Обмен по-кошачьи, или Девять жизней на двоих

Глава 1. Последняя капля

“Можно и живее, Кристина. Здесь нет души” — слова босса жгли изнутри.

Александр Сергеевич (не Пушкин, к сожалению) Волков, наш главный редактор и локальное божество с профилем античной статуи, произнёс их утром, вернув мой вчерашний материал.

Вежливо, безразлично, он просто констатировал факт. Как если бы сказал, что “у этого стула отломана ножка”. У моего текста нет души.

У меня, его автора, получается, тоже.

Вечерний дождь стучал по стеклу, пытаясь смыть с улиц следы ещё одного бесполезного дня. Я щёлкнула мышкой: “Сохранить как… Переслать… Закрыть”.

На экране умерла очередная безликая заметка о кофейне с “уникальной атмосферой”, то есть с грубой кирпичной стеной и неоправданно дорогим эспрессо. Моя колонка “Любимые маршруты” в журнале “Городской наблюдатель” медленно, но верно превращалась в сухой справочник для скучающих офисных планктонов вроде меня самой.

Со всех сторон доносился привычный рабочий гул. Лера из отдела моды что-то кому-то кокетливо доказывала по телефону, закручивая на палец каштановую прядь. Она уже даже не замечала этого жеста, настолько он сроднился с её манерой общения.

Кто-то громко спорил про шрифты, настаивая непременно убрать засечки и добавить красивую округлость. Все здесь умели издавать звуки, занимать пространство. Заявлять о себе в наполненном информацией пространстве.

И лишь я была тенями на обоях — вроде и есть, но никто не замечает, пока не посветишь фонарём прямо в лицо.

Украдкой глянула на дверь кабинета Волкова. За матовым стеклом угадывался силуэт начальника.

Александр Сергеевич. “Пушкин нашего времени”, как язвили остряки из новостей. И вовсе не из-за поэтичности, а всё из-за той же недосягаемости и каменного профиля. Светило современной журналистики. Бог.

Тридцать восемь, холост, неприступен как стены Агры.

Я много раз представляла, как однажды он снизойдёт до моего скромного текста и скажет: “Браво, Кристина! Это идеально!”

Мечта идиотки. Реальность была проще: я — неудачница с синяками под глазами от вечной бессонницы и с чемоданом психотравм, оставшихся в наследство от прошлых отношений.

Мой бывший знатно потоптался по моей самооценке, тщательно вымарав всё светлое, что ещё тлело в моей душе.

Артём. Подлец, каких свет не видывал. Чтоб его диарея замучила! Нарцисс, газлайтер и, как и положено, божественно красивый атлет. Пять лет я выживала с ним, как растение в подвале. Уходила трижды. Возвращалась дважды. Последний раз ушла, прихватив с собой только кошку и остатки самоуважения.

А он… он быстро нашёл замену. И вот, пока я копалась в папках, телефон предательски выдал уведомление. “Друзья отмечают Артёма Б. и Катю С. на фото”.

Я хотела просто удалить не читая, но палец соскользнул, открывая новость.

Терраса над морем, усыпанная розами. Он смотрел на ту самую Катю с такой нежностью, о которой я могла только читать в плохих бульварных романах. Подпись: “Нашёл своё счастье. Ты — моё вдохновение”.

Горло сжалось. Мне такое не светило. Никогда. Я была не из тех, кто вдохновляет на подвиги. Мой потолок — писать никому не нужные заметки про кофейни. Я — та, кому шеф говорит про отсутствие души. Та, кто идёт домой в пустую квартиру. Ну, если не считать кошки.

Дождь усилился. Пора валить. Я натянула пальто, накинула на плечо вечно перегруженную сумку. Проходя мимо кабинета начальника, услышала его ровный, низкий голос: “Нет, это неприемлемо. Переделать”.

Невольно ускорила шаг, будто меня могли догнать и отчитать за компанию.

Дорога домой слилась в серую муть. Метро, маршрутка, пятьсот шагов до панельного пятиэтажного здания. Ключ щёлкнул в замке — единственный утешительный звук за день.

— Мусь, я дома…

На пороге меня ждало белоснежное облако с недовольными зелёными глазами. Моя Муся, она же — Муза, она же в моменты особого раздражения — Муцилла Валерьяновна (отчество придумала сама, но звучало солидно). Кошка молча повернулась и величественно проследовала к миске. Ясный намёк: обслуживающий персонал опоздал.

Я покорно насыпала корм, скинула мокрую одежду. Тишина квартиры давила на уши. Включила компьютер для фона, но тут же вырубила звук. Подошла к окну. Внутри было пусто и холодно, будто меня саму вывернули наизнанку и всё ценное вытряхнули на мокрый асфальт.

Я плюхнулась на ковёр рядом с диваном, где Муся, насытившись, устроила себе традиционный туалет, вылизывая лапу с видом египетской царицы.

— Вот кому хорошо, — пробормотала я, притягивая к себе недовольное моей бесцеремонным вмешательством в её жизнь животное. Обняв, вдохнула запах солнца в её шерсти. — Никаких дедлайнов. Никаких Волковых. Никаких Артёмов. Есть только ты, твоя миска и тёплое место у батареи.

Муся посмотрела на меня сверху вниз с ленивым снисхождением.

Я уткнулась лицом в её густую шерсть. Слёзы хлынули внезапно и обильно, смывая тушь и весь этот паршивый день.

— Мусик… — всхлипнула я. — Как же я завидую твоей жизни! Никаких мыслей. Никакой боли. Просто ешь, спи, будь любимой… Я бы всё отдала, чтобы поменяться с тобой местами! Хоть на денёк! Чтобы не думать ни о чём! Чтобы жить вот такую… твою кошачью, лучшую жизнь!

Я всхлипнула ещё раз, выдохнула. Муся, стойко вытерпев мои объятия ровно положенную минуту, аккуратно вывернулась и прыгнула на свой трон — бархатный стул у окна, оставив меня сидеть на полу.

“Ну и дура, — со злостью подумала я, резко вытирая лицо рукавом. — Это всё сказки для неудачниц. Хватит. Я должна взять свою жизнь в свои руки и перестать себя жалеть!”

Я встала, потянулась. И пошла варить пельмени. Потом была долгая ванна, сериал на компьютере, бессмысленный скроллинг в телефоне. Перед сном я, как всегда, машинально сжала серебряный кулон-улитку на шее — подарок прабабушки, привычный, как собственное дыхание. Когда-то она говорила, что этот кулон будто звезда, осветит мой путь в самый тёмный миг.

— Самый тёмный миг, ага, — прошептала я в потолок. — Где же твой свет, ба?