова — 87%.
— Увеличьте вероятность, — сказал я ровно. — Найдите проблемы с пожарной безопасностью. И лицензией. Сделайте так, чтобы завод встал. Полностью.
— Есть. Будет сделано к концу дня.
— И… Арина?

Иван на секунду замер. Он не был привычен к личным вопросам.
— Субъект Волкова А.С. продолжает заниматься подготовкой выставки. Вчера вечером посетила светский раут в ЦДХ без сопровождения. По данным наблюдения, настроение подавленное, участились звонки субъекту Белову. Содержание разговоров пока не установлено.
— Установите, — приказал я. — Мне нужно знать, насколько она напугана. И насколько близки они к тому, чтобы во всём признаться друг другу.
— Есть.

Он кивнул и вышел. Я остался один. План работал. Артём шаг за шагом затягивался в трясину, которую я для него копал. Арина металась в неведении. Всё шло как по маслу.

Но этого было мало. Мне нужна была эскалация. Демонстрация силы. Чтобы они почувствовали не просто дискомфорт, а ледяной ужас. Чтобы понять, что их маленькая, грязная тайна — уже не самое страшное, что с ними может случиться.

И для этого требовалась публичная сцена. Та, где я и Лика будем вместе. На глазах у всех. В том числе у них.

Я взял телефон. Пролистал контакты до номера галереи «Вертикаль», владельцем которой был старый знакомый, долженый мне пару серьёзных одолжений.

— Борис, Марк Волков. Мне нужен твой зал в субботу вечером. Для частного мероприятия. Нет, не корпоратив. Камерный концерт. Один исполнитель. Очень талантливый. Я предоставлю рояль. Гостей будет не больше пятидесяти. Отборных. Да, список пришлю. И, Борис… это важно. Освещение в зале должно быть таким, чтобы было видно лица в первых рядах. Очень хорошо видно.

Договорившись, я положил трубку. Сцена была готова. Теперь — актёры.

Я нашёл номер Алексея, менеджера Лики.
— Алексей, суббота. Галерея «Вертикаль». Вечерний камерный концерт Лики Соколовой. Составьте программу из трёх разноплановых произведений. Шопен, что-то русское, что-то современное. Организуйте всё. И пришлите мне список приглашённых. Я его дополню.

Потом я набрал номер Арины. Она ответил на четвёртый гудок.
— Да?
— Суббота. У меня мероприятие в «Вертикали». Камерный концерт. Будь готова к восьми.
— Что за концерт? — в её голосе сквозил холод.
— Открытие нового таланта. Тебе понравится. Или нет. Но тебе нужно быть там.
— Это приказ? — в её тоне прозвучала горькая насмешка.
— Это просьба жены, которую я приглашаю провести со мной вечер, — сказал я, вкладывая в слова лёд. — Выбирай, как интерпретировать.
Она тяжело вздохнула.
— Хорошо. Я буду.
— И приведи Артёма. Как старого друга семьи. Ему, думаю, тоже будет интересно.
Пауза на другом конце провода была такой долгой, что я подумал, связь прервалась.
— Зачем? — наконец выдавила она.
— Чтобы было не скучно. В восемь, Арина. Не опаздывай.

Я положил трубку, ощущая знакомое, остроконечное удовлетворение. Ловушка захлопывалась. В субботу они увидят нас вместе. Увидят, как я смотрю на Лику. Увидят её счастливое, одухотворённое лицо после выступления. Им будет невыносимо. Особенно Арине. Особенно в такой близкой, почти интимной обстановке, где нельзя спрятаться за спины других гостей.

Это и был тот самый «контрольный выстрел» в их репутацию, в их самооценку. Не физический удар. Удар по самолюбию. По их уверенности, что они — центр вселенной.

Мой телефон вибрировал. Лика.

«Марк, добрый день. Алексей сказал про концерт в субботу. Это так неожиданно! И немного страшно. Но я очень стараюсь. Спасибо за этот шанс.»

Я смотрел на сообщение. На эти восклицательные знаки, на это «страшно», на это «спасибо». Она готовилась к самому важному выступлению в своей жизни. А я готовил для неё роль пушечного ядра в войне с двумя другими людьми.

Я должен был ответить что-то ободряющее. Циничное. Что-то вроде «не волнуйся, ты справишься». Но пальцы замерли над клавиатурой.

Вместо этого я набрал другой номер. Ресторан «Москва», где был мой постоянный столик.
— Алло, Эдуард? Волков. Забронируйте на сегодня вечер столик на двоих. В глубине зала. И… приготовьте торт «Захер». С собой.

Я не знал, зачем я это делаю. Это не входило в план. План предполагал дистанцию, деловые отношения, манипуляцию. Не торт «Захер» и ужин в дорогом ресторане.