Одиннадцатый

Одиннадцатый

Одиннадцатый.

Я долго решал, стоит ли вообще об этом писать. Полгода прошло, а я до сих пор просыпаюсь глубокой ночью и первые секунды не могу понять, где нахожусь, потому что в темноте спальни мне мерещится тот самый тоннель.

Лёшка, мой младший брат, после той ночи вообще перестал спускаться. Продал снарягу, удалил канал, устроился курьером. Человек, который с четырнадцати лет лазил по коллекторам Неглинки, который знал каждый вентшахтный ствол от «Охотного Ряда» до «Парка Победы», просто взял и завязал.

Но я попробую объяснить. Хотя бы для себя.

В ту субботу, двадцать третьего сентября, мы сидели у меня на кухне в Кунцево и разбирали маршрут. На столе между кружками с остывшим чаем лежала распечатка старой схемы, которую Лёшка выцепил у одного ветерана Метростроя, деда Василия. Этот дед доживал свой девятый десяток в Люблино, и память его уже путала имена внуков, но расположение выработок он помнил с точностью. Схема была карандашная, на миллиметровке, пожелтевшей так, что линии едва читались. Но Лёшка перевёл всё в цифру и наложил на современную карту метро.

— Смотри, — ткнул он пальцем в экран ноутбука. — Вот перегон «Арбатская», «Площадь Революции» глубокого заложения. А вот тут…

Палец сдвинулся влево.

— ответвление. По деду, это рассечка 1938 года, пройдена при проходке второй очереди и заброшена. Тупик метров на сто двадцать. Он говорит, там даже обделка не была завершена, голый тюбинг и частично бетон.

— Заварена? — спросил я.

— Дед говорит, что была гермодверь, но её демонтировали в шестидесятых, когда прокладывали кабельный коллектор рядом. Остался проход, задвинутый щитами. Может, с тех пор и не трогали.

Я отхлебнул холодный чай и поморщился. Район Арбатской глубокой, мягко говоря, непростой. Спецобъекты, Метро-2, «Д-6» — называй как хочешь. Мы с Лёшкой не были новичками. За десять лет совместных вылазок прошли коллекторы Неглинки от Трубной до устья. Также ходили в недостроенные перегоны Митьинской линии, спускались в вентшахты Кольцевой. Водили экскурсии по безопасным маршрутам. Неглинка, Филёвская линия, дренажные штольни у «Библиотеки имени Ленина». Платили нам неплохо, пять тысяч с человека, группы по четыре-пять «туристов». Но это была рутина. А вот заброшенная рассечка тридцать восьмого года — это уже другой уровень.

— Рискованно, — заметил я. — Если там рядом спецуха, нарвёмся на контроль. ФСО, «тройка», камеры.

— Заход не через метро, — мотнул головой брат. — Через кабельник. Я нашёл люк на Воздвиженке, за оградой стройплощадки. Оттуда по кабельному коллектору метров двести на юго-запад, и мы выходим прямо к этой рассечке. Минуем всё путевое хозяйство. Ни камер, ни дежурных.

Он говорил уверенно, но я видел, как его правая нога мелко качается под столом. Лёшка всегда так делал, когда волновался. Раскачивал ногу и не замечал этого.

— Ладно, — вздохнул я. — Ночное окно, после часа?

— После двух. Движение прекращается в час двадцать, но путейцы ещё минут сорок шарахаются. В два пятнадцать будет чисто.

Мы вышли из дома в половине первого ночи. Снаряга стандартная. Комбезы «Тайвек» поверх одежды, резиновые сапоги-забродники, каски с налобниками «Fenix» на 1600 люмен, запасные аккумуляторы. У каждого рация «Баофенг» на случай, если разделимся, хотя мы никогда не теряли друг друга. Газоанализатор «Drager» обязательно. В старых выработках может скапливаться метан или углекислота. Верёвка тридцать метров, карабины. Лёшка ещё нёс свою камеру «GoPro» на нагрудном креплении. Он всегда снимал, даже когда не планировал выкладывать на свой канал.

До Воздвиженки добрались на собственной тачке. Вышли за квартал, прошли пешком. Стройплощадка была огорожена профлистом, синим, залапанным объявлениями. Лёшка заранее разведал место, где один лист держался на единственном саморезе и отгибался. Мы проскользнули внутрь, прошли по грязи между бытовками, и брат подвёл меня к люку. Чугунная крышка, старого образца, с надписью «Мосэнерго», задвинутая в сторону и прикрытая куском фанеры. Кто-то уже лазил до нас.

Первым спустился я. Скобы оказались ржавые, но держали. Глубина метров семь. Внизу, кабельный коллектор, бетонный прямоугольный ход, примерно два на два, вдоль стен на полках лежали связки силовых кабелей в свинцовой оболочке. Воздух царил тяжёлый, спёртый, с кисловатым привкусом изоляции. Газоанализатор показал норму.

Лёшка спустился следом, и мы пошли. Коллект р тянулся прямо, без поворотов, с лёгким уклоном вниз. Шаги гулко стучали по бетонному полу. Через каждые двадцать метров на потолке висели мёртвые лампы в решётчатых плафонах, затянутых серой пылью. Никто не включал здесь свет, наверное, лет тридцать.

На сто восьмидесятом метре, я считал шаги, коллектор упёрся в стену. Но справа была дверь, стальная, без ручки, с ободранной краской, когда-то зелёной. Лёшка достал из рюкзака монтировку и вставил в щель. Дверь подалась с протяжным скрежетом, от которого у меня свело челюсть.

— Что там?

— Ещё не знаю. Но давай посмотрим.

Коллектор кончился, и мы вступили в тоннельную выработку. Стены здесь были чугунные тюбинги, характерные кольца метрополитена, но неровные, с подтёками ржавчины, рыжей и бурой. Между тюбингами набилась грязь, а местами проступала влага. Под ногами тянулись шпалы, деревянные, сгнившие до черноты, а между ними стояла вода, сантиметров десять мутной жижи. Рельсы отсутствовали. Их, видимо, сняли давно.

— Вот она, — прошептал Лёшка, и голос его дрожал от восторга, а не от страха.

Пока ещё от восторга.

— Рассечка тридцать восьмого.

Я направил луч налобника вглубь. Тоннель уходил вперёд и чуть забирал вправо, скрываясь за плавным поворотом. Воздух был другой, густой, неподвижный, с запахом мокрого железа и чего-то ещё, чему я не сразу нашёл название. Потом, правда, нашёл. Так пахнет земля, когда копаешь глубокую яму. Грунтом, глиной, чем-то таким.