Один из Двух

Пролог

Сегодня самый худший день в моей никчемной жизни. Хотя, если подумать, это началось где-то месяц назад. А может, больше или меньше. Луна тогда была полной, или это была всего лишь моя паранойя? Бездна разберет.

Я вынужден стоять здесь, посреди этого балагана, приклеив к лицу улыбку. Челюсти сводит от фальшивого радушия. Я делаю вид, что мне это нравится. Я стараюсь не нарычать, пожелание на сегодня — не оскорбить никого из этих напыщенных индюков и индюшек. Хотя пару раз завуалированно, тонкими намеками, я уже дал понять, что общаться не желаю. Кажется, это не дошло даже до самых тупых. Или они просто делают вид, что не понимают? Ну почему я не могу просто щелкнуть пальцами и отправить всё это великолепие к бездне? В прямом смысле.

Вечер обещает быть унылым. Да и ближайшее будущее будет таким же — серым и тоскливым.

В огромном бальном зале Академии было душно. Тысячи магических шаров в хрустальных люстрах отражались в начищенном до зеркального блеска черном мраморе пола, создавая иллюзию движения под ногами — казалось, сама бездна притаилась там, внизу, и ждет, когда кто-нибудь оступится.

Зал гудел, как растревоженный улей. Прием в честь новоприбывших студентов, и местные явно старались показать товар лицом. Дамы — точнее, девушки в тяжелых парчовых платьях — шелестели юбками, стреляя глазами в их стороны. Кавалеры в костюмах с блестящими значками факультетов скалились в светских улыбках, оценивая конкурентов. Пахло духами и почему-то тушеными яблоками — видимо, повара академии решили, что аромат домашнего уюта поможет новеньким освоиться. Как бы не так.

Я как раз допивал третью порцию чего-то кислого, мысленно составляя план побега, как вдруг...

Девушка.

Она стояла у колонны, в тени, отчего ее рыжие волосы казались языками пламени, готовыми вот-вот вспыхнуть. Она была в строгом платье с переливами янтарного оттенка, не в пример местным модницам, никаких этих дурацких кружевных облаков. Просто, элегантно, с иголочки. Наши девицы за это платье подрались бы. Скорее всего, разорвали бы его в клочья из зависти, а потом бы рыдали от того, что не они его придумали. Почему она кажется мне знакомой и родной? Сердце пропустило удар. Еще один. В голове зашумело, заглушая трепотню Максимеля.

— Рич, ты чего так замер? — тихо уточнил Максимель, переводя на меня свой ошарашенный взгляд.

Максимель был моим другом, насколько это слово вообще применимо к нашему миру. Высокий, тощий, как жердь, с вечно взлохмаченными пепельными волосами и глазами такого светлого оттенка серого, что казалось, они видят сквозь стены. Сейчас он смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Я... задумался, — сказав это, я быстро отвернулся, опрокинув в себя остатки напитка. Терпкая кислота обожгла горло, но не помогла.

Мысли разметались в моей голове, как стая вспугнутых ворон. Неужели это она? Но это слишком рано. Слишком! Я не готов. Мне срочно нужно к себе. Запереться. Подумать. Или сразу бить морды, чтобы сбросить пар, но для начала — подумать.

О Царк!

Кажется, я попал...

Но чтобы понять всю глубину той Царки, в которой я оказался, пожалуй, стоит начать с самого начала. Чтобы вы, если вдруг читаете эти записи, не подумали, что я просто спятивший параноик.

Итак, меня зовут Ричард. Ричард тьен Райвенкрофт. Я самый младший сын Балита Вака Третьего, главного советника действующего Халифа Алистана Пятого. Я не родной его сын. Но об этом знают только близкие. А еще, по косым взглядам и многозначительным паузам, полдвора подозревает, что я бастард или вообще подкидыш. Но они никогда не скажут мне этого в глаза. И не потому, что мой приемный отец, старый лис и политик, сможет всем закрыть рты. А потому что я — «темный маг» для всех. Человек, которого боятся. И только я один знаю, что я — наследник Бездны.

Но чтобы понять, что это значит и как я вообще здесь оказался, придется вернуться назад. Далеко назад.

(Царк — это даже не ругательство, а целая философия в одном слове. Царки — это мелкие, собачонки, похожие на крыс с шерстью. Они вечно роются в отбросах, воруют объедки со столов и считаются самыми низшими падальщиками. Сказать «О Царк» — значит признать, что ты в глубокой заднице, обложен со всех сторон и единственное, что тебе светит в ближайшее время — это копаться в помойке собственной жизни.)

Привет! Немного о том, как мы будем читать эту историю.

Я не из тех авторов, которые заставляют ждать годами, пока книга будет дописана «в стол». Мы отправимся в это путешествие вместе!

График такой:

Плановый выход: каждые 2–3 дня.

Внеплановый (по вдохновению): могу выдать главу и на следующий день, а могу и две сразу. Количество глав в публикации тоже будет плавать: иногда одна большая, иногда две маленьких.

Следите за обновлениями и комментируйте! Мне важна ваша обратная связь.

Глава 1

Сегодня снова нужно идти дальше. Я чувствую, что моя мама устала, но я еще маленький, чтобы ей помочь. Мне всего четыре года.

Мы нигде долго не задерживаемся и постоянно меняем дома. Я уже сбился со счета, сколько их было — деревушек, где пахло навозом, городишек, где вечно моросил дождь, и трактиров, где мама запрещала мне спускаться в общий зал. Моя мама старается по возможности заработать денег. Нет, вы не подумайте, она не женщина для утех! Просто... где-то помоет посуду, где-то устроится в таверну подавать еду, где-то мы остановимся у сердобольной вдовы, и мама поможет ей по хозяйству в обмен на угол. А потом снова в путь.

Мама говорит, что нам нужно туда, где всегда солнце. Ей рассказал об этом дедушка. Правда, я не понимаю, где она виделась с дедушкой. У меня нет дедушки. Но когда я спросил, мама лишь погладила меня по голове и сказала, что он живет далеко-далеко.

Мне пять лет.

Мама часто оставляет меня одного в комнате. Велит сидеть тихо, как мышка, никому не открывать и даже не дышать громко. Я сижу. Я стараюсь. Я знаю, что если кто-то меня увидит и спросит, где мама, ей может быть хуже. Поэтому я просто считаю трещины на потолке или смотрю в мутное окно на прохожих.

Она приходит поздно, очень уставшая. Иногда я просыпаюсь от того, что она садится на край кровати и просто сидит так, глядя в одну точку. Она стала чуть сгорбленной, будто несет на плечах тяжелый мешок. Моя мама самая красивая на свете — у нее длинные ярко-рыжие волосы, которые она прячет под платок, и руки, пахнущие травами, даже когда она моет посуду. Но я замечаю у нее морщины. Тонкие ниточки у глаз и губ. И мне почему-то кажется, что она намного моложе. Что эти морщины — не от возраста, а от того, что она слишком много молчит и слишком много боится.

Однажды она пришла не такая уставшая. Даже улыбнулась.

— Рич, — сказала она тихо, чтобы нас никто не услышал в этой дешевой комнатушке. — Мы скоро будем на месте. Там мы задержимся надолго.

— Совсем надолго? — не поверил я.

— Совсем, — она поцеловала меня в макушку. — Обещаю.

Маму зовут Анабель. Это красивое имя, но всем она представляется Наби. «Просто Наби», — говорит она и просит никому не раскрывать наш секрет. Я и не раскрываю. Я уже большой, мне пять.

Этот город мне понравился сразу. Здесь не пахнет так плохо, как в других местах. Нет той вони гнили, дешевого пойла и немытых тел, которая пропитывает бедные кварталы. А еще здесь мало пьяных. То есть совсем почти нет. Тут довольно жарко днем, а по ночам прохладно, и мама укрывает меня тонким одеялом.

Но главное — тут все любят белый цвет.

Все дома здесь из белого камня. Не серого, не бурого, а именно белого, будто их вымыли облаками. Улицы широкие и чистые. А на самой вершине холма, в центре города, стоит один большой и красивый дом. Он просто огромный! С башенками, арками и ажурными решетками на окнах. Мама сказала, что там живет Большой дядя, который отвечает за этот город. Я тогда не запомнил слово «наместник».

Мама договорилась с одной женщиной. Та была старая и, как сказала мама, очень одинокая. Мама будет за ней ухаживать, следить за домом, готовить, а женщина за это даст нам крышу над головой и будет платить. Совсем немного, но нам хватит.

Женщину звали Мали Де Фари. Она жила в небольшом, но очень красивом доме недалеко от рынка. У нее были седые волосы, собранные в тугой пучок, морщинистое лицо. Она всегда ходила с тростью, немного шаркала ногами и жаловалась на спину и проклятую сырость, которой в этом городе отродясь не было.

Мне она сразу показалась странной.

Я как-то раз вышел во внутренний дворик, где Мали разводила цветы. И застал ее... делающей зарядку. Она стояла на одной ноге, задрав другую почти до уха, и даже не шаталась! Ее движения были резкими, четкими, а глаза блестели так, что мне стало не по себе. Но как только она заметила меня, она тут же охнула, схватилась за спину и, прихрамывая, побрела к скамейке.

К столу она вышла, жалуясь на ломоту в костях, и шаркала ногами пуще прежнего.

Я, конечно, рассказал маме. Мы были в нашей комнатке, я шептал ей на ухо, боясь, что Мали услышит. Мама выслушала, потом вздохнула и крепко прижала меня к себе.

— Рич, — сказала она очень серьезно. — То, что ты видел... это наш секрет. Ты меня понял? Госпожа Мали очень добра к нам. Она дает нам кров. А то, что она скрывает... значит, у нее есть на то причины. Мы не должны лезть в чужие тайны. Обещай мне.

Я пообещал.

В том же году, ближе к зиме, которая здесь была теплой и почти без снега, случилось еще кое-что.

Мама очень сильно плакала. Я проснулся ночью от ее всхлипываний. Она сидела на полу возле сундучка с нашими вещами и сжимала в руках пустую шкатулку. Красивую, резную, но пустую.

Я подошел к ней, обнял за шею своими маленькими ручками. Она вздрогнула, вытерла слезы и попыталась улыбнуться.

— Что случилось, мамочка?

— Ничего, родной. Просто... — она помолчала. — Я продала последнюю память о своем роде. Доме… Где я родилась. Украшение, которое передала мне мать.

Я тогда не совсем понял, что такое «род» и почему безделушка важнее еды и крыши над головой. Но я видел, как ей больно.

— Я вырасту, — сказал я твердо. Я сам удивился, откуда во мне взялась эта уверенность. — Я обязательно вырасту и выкуплю ее обратно. Я найду эту вещь и верну тебе. Обещаю.

Мама посмотрела на меня. Грустно улыбнулась. Погладила по щеке.

И мне кажется... Мне кажется, она мне не поверила.

Она просто поцеловала меня в лоб и сказала, что я ее золотце и что главное — чтобы мы были вместе.

Но я запомнил. Я запомнил свое обещание. И пусть тогда я еще не знал, кто я на самом деле и что таится в моей крови, я знал одно: я не позволю маме больше никогда так плакать.

После того как мама продала украшение, у нас появились деньги. Я это понял не по кошельку — я его никогда не видел, — а по мелочам. Мама принесла мне сладости. Настоящие! Засахаренные фрукты, присыпанные чем-то белым и сладким. Я такие ел только раз в жизни, и то случайно, когда мы проходили мимо лавки и какой-то добрый торговец дал мне одну штучку. А тут целых пять!

Глава 2

Мали уговорила маму отдать меня в школу.

Я сначала обрадовался — думал, будет как в тех историях, которые рассказывал Луки: много мальчишек, интересные занятия, можно хвастаться знаниями. Но потом Мали отвела меня в сторону и сказала то, от чего радость поутихла.

— Тут тебя могут ударить по рукам прутом. И не только по рукам.

Я, наверное, побелел. Увидев мои глаза, она быстро продолжила, присев передо мной на корточки:

— Я знаю, это ужасно. Сама терпеть не могу эти их порядки. Но тебе нужно учиться, Ричард. Ты способный мальчик, я вижу. А для этого постарайся вести себя примерно. Хорошо?

Я только кивнул.

У меня уже были знакомые мальчишки на улице. Мы иногда играли в переулках, пока взрослые занимались делами.

Хаир жил через два дома от нас. Ему было восемь — на два года старше меня. Высокий для своих лет, худой, с въевшейся в ладони грязью, которую невозможно отмыть, если целыми днями таскаешь тюки на базаре. У него умер отец год назад. Остались мать и младшая сестренка. Хаир теперь считался старшим мужчиной в семье и уже пытался зарабатывать. Не всегда получалось, но он не жаловался. Я уважал его за это.

Луки был сыном торговца пряностями. Его отец занимал целых три места на базаре! Луки носил чистую одежду и смеялся громче всех. Он помогал отцу с утра до вечера: то мешки перетащить, то цену покупателям назвать, то проследить, чтобы не обманули. Луки говорил, что хочет стать главой семьи, когда вырастет, и отец учит его всему, что знает сам. Я ему верил — у Луки были честные глаза.

А вот Кире, который жил в двух улицах от нас, я не доверял. И не потому, что он был плохим. Просто... другим. Его семья была богатой. Настолько богатой, что ему не нужно было ничего делать. Ни учиться, ни работать, ни помогать. «Денег хватает», — говорил он, когда мы спрашивали, почему он не на базаре, как все. И при этом он даже не читал книг, которые у них в доме наверняка были. Просто сидел на заборе и плевал на прохожих. Я его не понимал.

Я хотел стать опорой для мамы и для Мали. Они заботились обо мне, кормили, учили, оберегали. Значит, в будущем я должен заботиться о них. Это было просто и ясно, как дважды два. Мне не нужны были книги, чтобы это понять.

Я готов был пойти в школу, стерпеть прутья и все их дурацкие правила. Но, видимо, мне было не суждено это сделать.

То утро было каким-то... не таким.

Солнце взошло, но светило тускло, будто через пелену. Небо затянуло серой дымкой, хотя ни одной тучи я не видел. Мне было тревожно. Сердце билось быстрее обычного, и я все время оглядывался на дверь, сам не зная зачем.

Удивительно, но Мали тоже тревожилась. Она ходила по дому и все время посматривала на улицу с опаской. Выглянет, постоит, покачает головой — и снова за свои дела. Но дела у нее не спорились.

Мама была не в настроении. Сидела в кресле с книгой в руках, но я видел — она не читает. Страница не переворачивалась уже давно, а взгляд был устремлен куда-то сквозь стену. На лбу у мамы появилась та самая задумчивая складка, которая бывала, когда она о чем-то напряженно думала. Или когда боялась.

Кажется, воздух стал тяжелее. Я даже дышать пытался осторожнее, чтобы не нарушить эту странную тишину.

И тут раздался стук.

Громкий. Требовательный. Не так стучат соседи, зашедшие за солью. Так стучат те, кто имеет право стучать.

Мали резко выдохнула. Повернулась к маме.

— Вы можете сбежать, — тихо, почти беззвучно проговорила она одними губами. — Я тебе показывала. Черный ход через кладовую, потом через двор сапожника...

— Нет, — твердо ответила мама.

Она поднялась с кресла. Расправила плечи. И вдруг стала выше, словно выросла на глазах. Лицо ее изменилось — исчезла тревога, исчезла усталость. Осталась только спокойная решимость.

— Нет, — повторила она. — Хватит бегать.

Мали посмотрела на нее долгим взглядом. Кивнула. Поправила платье, одернула кружевные манжеты, которые всегда носила, чтобы скрыть руки. На лице ее появилась та самая легкая, чуть снисходительная улыбка, с которой она встречала соседей.

Она подошла к двери. Отодвинула засов. Открыла.

В дом ворвались — не вошли, а именно ворвались — несколько мужчин. Четверо. Они заполнили собой маленькую прихожую, и сразу стало тесно и душно.

Первый — тот, что шел впереди — был крупным, с тяжелой челюстью и маленькими злыми глазками. Одет в добротный темный костюм, но сидел он на нем как на корове седло. Из-за его спины выглядывали еще трое — помельче, но такие же угрюмые.

Он окинул взглядом комнату, Мали, маму, меня. Остановился на Мали.

— Ведьма, — угрожающе произнес он. Не спросил, а именно произнес, как приговор.

— Она не ведьма! — выкрикнул я.

Я выскочил вперед, сам не заметив как. Ноги понесли меня раньше, чем голова успела подумать. Я встал между Мали и этим страшным дядькой. Руки сжались в кулаки, хотя что я мог сделать своими шестилетними кулаками против такого громилы?

— Ведьмы страшные, горбатые и злые! — выпалил я. — А Мали красивая!

Я сказал это и замер. Потому что понял, что все на меня смотрят.

Мужчина с тяжелой челюстью уставился на меня сверху вниз. Я почувствовал, что он очень злой. Не потому, что сказал про убийство — это было потом. Я просто чувствовал его злость, она исходила от него, как жар от печки. Такой человек мог ударить просто за то, что смотришь не так.

Но я смотрел.

Мали улыбнулась. Той самой улыбкой, которая означала: «Всё под контролем, но лучше бы ты помолчал».

— Рич, не вмешивайся, — тихо проговорила она. И положила руку мне на плечо, чуть сжимая — жест, который означал: отойди.

Но я не отошел.

Мали перевела взгляд на мужчину. Улыбка ее стала другой — холодной, светской.

— Я хочу встречи со старшим. И только с ним я буду разговаривать.

Мужчина осклабился. Улыбочка у него была еще та — редкие зубы, темные десны.

— А что нам мешает убить тебя тут? — спросил он с издевкой. — И этого пацаненка заодно? — Он кивнул на меня. — Свидетелей не будет.