Обет молчания для Господина Му

Глава 1

Меня трясло в паланкине уже третьи сутки. Носильщики, нанятые отцом, шагали с той безжалостной ритмичностью, от которой завтрак просился наружу, а заколки в волосах впивались в кожу головы, словно маленькие пыточные инструменты. Как оказалось, дорога к добродетели оказалась совсем не такой, какой я представляла.

Я приоткрыла узкую занавеску, расшитую журавлями (какая насмешка. Журавли — символ долголетия, но мне казалось, что я сейчас перешагну порог Желтого источника) и жадно глотнула воздух.

Снаружи паланкина владениями завладела осень, и если в Ханяне она была ласковой, отчего дамы могли носить красные тонкие юбки, прогуливаясь под красными кленами, то здесь, в предгорьях горного хребта Тхэбэк, осень была влажной и холодной.

— Госпожа, пожалуйста, закройте шторку, — проскрипел снаружи голос старшего слуги, господина О. — Ветер холодный, вы простудитесь еще до того, как мы доберемся до обители. Ваш отец будет недоволен, если я доставлю ему не дочь, а больной мешок с костями.

— Отец будет недоволен в любом случае, — буркнула я, но шторку опустила.

В тесном полумраке паланкина я снова осталась наедине со своими мыслями и собственным унынием. С лица едва заметно осыпалась пудра из толченого риса, которой я утром тщетно пыталась замазать следы бессонной ночи, и сушеными мандариновыми корками, спрятанными в рукаве на случай голода.

Меня звали Пак Ран. Дочь Пак Мин-Сока, человека, чьи торговые караваны с шелком и женьшенем доходили до самой границы с Империей Мин. В столице говорили, что если Пак Мин-Сок чихнет, цена на рис подскочит в трех провинциях. У него было всё, чтобы это провернуть: влияние, деньги, уважение, сыновья, успешно сдавшие государственные экзамены.

И была я, пятно на его безупречной репутации. Отнюдь, я не была злобной или глупой, ведь считала в уме быстрее, чем приказчики отца, щелкавшие костяшками на счетах. Даже выучила книгу сыновней почтительности, скучнейшее чтиво на всем свете. Моя проблема была совершенно другого толка. Я была… избыточной.

Слишком громкий смех, слишком широкий шаг, слишком много вопросов, когда молодая лева должна молчать и улыбаться. Руки, которые жили своей жизнью и постоянно задевали драгоценные вазы, опрокидывали ширмы или выливали чай на колени уважаемых свах. Последней каплей стал прием в честь министра Ли. Я всего лишь хотела поправить покосившуюся курильницу, но кто же знал, что она потянет за собой скатерть, а скатерть весь сервиз династии Корё, а сервиз, с грохотом разбиваясь, напугает любимую собаку жены министра, которая вцепится в волосы самого министра? Этот хаос, звон битого фарфора и визг собаки до сих пор стояли у меня в ушах. Но и кто же носит собак на приемы? Никто.

Отец тогда не кричал, как всегда это делал. И именно это было страшнее всего. Он просто побледнел, став похожим на лист рисовой бумаги, и тихо сказал: «В монастырь. Или в храм. Куда угодно, где её никто не увидит и не услышит, пока она не научится быть тише воды».

И вот я здесь, в этом адском орудии пыток , еду к какому-то отшельнику, который, по слухам, за три года не проронил ни звука. «Идеальный учитель для такой колотушки», как сказал отец.

Вдруг паланкин дернулся и остановился.

— Прибыли, госпожа, — голос господина О звучал с облегчением.

Я выбралась наружу, едва не запутавшись в многослойных юбках своего ханбока светло-оранжевого цвета. Ноги затекли и кололи тысячами иголок. Я пошатнулась и схватилась за плечо носильщика, отчего тот охнул, но устоял.

— Простите! — выпалила я, выпрямляясь и оглядываясь.

Мир вокруг был… величественным. Мы стояли у подножия высокой каменной лестницы, ведущей вверх, в густой сосновый лес. Туман цеплялся за верхушки деревьев, воздух здесь был чистым, с привкусом хвои и некой холодной сладости. Никакой городской вони, криков торговцев, запаха жареного масла и сточных канав, как было в городе. Только ветер, шумящий в кронах, как далекое море.

— Дальше пешком, — произнес слуга, указывая на стертые ступени. — Паланкин не пройдет через ворота. Вещи мы поднимем.

Я вздохнула, поправила нефритовый гребень, который сполз набекрень, и сделала первый шаг.

Подъем занял вечность. Мое дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь шумом в ушах, но когда я поднялась на последнюю ступень, то замерла.

Небольшой, но изящный чертог, с выросшими, как грибы, павильонами из темного дуба, что посерели от времени, прятался в чаше горы. Черепичные крыши с загнутыми углами напоминали крылья птиц, готовых взлететь. Двор был выметен до чистоты, ни единого лишнего листика на белом песке я не могла усмотреть.

Посередине двора росло огромное дерево Гинкго, листья которого уже пожелтели, и теперь оно стояло, словно гигантский золотой факел на фоне серых скал и пасмурного неба. И под этим деревом сидел мужчина.

Он сидел на низкой деревянной веранде главного павильона, за небольшим столиком. Его поза была настолько неподвижной, что на мгновение мне показалось, будто это статуя. Он был одет в простые, но безупречно белые, чистые одежды ученого, поверх которых был накинут темно-синий жилет, но без каких-либо знаков отличия. Его черные волосы были собраны в тугой пучок, скрепленный простой деревянной шпилькой.

Он писал и не обращал на нас ни капли внимания. Рука двигалась плавно, словно течение реки. Кисть касалась бумаги, оставляя черные следы, и в этом движении была такая грация и сосредоточенность, что я невольно задержала дыхание. Казалось, если выдохну, то этот момент рассыплется, как песок.

Господин О громко откашлялся, нарушая прекрасный мир.

— Хозяин Му Си-Гёль! — крикнул он, и его голос эхом отразился от гор, спугнув пару сорок. — Я доставил дочь купца Пака, как и было уговорено!

Человек за столом даже не дрогнул, он медленно довел линию иероглифа, аккуратно положил кисть на подставку и только тогда поднял голову.

Его лицо было бледным, словно он никогда не выходил на солнце, но черты оказались пугающе правильными. Высокие скулы, прямой нос, четкая линия челюсти, но глаза... были темными и холодными, как зимний омут реки. В них было только спокойное ожидание. Он посмотрел на нас, затем снова на бумагу и ничего не сказал.