Одержимость. Тьма.

Пролог.

Сентябрьское солнце в этом году выдалось непривычно холодным. Оно не грело, а лишь слепило, отражаясь от стерильно-белых стен частного перинатального центра, словно бесстрастный свидетель зарождающейся трагедии. Федор Иванович Острожский стоял у панорамного окна VIP-этажа, неподвижный, как изваяние. В кармане дорогого кашемирового пальто он до боли сжимал увесистую пачку купюр, перетянутую банковской лентой. Пальцы его не дрожали. В свои пятьдесят с лишним он давно усвоил: хирургические меры необходимы, когда речь идет о сохранении чести рода. Жалость — это роскошь для слабых, а Федор Иванович привык строить империи на холодном расчете.

За дверью, в глубине коридора, затянутого в тишину и запах дорогих антисептиков, металась в лихорадочном бреду его дочь Лера. Стены не пропускали звуков, но Острожский кожей чувствовал её крик. Она звала Артёма. Звала ребенка, которого ей даже не успели показать.

Федор Иванович стиснул челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Для него Картамазов был не просто дерзким преступником, посмевшим посягнуть на его «принцессу». Он был заразой, токсичным семенем, которое едва не сгубило его единственную дочь. А эта крошечная жизнь, что всего час назад издала свой первый крик, была для Острожского не внучкой. Это была уродливая метка позора. Опухоль на теле семьи, которую следовало удалить немедленно, пока она не пустила метастазы в их новую, тщательно сконструированную сказочную жизнь.

— Всё готово, Федор Иванович, — раздался за спиной тихий, вкрадчивый голос главврача.

Доктор Маркович выглядел бледным, его выдавали только беспокойные глаза, бегающие по паркету.

— Документы оформлены по высшему разряду... как на мертворожденную. Экспертиза, подписи врачей, записи в архиве — комар носа не подточит. Но вы уверены? — Маркович на секунду замялся, понизив голос до шепота. — Это ведь ваша кровь. Гены — штука упрямая, Федор Иванович.

Острожский медленно повернулся. В его глазах, глубоких и темных, как застывшая смола, не было и тени сомнения. Только свинцовая, удушающая решимость.

— Моя кровь сейчас плачет в палате из-за того, что этот выродок с ней сделал. Это, — он коротким жестом указал в сторону блока интенсивной терапии, — не кровь. Это ошибка системы. Досадный сбой, который мы сейчас устраним. Увезите её. Сегодня же. Чтобы к рассвету здесь не осталось ни единого упоминания о её существовании.

Тайно, под покровом густых сумерек, маленькую плетеную корзинку вынесли через служебный вход, предназначенный для вывоза медицинских отходов. Старая машина скорой помощи с потушенными маячками, внутри которой не было пациента, а лишь тихий, едва слышный соп младенца, направилась на самую окраину города. Туда, где за облупившимся бетонным забором, увенчанным ржавой проволокой, располагался городской детский дом №4.

Директор учреждения, Анна Степановна, женщина с лицом, изборожденным морщинами прожитых лет и чужих бед, приняла сверток дрожащими руками. Она не задавала лишних вопросов курьеру в штатском. В их мире информация распространялась быстрее, чем эпидемия гриппа. Она знала, чья это дочь. И знала, чьи руки сейчас оплатили это «исчезновение».

— Таисия Артёмовна Картамазова, — прочитала она на клочке бумаги, вложенном между складок тонкого одеяльца. Почерк был мужским, размашистым и холодным. — Значит, всё-таки Тася...

Анна Степановна посмотрела на младенца. Крошечная девочка нахмурилась во сне, и в этой мимике — в едва заметном, но уже упрямом развороте бровей — директор с острой болью в сердце узнала черты Артёма.

Для городских газет и сводок МВД Картамазов был бандитом, грозой окраин. Но для детского дома он был тем, кто привозил сюда грузовики с углем в самые лютые морозы, когда городские власти разводили руками. Тем, кто за свой счет чинил прорванные трубы и привозил детям не дешевые подачки, а добротные куртки и обувь. Глупый парень, запутавшийся в сетях криминальных разборок, теперь «гнил» в СИЗО, но здесь, в этих стенах, его имя произносили с искренней благодарностью.

— Бедная ты сиротка при живой матери, — прошептала Анна Степановна, прижимая сверток к груди так крепко, словно пыталась защитить его от всего мира. — Отец твой в клетке, а дед... Бог ему судья, Тасенька. Но мы тебя в обиду не дадим. Будешь у нас под присмотром, как и твой отец всегда присматривал за нашими сорванцами.

Зима того года принесла не только стужу, но и черные вести, окончательно закрепившие «ошибку» Острожского. Когда по вечерним новостям передали репортаж о взрыве на старом складе при попытке побега и гибели Артёма Картамазова, в детском доме плакали все — от суровых нянечек до ершистых старших воспитанников.

В тот вечер в комнате малютки было особенно тихо. Анна Степановна долго стояла у кроватки Таси, наблюдая, как девочка тянет крошечные, неокрепшие ручки к тусклому свету ночника.
Она не знала, что за сотни километров отсюда, в особняке Острожских, Лера Острожская медленно умирала от горя, запертая в золотой клетке, а её отец торжествующе сжигал последние фотографии Картамазова в камине.

— Нет больше твоего папки, Тася. Сгорел наш Артёмка, как свечка на ветру... — одна единственная слеза сорвалась с ресницы директора и упала на край пеленки. — Но фамилию мы тебе оставим. Единственное, что у тебя от него осталось в этом мире. Расти большой, маленькая Картамазова. Мы присмотрим. Обещаем.