Одиночка

Пролог

Как волк одиночка по жизни иду

Не знал я покоя, не знал я судьбу

В глазах моих небо, в душе вечный снег

На сердце обида, на сердце зарек

Тяжелую ношу, судьбы я несу

Под гнетом ошибок по краю иду

Мне встречный не брат, мне попутчик туман

И ветер мне шепчет про горький обман

Волчья дорога, волчьи следы

От этой жизни душа воет на взрыв

Волк одиночка, волк навсегда

Взвоешь ты ночью, да дрожит душа

группа «Душевные Ноты»

Глава 1

Кристина

Это не просто свет — это живая, горячая плоть прожекторов, которая обнимает тебя, требуя взамен каждую каплю пота, каждый нерв, и удар сердца. Сегодня «Жизель». Моя партия. Я стою за кулисами, чувствуя, как вибрирует деревянный пол от топота кордебалета, и вдыхаю эту пьянящую смесь: пыль, клей париков, старый кулисный холст и холодный запах грима. Сердце колотится где-то в горле, но это не страх. Это жажда. Сейчас я выйду и умру на сцене, чтобы зритель в партере забыл, как дышать.

— Кристина, твой выход. — Помреж хлопает меня по плечу, вырывая из транса.

Киваю, хотя внутри все сжимается в тугую пружину. Поправляю пачку, касаюсь пальцами венка на голове — он должен сидеть идеально. Еще один вдох и шаг.

Луч света находит меня, и мир перестает существовать. Есть только музыка, текучая, как вода, и боль Жизели, которая становится моей болью. Я не танцую — я живу здесь, на досках, предаю, схожу с ума и прощаю. Прыжки, вращения, трепет пальцев в воздухе. Я чувствую взгляды зала физически — они давят на спину, на затылок, но я не позволяю им сломать рисунок.

В финале, когда я, призрачная и невесомая, исчезаю в цветах, наступает тишина. Самая страшная и прекрасная секунда. А потом — взрыв. Овации. Шум, похожий на шторм.

Занавес идет вниз, поднимается снова. Поклон. Еще один. Я улыбаюсь, дышу прерывисто, все еще находясь в трансе, но глаза уже ищут его. Седьмой ряд, партер, чуть левее центра. Мое личное место в зале.

Он стоит. Среди моря хлопающих людей он возвышается, как скала.

Даже отсюда, сквозь слепящий свет рампы, я вижу этот взгляд. Говорят, у него глаза хищника. Пусть. Для меня в них весь мир. Темный, обжигающий, собственнический. Он не хлопает — он смотрит на меня так, будто я сейчас сделала что-то невероятное, будто я единственная женщина на земле. В этом взгляде — обещание. Обещание всего.

За кулисами суета, как в растревоженном улье. Кто-то поздравляет, кто-то подает цветы, пахнет потом и счастьем. Я механически киваю, позволяю снять с себя венок, расшнуровать пуанты. Ноги гудят, но это приятная боль.

— Крис! Ты была богиней! — Ленка, моя подруга из кордебалета, чмокает меня в щеку, пахнущую гримом. — Нет, ты слышишь, как орут? А этот твой... Стоит как изваяние. Почему он никогда не идет за кулисы?

— Он не любит толпу, — улыбаюсь я, и это чистая правда. Гордей не выносит хаоса.

— Гордей, — мечтательно закатывает глаза Ленка. — Имя как у царя. И смотрит соответственно. У меня бы от такого взгляда коленки подкосились прямо на сцене.

Я смеюсь, чувствуя, как отступает сценическая усталость, уступая место горячей волне предвкушения. Он ждет. Я быстро смываю грим, набрасываю пальто поверх джинсов и свитера — кайф контраста после пачки и корсета.

Выхожу через служебный вход. Холодный ноябрьский воздух обжигает разгоряченную кожу. Он стоит у своего черного автомобиля, такого огромного и бесшумного, что кажется, будто он материализовался из темноты.

Как только я появляюсь, он отталкивается от машины и идет ко мне. Широкие плечи, дорогое пальто, уверенная походка человека, привыкшего, что земля под ним не колеблется. Подходит вплотную, и я тону в аромате его парфюма — древесного, терпкого, с нотками мороза.

— Ну здравствуй, Жизель! — его голос низкий, чуть хрипловатый. Он берет мое лицо в ладони. Ладони у него горячие, несмотря на холод. Смотрит долго, изучая, будто видит впервые. — Ты заставила меня ревновать к сцене.

— К ней нельзя ревновать, — шепчу я, кладя свои ладони поверх его. — Я там отдаю себя всем, а здесь…

— Здесь ты только моя, — заканчивает он за меня и целует. Целует жадно, требовательно, как человек, который берет свое. Прохожих нет, только снежинки начинают падать, крупные, пушистые, тают на наших лицах.

В машине тепло и тихо. Гордей ведет сам, уверенно перебирая пальцами руль. Я сижу, поджав ноги, и не свожу с него глаз. Резкий профиль, волевой подбородок. Он сосредоточен на дороге, но его правая рука находит мою, переплетает пальцы.

— Я принял решение, — говорит он спокойно, не глядя на меня.

— Мне бояться? — улыбаюсь я.

— Ты должна к этому привыкнуть. Мы перенесем свадьбу.

Мое сердце пропускает удар. Я резко сажусь ровнее.

— Что? Почему? Что-то случилось?

Он поворачивает голову на секунду, и в салоне вспышка фар встречной машины выхватывает усмешку в уголках его губ.

— Случилось. Я не хочу ждать два месяца. Я арендовал ту самую площадку, о которой ты говорила, на берегу озера. Она свободна через три с половиной недели. Двадцать третьего декабря. Ты станешь моей женой через месяц, Кристина.

Я выдыхаю, сама не замечая, что задержала дыхание. Глупая.

— Гордей… ты с ума сошел. Там все расписано на год вперед, как ты… — осекаюсь. Я знаю, как. Он может все.

— Мне сказали — освободили. Вопрос решен. — Он пожимает плечами, словно речь о брони столика в ресторане. — Ты не рада?

— Я… — Слова застревают в горле от переполняющего счастья. — Я просто представить не могу, что через месяц буду твоей женой. Официально.

— Ты уже моя. Официально — просто формальность, чтобы весь мир знал: у этого хищника есть пара, и он никого к ней не подпустит. — Он снова сжимает мои пальцы. — Я люблю тебя. Ты выносишь мне мозг своими пуантами, разбросанными по квартире, и вечным «я на репетицию», но я люблю тебя так, что готов убить любого, кто посмотрит на тебя косо.

Его слова, сказанные вроде бы в шутку, обдают жаром. Я знаю, что это не совсем шутка. В его мире другие правила, другие мерки. Но меня это не пугает. Рядом с ним я чувствую себя в неприступной крепости.

Мы приезжаем в его квартиру на набережной. Огромные окна в пол, за которыми отражаются огни города. Он идет налить нам вина, а я, разутая, иду по мягкому ковру и замираю. На журнальном столике — коробочка. Красный бархат.

— Это еще что? — оборачиваюсь я.

Гордей ставит бокалы, подходит, берет коробочку и открывает сам. Внутри — кольцо. Тонкая платина и огромный, прозрачный, как слеза, камень.

Глава 2

Кристина

Утро понедельника всегда тяжелое. Но сегодня я лечу в училище на репетицию буквально на крыльях. Солнце, хоть и холодное, отражается от камня в кольце, и я то и дело ловлю себя на том, что любуюсь им. В раздевалке уже галдеж.

— Ого! — Ленка хватает мою руку, едва я переступаю порог. — Ни фига себе аргумент! Крис, это же антиквариат! Он тебе его подарил?

— Это его матери, — улыбаюсь я, чувствуя себя немного неловко под прицелом завистливых взглядов.

— Девки, смотрите! — Ленка вертит мою руку. — Месяц до свадьбы, а она уже с фамильным бриллиантом. Гордей наш, бабки есть, машины есть, а теперь и балерина с кольцом. Красота!

— Лен, хватит, — смеюсь я, пряча руку.

В дверях раздевалки появляется высокая фигура, Егор. Новый солист, взятый в театр пару месяцев назад из Питера. Пластичный, фактурный, с вечной полуулыбкой на лице. Мы с ним репетировали па-де-де пару раз, и он показался мне неплохим партнером, но каким-то слишком скользким.

— Кристина, привет, — его взгляд сразу падает на мою руку. На кольцо. Улыбка становится чуть шире, но в глазах мелькает что-то нечитаемое. — Поздравляю с премьерой. Ты была великолепна. Я стоял за кулисами, смотрел.

— Спасибо, Егор, — киваю я сухо.

— Слушай, может, отметим как-нибудь? Вдвоем? Посидим, поговорим о балете. О партиях. — Он делает шаг ближе, вторгаясь в личное пространство. — Ты потрясающая партнерша, я бы хотел станцевать с тобой что-то еще, вне работы.

От его близости мне становится не по себе. Я чувствую запах его парфюма — приторно-сладкий, в отличие от терпкого, мужского запаха Гордея.

— Егор, спасибо за предложение, — говорю я максимально холодно, поворачивая руку с кольцом так, чтобы блеск камня бросился ему в глаза. — Но все свободное время я провожу с женихом. И, думаю, «чувственные вещи» мы будем обсуждать в другом месте и с другим человеком.

Он не обижается. Наоборот, усмехается, будто я сказала что-то забавное.

— Понял, принял. Жаль, конечно. Но знаешь, говорят, что балерины, которые рано выходят замуж, быстро теряют форму. Оседают дома, рожают детей… Талант уходит.

Меня это задевает. Прямо в сердце.

— Мой талант, Егор, принадлежит только мне. И мужчина рядом со мной не тот, кто будет меня запирать. Он тот, кто построит для меня новый театр, если старый покажется мне тесным. — Отрезаю я и выхожу из раздевалки, оставляя его в облаке этого сладкого парфюма.

Но внутри остается осадок. Противный, липкий. Я звоню Гордею во время перерыва, просто услышать голос.

— Соскучилась? — его низкий голос пробивает током.

— Безумно. — Я жмусь к телефону, стоя в углу коридора. — Тут этот… Егор. Клеится. Мне это надоело.

В трубке тишина. Потом спокойный, слишком спокойный голос Гордея.

— Он тебя тронул?

— Нет, что ты. Просто лезет с разговорами. Я послала его.

— Хорошо. Если еще раз подойдет — скажи мне. Я решу вопрос. — Он говорит это так, будто речь идет о выносе мусора.

— Гордей, не надо, — прошу я. — Он просто дурак. Я сама разберусь.

— Ты моя невеста. Моя женщина. И моя проблема — убирать мусор с твоего пути. — Он замолкает, потом добавляет теплее. — Я сегодня на переговорах допоздна. Ешь без меня. Целую.

— Целую, — шепчу я, и связь обрывается.

День тянется бесконечно. Егор больше не подходит, но я ловлю на себе его взгляды в зеркалах балетного класса. Они тяжелые, изучающие. Точно как у хищника, но другого. Не такого, как у Гордея. У Гордея — взгляд хозяина. У Егора — взгляд вора, который высматривает, что плохо лежит.

Через три дня он снова возникает. На этот раз у выхода, когда я жду такси.

— Кристина, подвезти? — Он останавливает свой джип рядом. — Садись, чего мерзнуть?

— Спасибо, я вызвала такси, — сухо отвечаю я, глядя в телефон.

— Брось, отмени. Серьезно, поговорить надо. По делу. О партии. Я слышал, нам хотят дать «Ромео и Джульетту» на благотворительном вечере. Это шанс.

Это останавливает меня. «Ромео и Джульетта» — моя мечта.

— Что за вечер? — Я поднимаю глаза.

— Садись, расскажу. Не съем я тебя, — смеется он, но смех неприятный.

Я сажусь на заднее сиденье, подальше. Он ведет машину, рассказывает о каком-то фонде, о гала-концерте. Я слушаю вполуха, думая о том, что Гордей будет против. Но это же работа. Великая партия. Потом Егор резко сворачивает к набережной, туда, где нет домов.

— Ты куда? — настораживаюсь я. — Мне в другую сторону.

— Кристин, расслабься. — Он тормозит и оборачивается. — Ты красивая. Очень. И талантливая. А твой Гордей… Ты уверена, что знаешь о нем все?

— Что ты несешь? — Во мне закипает злость. — Отвези меня домой. Немедленно.

— Я просто хочу, чтобы ты знала. У каждого бизнесмена есть скелеты в шкафу. И скелеты покрупнее, чем неуплата налогов. — В его глазах пляшут бесенята. — Подумай об этом. А пока — держи.

Он протягивает мне визитку. Я ее не беру.

— Мой номер. Если надумаешь узнать правду. Или просто… захочешь нормального общения.

— Ты псих. — Я вылетаю из машины, хлопая дверью. Вокруг пустырь и холодный ветер. Приходится идти пешком до оживленной улицы и ловить такси там.

Дома я долго стою под горячим душем, пытаясь смыть с себя этот липкий страх. Рассказывать Гордею? Нет. Он взбесится. А вдруг это навредит его делам? Он и так много работает, нервничает. Я звоню ему, слышу усталый голос и говорю просто, что скучаю. Он обещает, что все скоро закончится и мы улетим на Мальдивы, и я верю.

Визуализация героев

Давайте познакоимся с нашими героями

Кристина

Гордей

Глава 3

Кристина

Следующие две недели пролетают в вихре репетиций, примерок, встреч с организаторами свадьбы. Гордей дарит мне цветы каждое утро, мы ссоримся из-за того, что он хочет заказать десять ярусов торта, а я говорю, что это пошло. Мы миримся в постели. Счастье плещется через край. Про Егора я стараюсь не думать, хотя иногда ловлю себя на том, что оглядываюсь в темных коридорах театра. Мне кажется, я вижу его тень.

Утром я просыпаюсь от того, что Гордей уже не спит. Он сидит на краю кровати, полностью одетый, и смотрит в окно.

— Ты чего? Рано же, — тянусь я к нему.

Он оборачивается. Лицо бледное, под глазами тени. И впервые в его взгляде я вижу не уверенность, а что-то другое. Усталость? Тревогу?

— Крис, — говорит он тихо. — Мне нужно уехать по делам. Срочно. На пару дней. Ты не волнуйся, с тобой будет водитель, охрана если захочешь.

— Гордей, что случилось? — Я сажусь в кровати, кутаясь в одеяло. Сердце начинает колотиться.

— Рабочие моменты. Конкуренты активизировались. — Он подходит, целует меня в лоб. — Не звони мне сегодня, ладно? Я сам позвоню. Береги себя.

Уходит. Я слышу, как щелкает замок входной двери. И в квартире наступает звенящая тишина.

Весь день я места себе не нахожу. Репетиция не клеится, пуанты скользят, я сбиваюсь с такта. Педагог кричит, что я витаю в облаках. Ленка шепчет: «Что с тобой?». Я отмахиваюсь.

Вечером захожу в соцсети — и цепенею. В новостной ленте мелькает фамилия Гордея. Я тычу пальцем в ссылку. Заголовок взрывает мозг: «Владелец строительного холдинга Гордей Стрешнев задержан по подозрению в организации убийства».

Комнату начинает вращаться. Я читаю строчку за строчкой: его бывший партнер по бизнесу, который ушел и открыл свое дело, найден мертвым две недели назад. Странная автокатастрофа. Сегодня следствие предъявило обвинение Гордею.

Я не помню, как одеваюсь, как вызываю такси. В полиции меня не пускают. Адвокаты Гордея сухи и немногословны: «Кристина, не лезьте. Мы работаем».

Три дня ада. Тишина. Новости льются одна страшнее другой. Экспертиза, показания свидетелей, записи звонков. Все против него. Гордей молчит.

Потом звонок от адвоката: завтра суд. Гордей просил, чтобы я пришла. Сказал, что это важно.

Я вхожу в зал заседания на ватных ногах. Здесь душно, пахнет старой мебелью и страхом. Много людей в форме, адвокаты в строгих костюмах, журналисты, жадно ловящие каждое слово. Сажусь на скамью сзади. Прячу руки в карманы пальто, сжимая кольцо на пальце. Вводят его.

Гордей поднимается на ступеньки клетки, и наши взгляды встречаются. Боже! Он в этом сером, казенном, нелепом пиджаке, небритый. Но глаза… Они те же. Мои. Хищные. Он смотрит только на меня, будто в зале больше никого нет. В этом взгляде — сила, любовь и какая-то безумная мольба: «Верь мне».

Судья зачитывает обвинение. Слова сыплются как камни: «организация убийства», «заказ», «криминальные связи». Я смотрю на Гордея, и мой мозг отказывается соединять этого человека, который дарил мне цветы и целовал живот, с этими страшными словами.

— Подсудимый, вам слово, — говорит судья.

Гордей встает, берется руками за решетку. Смотрит в зал. На секунду его взгляд скользит по мне, и я чувствую, как земля уходит из-под ног.

— Это ложь, — его голос звучит глухо, но твердо. — Я не заказывал никого. Я не имею к этому отношения. У меня есть бизнес, есть женщина, которую я люблю, есть планы. Мне не нужна чужая смерть. Это подстава. И вы все это знаете.

Прокурор что-то язвительно отвечает, приводит новые факты. Криминалист говорит о каких-то следах, о машине, о переводах денег. Все указывает на него. Это как паутина, которая затягивается все туже.

Я сижу, вцепившись в скамью, чувствуя, как слезы текут по щекам. Гордей снова смотрит на меня. И в этом взгляде я читаю то, чего не было раньше. Панику? Нет, не панику. Предчувствие.

— Мера пресечения — содержание под стражей, — объявляет судья.

Зал гудит. Гордея уводят. Напоследок он оборачивается, наши глаза встречаются. Он одними губами шепчет что-то. Мне кажется, «прости». Или «верь». Я не слышу.

Следующая неделя — сплошной серый туман. Я не выхожу из квартиры Гордея, сижу на полу в гостиной, смотрю на огни города. Телефон разрывается. Ленка: «Крис, как ты?». Мама: «Я же говорила, не связывайся с этими». Журналисты: «Кристина, как вы относитесь к обвинению?». Я никому не отвечаю.

Потом звонок от адвоката Гордея, Павла Сергеевича. Мы встречаемся в кафе. Он выглядит усталым, под глазами мешки.

— Кристина, — говорит он мягко. — У меня к вам поручение от Гордея Андреевича.

Я молчу, комкая салфетку.

— Он просил передать… Он настаивает, чтобы вы поженились. Прямо сейчас. Пока идет следствие, он может оформить на вас доверенности, переписать часть активов… Это защитит бизнес. Он хочет, чтобы у вас все было.

— Поженились? — Мой голос звучит хрипло. — Он в тюрьме, Павел Сергеевич. Как мы поженимся?

— Есть процедура. В СИЗО. Я все организую. Он очень просил. Он говорит, что любит вас и не оставит одну. — Адвокат смотрит на меня выжидающе. — Что мне ему передать?

Я молчу. Перед глазами проносится все: вспышки камер на суде, заголовки газет, шепот за спиной в театре. «Жена убийцы». Балерина, жена преступника. Конец карьеры. Конец всему, к чему я шла с пяти лет, стирая ноги в кровь у станка. Меня не возьмут на гастроли, не дадут партии, не пустят в Европу. Я стану изгоем.

А он? Он сидит там, за решеткой. Любит ли он меня? Да. Но любовь ли это была? Или собственничество? Имеет ли он право просить меня об этом сейчас? Имеет ли право тащить меня за собой в это болото?

Внутри все разрывается на части. Я люблю его. Я люблю его так, что выть хочется. Но я не могу.

— Павел Сергеевич, — говорю я, и голос мой звучит чужим, железным. — Передайте Гордею… что я не приду. Между нами все кончено.

Адвокат застывает.

— Кристина, подумайте. Он вас любит. Он не виноват, я знаю. Это дело развалится, нужно время…

Глава 4

Кристина

Я позволила Егору ухаживать за мной ровно через три недели после того, как Гордея увезли в СИЗО.

Это было не решение. Это был побег. Если бы я осталась одна в той тишине, где ещё пахло его парфюмом, я бы сошла с ума. Или разбила бы машину об стену. Или пришла бы к воротам тюрьмы и легла там.

Егор появился вовремя. Как стервятник, который чует запах падали.

— Ты держишься молодцом, — сказал он тогда, подсаживаясь ко мне в гримерке после спектакля. Я танцевала Одетту, и, кажется, впервые в жизни не помнила ни одного па. Всё на автомате. — Никто бы не подумал, что у тебя там такое…

Я молча стирала грим ватным диском, глядя на своё отражение. Глаза пустые, как у рыбы.

— Кристин, пошли поужинаем. Просто поужинаем. Ты же не можешь вечно сидеть в четырёх стенах.

Я согласилась. И это стало началом спектакля под названием «У Кристины всё хорошо».

Мы ходили в рестораны. Егор дарил мне цветы — безвкусные, пафосные, огромные букеты, от которых пахло не любовью, а деньгами его отца. Он водил меня на премьеры в кино, брал за руку при всех, целовал в щёку у служебного входа. Я позволяла. Я даже улыбалась, глядя в объективы телефонов, которые тут же выкладывали фото в сеть.

Кристина Завьялова и новый возлюбленный. Балерина забыла арестованного жениха.

Читать это было физически больно. Но я читала. Снова и снова. И убеждала себя, что это работает. Это работало!

Про меня перестали писать в криминальных сводках. Режиссёры, которые месяц назад смотрели сквозь меня, вдруг вспомнили, что я есть. Мне дали партию в «Баядерке». Потом — главную роль в новой постановке. Худрук хлопал меня по плечу и говорил: «Молодец, Кристина, правильный выбор сделала. Талант не должен страдать из-за мужских ошибок».

Ошибок…. Я кивала. Улыбалась. И ненавидела себя.

Егор был доволен. Ему нравилось, что все видят его с «той самой балериной». Он вёл себя как собственник, но я не возражала. Мне было всё равно. Когда он пытался зайти дальше поцелуев, я ссылалась на усталость, на боль в спине, на раннюю репетицию. Он злился, но терпел.

— Ты как лёд, Крис, — говорил он, когда я убирала его руку со своей талии. — Когда уже оттаешь?

— Когда-нибудь, — отвечала я, глядя в потолок его шикарной квартиры, где пахло чужим парфюмом и чужой жизнью.

Домой я возвращалась всегда одна. Ключ поворачивался в замке, и на меня обрушивалась тишина. Та самая, от которой я пыталась сбежать. В прихожей всё ещё висело его пальто — я не могла заставить себя выбросить. На полке в ванной стоял его одеколон. Я иногда открывала крышечку и вдыхала, зажмурившись, пока не начинала задыхаться от слёз.

Ложилась на кровать, сжимала подушку, которая давно не пахла им, и выла. В голос. В подушку, чтобы соседи не слышали. Я выла от того, как сильно люблю его. Как мне не хватает его рук, его голоса, его взгляда, от которого подкашивались колени.

Гордей.

Я гнала это имя прочь днём, а ночью оно возвращалось и разрывало меня на куски. Представляла, как он сидит там, в камере. Что он думает обо мне? Ненавидит? Презирает? Или, может быть, всё ещё любит, как я?

Иногда я хватала телефон и набирала номер адвоката. Палец зависал над кнопкой вызова. Стоило мне сказать: «Я хочу его видеть», и мне бы организовали встречу. Я могла бы приехать. Посмотреть в его глаза. Объяснить…

Что? Что я трусиха? Что я выбрала карьеру вместо него? Что я целуюсь с Егором на камеры, чтобы спасти свою шкуру?

Мысль о том, что он отвергнет меня, плюнет в душу, скажет: «Убирайся, предательница», — была хуже любой тюрьмы. Я не переживу этого. Легче было ненавидеть себя самой.

Так прошло два месяца. Я худела, хотя куда уж худее. Круги под глазами не скрывал никакой тональник. На репетициях я падала в обмороки от истощения, но вставала и продолжала. Врач в театре сказал: «Кристина, вы себя угробите. Пейте витамины и возьмите отпуск».

Я не взяла. А потом мне стало плохо по-настоящему. Это случилось утром, перед классом. Я стояла у станка, делала плие, и вдруг комната поплыла. Пол ушёл из-под ног, в ушах зашумело, и меня вывернуло прямо в ведро для тряпок.

— Крис! — Ленка подлетела ко мне, держа за плечи. — Ты зелёная совсем! Что с тобой?

— Не знаю, — прошептала я, вытирая рот. — Переела, наверное.

Но я почти не ела. Тошнота возвращалась каждый день. По утрам, днём, иногда вечером. Я списывала на нервы, на истощение, на гастрит. Пила таблетки, которые мне посоветовала Ленка, но легче не становилось.

— Иди к врачу, — сказала она после того, как я отпросилась с репетиции, провисев двадцать минут над унитазом. — Так нельзя. Это не нервы, Крис. У тебя глаза как у покойницы.

Я пошла. Обычная районная поликлиника, чтобы никто из театральных не увидел. Очередь, бумажки, усталая тётка в регистратуре. Терапевт посмотрела на меня, покачала головой и выписала направление на кучу анализов.

— Кровь из вены, кровь из пальца, мочу, и к гинекологу заодно зайдите, — сказала она. — Худая вы слишком. Может, гормоны шалят.

Гинеколог. Я не была у гинеколога с тех пор… Мысль оборвалась. С тех пор как Гордей был рядом. Мы не предохранялись. Он говорил: «Если будет ребёнок, значит, так надо». Я тогда смеялась и говорила, что сначала карьера, а потом дети. А он смотрел на меня своим хищным взглядом и отвечал: «Карьера никуда не денется. А ребёнок от меня — это дар божий».

Я зашла в кабинет. Холодное кресло, равнодушные руки врача, узи-датчик, скользящий по животу. Я смотрела в потолок и думала о том, что сегодня вечером Егор снова поведёт меня в ресторан, а я снова буду давиться едой.

Врач молчала долго. Слишком долго. Я повернула голову и увидела, как она хмурится, всматриваясь в экран.

— Ну что там? — спросила я. Голос дрогнул. — Опухоль? Киста?

Она посмотрела на меня. Странный взгляд. Не сочувственный, не испуганный. Какой-то просветлённый, что ли.

— Кристина, — сказала она тихо. — А вы знаете, что вы беременны?

Глава 5

Кристина

Следующие две недели были адом. Я придумала легенду — срочные семейные обстоятельства, больная мама в другом городе. Худрук скрепя сердце отпустил меня на месяц. Егор злился, но я сказала ему, что мы расстаёмся. Он кричал, обвинял, потом ушёл хлопнув дверью. Спустя неделю в театре уже шушукались, что я психованная и карьеру не сделаю. Мне было плевать.

Я уехала в маленький городок за триста километров от Москвы. Сняла крошечную квартирку на первом этаже хрущёвки. Устроилась учителем в местную балетную школу для детей. Платили копейки, но мне хватало.

Восемь месяцев я прожила как в тумане. Токсикоз, боли в спине, отёки. Я отращивала живот и ненавидела себя за то, что сдалась. Иногда ночью я включала старые видео, где танцевала Жизель, и плакала, уткнувшись в подушку. Иногда я доставала кольцо Гордея — я так и не смогла его выбросить, оно лежало на дне шкатулки — и сжимала в кулаке, представляя, что это его рука.

Я хотела поехать к нему. Сто раз хотела.

Собрать вещи, сесть в поезд, доехать до Москвы, прийти в тюрьму и сказать: «Гордей, у нас будет ребёнок». Но каждый раз, когда я доходила до двери, меня останавливал страх. А что, если он не поверит? Что, если он решит, что я пришла только потому, что мне нужно от него что-то? Что, если он скажет: «Ты отказалась от меня, когда я был на дне. Убирайся»?

Я не переживу этих слов. Легче было молчать. Легче было растить ребёнка одной, чем услышать от него презрение.

Двадцать третьего августа, в три часа ночи, у меня начались схватки.

Я рожала одна. Вызвала скорую, доехала до роддома, и там, в чужом городе, под яркими лампами, я кричала так громко, что, наверное, разбудила всех пациентов. Я кричала не от боли. Я кричала от того, что его нет рядом. Что он не держит меня за руку. Что он никогда не узнает, какой у нас родился сын.

Сын!

Маленький, сморщенный, с тёмными волосиками и громким голосом. Мне положили его на грудь, и я смотрела на него и видела Гордея. Те же брови, тот же разрез глаз. Мой маленький хищник.

— Алёша, — прошептала я, целуя его в мокрую макушку. — Ты будешь Алёша. Алексей Гордеев.

Фамилию я дала ему свою. Чтобы никто не спрашивал. Чтобы не пришлось объяснять, почему его отец в тюрьме. Но отчество… отчество я записала честно, Гордеевич. Пусть хоть это у него будет.

Пять лет пролетели как один миг. Я стала другой. Исчезла та Кристина, которая выходила на сцену Большого и ловила взгляды тысяч зрителей. В зеркале на меня смотрела женщина с уставшими глазами, собранными в пучок волосами и лёгкой улыбкой.

Я учила детей танцевать. Маленьких девочек в балетных пачках, которые мечтали о сцене. Я ставила им руки, поправляла осанку, рассказывала про позиции. Иногда, глядя на них, у меня щипало в глазах. Я могла бы быть там. Я могла бы танцевать. Но я смотрела на Алёшу и понимала: я выбрала правильно.

Алёша рос копией отца. Те же тёмные глаза, тот же упрямый подбородок, та же манера смотреть в упор, не мигая. Иногда, когда он сердился, я ловила себя на том, что отшатываюсь — настолько знакомым был этот взгляд.

— Мам, а почему у меня нет папы? — спросил он однажды, когда ему было четыре.

Я замерла с чашкой чая в руках. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный.

— У тебя есть папа, — сказала я, поставив чашку. — Просто он… далеко.

— Он умер? — Алёша нахмурился совсем как Гордей.

— Нет! — вырвалось у меня слишком громко. — Нет, он… он летчик. Он улетел на Луну.

Алёша задрал голову к потолку, будто надеялся увидеть там звёзды.

— На Луну? А зачем?

— У него важная миссия. Он там… ну… изучает лунные кратеры. Чтобы потом построить там дом для таких смелых мальчиков, как ты.

Врала я отчаянно, не краснея. Лучше летчик на Луне, чем правда. Правда звучала так: твой папа сидит в тюрьме за убийство, а я от него отказалась. Какая мать скажет такое ребёнку?

Алёша поверил. Он вообще верил всему, что я говорила. Каждую ночь перед сном он смотрел в окно и махал рукой Луне.

— Папа, я здесь! — кричал он в темноту. — Прилетай скорее!

Я улыбалась, целовала его в лоб, выключала свет. А потом шла на кухню, доставала из шкатулки кольцо и плакала.

Глава 6

Гордей

Я сидел в одиночке и смотрел на стену. Там ничего не было. Серая, облупившаяся краска, следы чьих-то ногтей — может быть, предыдущий хозяин этой камеры тоже сходил с ума здесь, царапал бетон, пытаясь выбраться. Или просто от скуки. Или от боли. В одном месте темнело пятно, похожее на кровь. Въелось так глубоко, что никакая побелка не взяла.

Я смотрел на эту стену часами. Изучал каждую трещину, каждый бугорок, каждую тень, которую отбрасывал слабый свет из-под потолка. Потому что если закрыть глаза, я видел её.

Её улыбку. Ту самую, с хитрецой, когда она дразнила меня. Её руки, тонкие, длинные пальцы, которые вечно перебирали пуанты, поправляли ленты, гладили меня по щеке. Её глаза, когда она смотрела на меня снизу вверх в тот вечер, пока я надевал кольцо на её палец. В них было столько света, столько доверия, столько любви, что у меня перехватило дыхание тогда. Перехватывает и сейчас.

Её шёпот в темноте: «Я твоя».

Я открывал глаза — стена. Серая, равнодушная, немая. Я закрывал — она.

Волк внутри меня выл.

Не так, как воют на луну. Так воют, когда рвут живьём. Когда когти впиваются в рёбра изнутри, раздирают грудь, требуют выхода. Он метался в клетке моего тела, бился головой о кости, скулил и рычал одновременно требуя её. Требуя крови того, кто её забрал. Требуя правды, которой у меня не было. Но выхода не было.

Только стена. Только серые стены, бетонный пол, вонючая параша в углу и запах. Запах железа, пота, страха — чужого и своего, въевшийся в одежду, в кожу, в лёгкие.

— Стрешнев, на выход, — лязгал голос конвоира.

Я вставал. Шёл. Дрался. Это было единственное, что успокаивало зверя. Кулаки, входящие в чужую плоть. Хруст костей под костяшками. Чужая кровь на руках — тёплая, липкая, пахнущая жизнью. Я не чувствовал боли от ударов. Когда мне разбили бровь, я даже не заметил, только потом увидел кровь на своей робе. Когда сломали ребро, дышал и не морщился. Я вообще ничего не чувствовал, кроме той боли, что разъедала изнутри. Та сидела глубже. Её не достать кулаками.

Однажды, месяца через два, ко мне пришёл адвокат. Я сидел в комнате для свиданий, скованный наручниками, и смотрел в стол. Павел Сергеевич вошёл, поздоровался, сел напротив. Долго молчал, вертел в руках конверт.

— Гордей Андреевич, — начал он осторожно. — Я не знаю, стоит ли вам это смотреть. Но меня просили передать. Фотографии.

Он положил конверт на стол. Бежевый, плотный, с гербом какого-то фотоателье. Я смотрел на него и чувствовал, как волк замер. Даже дышать перестал.

— От кого?

— Не знаю. Прислали в офис. Без обратного адреса.

Я взял конверт. Долго держал в руках, потом открыл. На первой — Кристина выходит из ресторана. Вечер, огни, она в том чёрном платье, которое я любил. Оно было короткое, с открытой спиной, я всегда просил её надевать его только для меня. Она улыбается. Рядом Егор. Он держит её за руку.

На второй — они целуются. У служебного входа в театр. Она закрыла глаза. Точь-в-точь как делала всегда, когда я целовал её. Губы приоткрыты, ресницы опущены, голова чуть запрокинута.

Я смотрел долго. Минуту. Две. Пять.

Потом аккуратно сложил фотографии, сунул в нагрудный карман робы, ближе к сердцу. Пусть жгут.

— Выйди, — сказал я адвокату.

— Гордей Андреевич…

— Выйди.

Он вышел. Я остался один. Посидел ещё немного, глядя в стену. Потом встал, и конвоир повёл меня обратно. В тот вечер я сел на нары и просидел так до утра. Волк внутри меня замер. Не выл, не рычал, не рвался. Лёг и затих. Это было страшнее любого воя. А потом я встал, подошёл к двери и забарабанил кулаком.

— Выводите! — заорал я. — Выводите, суки!

Меня вывели в коридор общего режима. Там гуляли зэки. Я увидел троих, которые всегда держались вместе, крутые, наглые, смотрящие на всех сверху вниз. Я пошёл к ним.

— Э, Стрешнев, ты чего? — начал один.

Я не дал договорить. В этот день трое отправились в лазарет. Один не встал вообще. Его унесли на носилках, и больше я его не видел.

Мне дали пятнадцать суток. Но когда я сидел в карцере, в темноте, в холоде, я хотя бы не видел её лица. Только на минуту, перед сном, оно всплывало — и я бился головой об стену, чтобы забыть.

Я вызвал адвоката снова. Он вошёл осторожно, как в клетку к зверю. Я сидел спокойно, смотрел на него. Под глазами мешки, рожа мятая — видно, достал я его.

— Что там? — спросил я. Голос сел, пришлось откашляться. — Она где?

Павел Сергеевич вздохнул, положил руки на стол.

— В театре, Гордей Андреевич. Танцует. С ним, с Егором этим. Они вместе везде: на премьерах, в ресторанах, на светских мероприятиях. Слухи ходят, что скоро свадьба.

Я кивнул. Волк внутри зарычал, дёрнулся, но я прижал его. Сильно, до хруста, до боли. Замолчи.

— Снимите наблюдение, — сказал я. Голос ровный, спокойный, как у мертвеца. — Больше не смотрите за ней. Пусть живёт как хочет.

— Гордей Андреевич, может быть, стоит ещё…

— Я сказал. Забудьте.

Он посмотрел на меня долго, с жалостью. Жалость эта была хуже ножа.

— Забудьте, — повторил я тише. — Её нет.

Он ушёл. А я лёг на нары лицом к стене и смотрел на серую краску до самого утра. Я пытался вытравить её из себя.

Вырезать, выжечь, выплюнуть, вырвать с корнем, как гнилой зуб. Я перебирал в памяти каждую её ложь — а ложь была только одна: она сказала, что будет со мной всегда. Каждый её взгляд — а они все были до краёв полны любовью. Каждое её прикосновение — а они горели на коже до сих пор. Я превращал всё это в яд. В ненависть. В презрение.

Она ушла. Она выбрала другого. Она целовалась с ним, пока я гнил здесь за то, чего не совершал. Она не пришла. Не написала. Не позвонила. Даже когда я предлагал ей стать моей женой — через адвоката, из клетки — она сказала: «Между нами всё кончено».

Всё кончено.

Я повторял эти слова как мантру. Всё кончено. Всё кончено. Всё кончено.

Глава 7

Гордей

Пять лет!

Пять грёбаных лет!

Я считал не дни — я считал ночи. Потому что ночью приходила она. Каждую ночь, как проклятие, как наваждение, от которого нет спасения. Закрывал глаза — и видел её лицо. Засыпал — и она снилась мне. Просыпался в холодном поту, вжимался в стену и сжимал кулаки, чтобы не завыть.

Но я выл.

В одиночке, уткнувшись мордой в подушку, чтобы никто не слышал. Рвал зубами ткань, грыз матрас, царапал пол когтями, потому что если не выпускать зверя — он сожрёт меня изнутри. А выпускать его было нельзя. Там, снаружи, были люди. Там была охрана. Там были те, кто только и ждал, чтобы я сорвался и дал им повод пристрелить меня как бешеного пса.

Я не дал.

Я терпел. Дрался. Убивал в себе всё живое, чтобы выжить. А потом дверь открылась.

— Стрешнев, вещи собирай. Свободен!

Я сидел на нарах и смотрел на конвоира. Слова доходили медленно, как сквозь вату. Свободен. Это слово потеряло смысл пять лет назад. Я уже не помнил, что оно значит.

— Чего застыл? Свободен, говорю! Выходи.

Я встал. Ноги слушались плохо, хотя я каждый день заставлял себя двигаться, качаться, не давал телу сгнить. Взял пакет с вещами — старыми, пятилетней давности, которые уже не подходили по размеру — и пошёл.

Шаги по коридору. Лязг решёток. Взгляды зэков из камер — завистливые, злые, равнодушные. Я не смотрел на них. Смотрел прямо перед собой, на серую дверь в конце коридора, за которой был выход. Последняя дверь открылась, и я вышел.

Солнце. Оно ударило в глаза, как пощёчина. Я зажмурился, заслонился рукой, но всё равно чувствовал, как оно прожигает веки, как греет кожу. Тёплый, живой свет. Пять лет я видел только серые лампы под потолком.

Я вдохнул — и голова закружилась. Воздух пах лесом, свободой, жизнью. Он не пах тюрьмой — потом, страхом, железом. Он был чистым, пьянящим, как вино.

Ветер коснулся лица, шевельнул волосы, пробежал по рукам. Я стоял у ворот зоны, в этой убогой одежде, с пакетом в руке, и чувствовал, как волк внутри меня просыпается. Он встал на дыбы, потянул носом, втягивая новые запахи, и вдруг рванул. В одну сторону, туда где она.

Я не знал, как он понял. Но он понял. Истинная зовёт, даже через тысячи километров. Даже через пять лет. Даже через смерть.

Первая мысль была — ехать! Сейчас же!

Сорваться, найти машину, узнать у адвоката, где она, в каком городе. Ворваться в её дом, схватить в охапку, прижать к себе так, чтобы кости хрустнули. Зарыться лицом в её волосы, вдохнуть тот запах, который снился мне пять лет, каждую ночь, каждую минуту, каждую секунду. И сказать: «Плевать. Плевать на всё, что было. Только вернись. Я без тебя не могу».

Потом я вспомнил фотографии. Они лежали у меня под матрасом все эти пять лет. Я доставал их в самые чёрные ночи, когда боль становилась невыносимой, и смотрел. Смотрел, как она улыбается ему. Как он держит её за руку. Как они целуются у служебного входа. Как она закрывает глаза — точно так же, как закрывала со мной.

Эти фотографии въелись в мою сетчатку. Я видел их даже с закрытыми глазами. Ненавидел их. Любил их. Не мог их выбросить.

— Нет!

Я сказал это вслух. Волк внутри заскулил, дёрнулся, рванул поводок. Но я стиснул зубы. Она выбрала другого. Она ушла.

Она не пришла. Ни разу. Пять лет — ни письма, ни записки, ни передачи. Даже когда адвокат передал ей моё предложение — стать моей женой, прямо здесь, в тюрьме, — она ответила: «Между нами всё кончено».

А теперь я вышел. Новости наверняка разлетелись. Она знает, что я свободен. И молчит. Ни звука. Ни звонка. Ничего. Я ей не нужен.

Я сжал пакет так, что бумага затрещала. Волк выл, рвался, царапал когтями рёбра. Но я давил его. Давил своей волей, своей ненавистью, и болью.

— Переживу, — сказал я себе. — Пережил пять лет, переживу и это.

Я сел в машину, которую прислали от адвоката. Чёрный мерседес, кондиционер, кожаный салон. Водитель козырнул, открыл дверь, спросил, не замёрз ли я. Я не ответил.

Машина тронулась. Я смотрел в окно на проплывающие мимо поля, перелески, деревни, городки. Мир жил своей жизнью. Люди спешили по делам, дети бежали в школу, бабки торговали на рынках. Они не знали, что пять лет я был там, за решёткой. Им было плевать.

Мне тоже должно быть плевать. Я не обернулся. Ни на зону, ни на прошлое. Смотрел только вперёд, на дорогу.

Глава 8

Гордей

Город встретил шумом. Москва гудела, воняла бензином, дышала тысячами чужих запахов. После пяти лет тишины это было невыносимо. Люди, машины, сигналы, крики, музыка из открытых окон — всё смешалось в один сплошной гул, от которого закладывало уши. Волк жался, скулил, пытался спрятаться. Я сжимал кулаки и терпел.

Машина остановилась у моего дома. Набережная, высотка, знакомая арка. Я вышел, поднял голову — мои окна. Тёмные. Пустые. Лифт пахнул чужой жизнью. Я вошёл в квартиру и замер.

Пыль.

Она лежала везде — тонким слоем на полу, на мебели, на подоконниках. Пять лет никто не открывал окна. Пять лет здесь не было жизни. Я прошёлся по комнатам, включил свет везде, где мог. Щёлкнул выключателем в прихожей — и сердце остановилось. В углу, на вешалке, висело её пальто.

Я не велел ничего трогать. Ни убирать, ни выбрасывать, ни переставлять. Пусть всё остаётся как есть. Я думал, что вернусь через месяц, через два, через год. Я не думал, что пройдёт пять лет. Подошёл. Протянул руку. Коснулся ткани.

Тонкое кашемировое пальто, серое, с большими пуговицами. Она надевала его, когда мы выходили гулять по набережной. Я любил обнимать её в этом пальто — оно было мягкое, тёплое, и она казалась в нём такой хрупкой. Я поднёс ткань к лицу, вдохнул.

Ничего.

Запах выветрился. Пять лет — слишком долго. Остался только запах пыли и затхлости. Но мне казалось — нет, я чувствовал, знал, видел — что где-то глубоко, в самых недрах ткани, ещё живёт её аромат. Тот самый, от которого у меня подкашивались колени. Я сжал пальто в кулаке. Рванул. Швырнул в угол.

— Хватит!

Голос прозвучал глухо, чуждо. Я не узнавал сам себя. Прошёл в кабинет, сел в кресло. Руки сами потянулись к телефону. Вызвал управляющего. Юристов. Всех, кто был должен мне отчёты.

Они пришли. Мялись в дверях, отводили глаза, перекладывали бумаги, мяли в руках папки.

— Что с бизнесом? — спросил я.

Тишина. Потом робкие голоса, цифры, графики, отчёты. Я слушал вполуха. Ответ я знал и без них. Бизнес летел в тартарары. Партнёры ушли, активы заморожены, стройки встали, контракты разорваны. За пять лет без хозяина всё пошло прахом. Но это было полбеды.

— Кто в стае? — спросил я.

Управляющий побелел прямо на глазах. Даже губы задрожали.

— Гордей Андреевич… там… — Он сглотнул. — Ваше место заняли.

Я смотрел на него в упор. Волк внутри насторожился, прижал уши.

— Кто?

— Роман. Тот, кто был вашим бетой. Он собрал совет, переподчинил всех. Говорит, что вы не вернётесь. Говорит, слабый не должен править.

Я молчал. Перед глазами встало лицо Романа. Русый, огромный, с белым пятном на груди.

— Слабый, — повторил я.

Волк внутри оскалился. Не на Кристину. Нет. На неё боль была другой, глухой, ноющей. А это — это был вызов. Чистый, ясный, понятный. Здесь всё просто: убить или умереть. Здесь не надо думать, ждать, надеяться. Здесь есть враг, и есть цель.

— Где он? — спросил я.

— Загородный дом. Охрана, волки, всё серьёзно. Гордей Андреевич, не ходите один. Соберите своих, там же целая стая, они вас…

— Своих нет, — перебил я. — Я пять лет сидел. Свои забыли меня или предали. Какая разница.

Я встал. Подошёл к окну. За стеклом горели огни Москвы — тысячи жёлтых глаз, равнодушных, чужих.

— Чтобы вернуть место, нужно убить вожака. Так?

— Так, — прошептал управляющий. В глазах его был ужас.

— Хорошо.

Я снял пиджак. Бросил на кресло. Закатал рукава рубашки и посмотрел на свои руки.

Шрамы.

Они покрывали предплечья, запястья, костяшки. От ножей, от зубов, от чужих кулаков. И от своих собственных ногтей — в те ночи, когда я выл в одиночке и сдирал кожу, сдерживая зверя.

— Передай ему, что я иду, — сказал я. — Пусть готовится.

Управляющий ушёл, шатаясь. Я слышал, как он споткнулся в коридоре, как хлопнула дверь лифта. Потом наступила тишина. Я остался один.

Подошёл к окну. Луна висела низко, огромная, жёлтая, как глаз зверя. Полная. Хорошая ночь для охоты.

Волк во мне заворочался, задышал чаще. Он чувствовал луну, чувствовал силу, чувствовал близкую схватку. Шерсть встала дыбом под кожей, когти зачесались, требуя выхода. Я закрыл глаза и увидел её.

Она стояла на сцене, в белой пачке, в луче света. Танцевала. Двигалась плавно, как вода. Потом повернулась и посмотрела на меня. Прямо в душу. Улыбнулась. Я открыл глаза.

— Где ты сейчас? — спросил я вслух. Голос сорвался, стал хриплым. — Спишь? С ним? Держишь его за руку? Целуешь?

В голове всплыли фотографии. Его рука на её талии, их поцелуй. Я сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. Кровь закапала на пол. Красные капли на белом паркете.

Я пойду убивать вожака. А потом… потом посмотрим. Может быть, я выживу. Может быть, нет. Мне всё равно. Но если выживу — я не пойду к ней. Она сделала выбор. Я свой сделал.

Я — зверь. А звери не просят. Они либо убивают, либо умирают. Они не унижаются, не ползают на коленях, не вымаливают прощение. Они не надеются.

Глава 9

Гордей

Сначала была только боль. Она пришла не сразу — сначала тишина, густая, как смола, а потом тело вспомнило, что значит быть зверем. Кости захрустели, заломило суставы, позвоночник выгнулся дугой. Я упал на колени, вцепился пальцами в холодную землю, в прелые листья, и закричал. Но крик вышел нечеловеческим — хриплым, низким, переходящим в рык.

Пять грёбаных лет я не делал этого. В тюрьме нельзя было оборачиваться — слишком опасно, слишком много глаз, много тех, кто только и ждал, чтобы раскусить меня. Я прятал зверя глубоко внутри, в самой тёмной клетке, кормил его болью и яростью, чтобы он не вырвался. И теперь он выходил наружу — жадно, торопливо, неистово.

Каждый сустав кричал. Каждая мышца рвалась и собиралась заново. Мир поплыл, краски стали резче, звуки громче, запахи — невыносимо отчётливыми. Но боль — это хорошо. Боль заглушала другое. Боль заглушала её.

Когда я встал на четыре лапы, луна уже залила лес серебром. Холодный, чистый свет струился сквозь ветви, ложился на мох. Я встряхнулся, повёл ушами, прислушиваясь к себе. Волк был огромен — за пять лет заточения он вырос, окреп, озверел. Он жаждал выхода, я дал ему его.

Нюх ударил в нос первым. Лес пах хвоей — густо, смолисто, так, что кружилась голова. Пахло прелыми листьями, грибницей, мокрой землёй. Где-то далеко пробежал заяц, зашуршала мышь, ухнула сова. Я слышал всё: каждый шорох, каждый вздох, каждое биение маленьких сердец.

А потом я уловил другое, стая. Они были близко. Запах пота, шерсти, крови — чужой и своей. Запах страха и сытости. И один запах — сильнее всех, наглее, жирный от власти, от самодовольства, от уверенности в своей силе. Вожак.

Я рванул с места. Лапы мяли мох, врезались в землю, отбрасывали тело вперёд. Ветки хлестали по морде, по бокам, оставляя царапины, но я не чувствовал их. Внутри горел только огонь. Не месть — нет, месть слишком мелкое чувство для того, что кипело во мне. Это было что-то древнее, инстинктивное, записанное в крови на уровне генов. Право сильнейшего.

Он взял то, что принадлежало мне по праву крови и клыков. Мою стаю. Моё место. Мою власть. Значит, я приду и заберу обратно. Всё просто. Всё честно. Всё по законам, которые писаны не людьми.

Лес кончился внезапно. Деревья расступились, и я вылетел на поляну, залитую лунным светом так ярко, что на миг ослеп. Они сидели кругом.

Десяток волков — серых, чёрных, один пепельный, двое молодых. Они сидели молча, поджав хвосты, глядя в центр. Там, на большом валуне, поросшем мхом, возлежал он.

Русый. Огромный, даже больше, чем я помнил. Шерсть густая, с белым пятном на груди — примета, по которой его узнавали издалека. Глаза жёлтые, наглые, сытые. Он нежился на камне, как царь зверей, и даже не сразу повернул голову. Потом всё же повернул, и наши взгляды встретились.

В его глазах мелькнуло узнавание. А следом — страх. Совсем маленький, на долю секунды, такой, что человек не заметил бы. Но волк замечает всё. Я уловил этот запах — тонкий, острый, как лезвие ножа. Он боится. Хорошо.

— Гордей, — прорычал он человеческим голосом. Волки могут говорить, когда хотят, хотя в звериной ипостаси это звучит странно, гортанно, будто камни перекатывают во рту. — Живой. А я уж думал, сдох там, в клетке.

Я не ответил.

Медленно обошёл круг, глядя в глаза каждому из стаи. Волки отводили взгляды. Кто-то скалился, но не рычал — просто показывал, что не боится, хотя боялся, я чувствовал их страх. Кто-то прижимал уши, кто-то, наоборот, настороженно поводил ими, следя за каждым моим движением. Молодые смотрели с любопытством — они не знали меня, не помнили. Для них вожаком был он.

— Ты зачем пришёл? — Вожак спрыгнул с камня, потянулся. Подошёл ближе, встал напротив. — Место просить? — усмехнулся он. — Возьму обратно бетой. Будешь вторым. Мне нужен сильный бетá.

Я зарычал. Громко, от самой глотки, так, что у ближайших волков уши прижались к голове.

— Я пришёл убить тебя, — сказал я. Голос выходил рыком, но слова были чёткими. — Уступи место — уйдёшь живым. Останешься — ляжешь здесь. Навсегда.

Вожак засмеялся. Смех его был страшным — гортанным, каркающим, нечеловеческим. Страх в его глазах прошёл, сменился азартом. Он обернулся к стае, повёл мордой, приглашая их посмотреть.

— Смелый, — прорычал он. — Пять лет в клетке, а туда же. — Он обвёл взглядом волков. — Видите? Бывший вожак думает, что правила не меняются. А правила, Гордей, поменялись. Я сильнее. Я быстрее. И у меня есть те, кто пойдёт за мной.

Он щёлкнул зубами — резко, звонко, как удар хлыста. Двое отделились от круга.

Чёрный — огромный, матёрый, с рваным ухом и шрамом через всю морду. И пепельный — поменьше, но быстрый, гибкий, с горящими глазами убийцы. Они встали по бокам от вожака, скалясь, готовые к прыжку.

— Трое на одного? — усмехнулся я. Внутри всё кипело, но голос оставался ровным. — Трус.

— Я вожак, — оскалился он. — Я не обязан драться один. — Он повёл мордой, и я увидел в его глазах предвкушение. — Порвите его.

Они бросились одновременно. Чёрный прыгнул первым — прямой, мощный, целя в горло. Пепельный заходил слева, норовя вцепиться в бок. Вожак остался стоять, наблюдая.

Я не думал. Тело вспомнило всё само. Уклон — зубы чёрного прошли в миллиметре от шеи. Прыжок — я взвился в воздух, переворачиваясь. Укус — мои клыки вошли чёрному в шею сбоку, туда, где шерсть тоньше, где кровь бьёт ключом.

Чёрный взвизгнул — пронзительно, по-щенячьи, неожиданно для такого огромного зверя. Кровь хлынула тёплая, солёная, ударила в пасть, залила морду. Я рванул сильнее, глубже, чувствуя, как хрустит плоть, как лопаются сосуды, и отшвырнул его в сторону. Он упал, забился в траве, пытаясь встать, но лапы уже не слушались.

А пепельный уже висел на моём загривке. Зубы впились в холку — глубоко, до кости. Боль вспыхнула адская, застилая глаза красным. Я зарычал, крутанулся, пытаясь сбросить его, но он вцепился мёртвой хваткой, рвал мышцы, тянул к земле.

Глава 10

Гордей

Когда рассвело, я всё ещё сидел в кресле своего кабинета. Спинка высокая, кожаная, холодная — я даже не заметил, как в неё вжался. В правой руке — стакан с виски. Лёд давно растаял, виски стал тёплым, противным, но я всё равно подносил его к губам и делал глоток. Зачем? Чтобы чем-то занять рот. Чтобы не думать.

Нога, перевязанная кое-как бинтами — наспех, на скорую руку, лишь бы кровь остановить, — пульсировала болью. Каждый удар сердца отдавался в рваной ране. Я не смотрел на неё. Знал, что там месиво. Знал, что заживёт — волки быстро регенерируют, — но сейчас боль была хороша. Она отвлекала.

Рваные раны на боку саднили, стягивали кожу, ныли при каждом вдохе. Я дышал мелко, поверхностно, чтобы не тревожить. Тоже отвлекало. Но это было ничто по сравнению с тем, что сидело внутри. Пустота.

Я вернул стаю. Сделал то, зачем шёл. Я победил. Но легче не стало.

Волк ворочался внутри, скулил, тянул куда-то — туда, куда нельзя, куда я запретил себе даже смотреть. Я давил его. Давил виски — глоток за глотком, прожигая пищевод. Давил усталостью — глаза слипались, но я не ложился, потому что стоило закрыть глаза... Нет. Я не закрывал. Давил всем, чем мог. Не помогало.

За окном вставало солнце. Серое, холодное. Оно не грело — просто светило, равнодушно, как фонарь. Я смотрел, как розовеют края туч, зажигаются блики на стёклах соседних небоскрёбов, как просыпается город. Люди поедут на работу, будут пить кофе, ругаться в пробках, строить планы. Обычная жизнь.

А я сидел в кресле с пустым стаканом и не знал, зачем мне эта свобода. Я допил виски. Поставил стакан на стол — слишком резко, стекло звякнуло о дерево. Потёр лицо ладонью, чувствуя щетину. Взял телефон. Набрал номер.

— Собирай всех, — сказал я в трубку. Голос сел, пришлось откашляться. — В офисе. Через час.

— Всех? — переспросил Серый на том конце. — Гордей, ты понимаешь, сколько их? И не все...

— Всех, кто остался, — перебил я. — Тех, кто вчера был на поляне. И тех, кто не был, но хочет остаться. Через час.

Я бросил трубку и с трудом поднялся. Нога прострелила болью до самого паха, я опёрся о стол, переждал, потом пошёл в ванную — хромая, цепляясь за стены. Зеркало встретило меня чужой рожей.

Глаза красные, в лопнувших сосудах. Под глазами — тени, синие, глубокие, как провалы. Включил воду. Ледяную. Стоял под ней, пока не свело мышцы, пока не перестал чувствовать запах той поляны. Потом наскоро побрился, натянул свежую рубашку, закатал рукава. Бинты на ноге промокли, проступила кровь — плевать. Я посмотрел на себя в зеркало ещё раз. Вроде человек. Если не вглядываться.

Мой кабинет на верхнем этаже бизнес-центра вмещал всех с трудом. Я специально выбирал это место когда-то — чтобы видеть весь город, чтобы чувствовать себя выше всех. Сейчас стены давили, люди давили, воздух кончался. Тридцать волков в человеческом обличье.

Кто в дорогих костюмах — те, кто держал бизнес, кто выживал в этом городе не только клыками. Кто в кожанках — боевики, охрана, те, кто привык решать вопросы по-простому. Кто в простых свитерах, с затравленными глазами — те, кто пять лет прятался, боялся, не знал, куда податься.

Моя стая.

Но доверия не было. Ни у них ко мне, ни у меня к ним. Пять лет — слишком большой срок. За пять лет можно забыть, предать, продаться, переродиться. Я не знал, кто из них спал с врагами, кто сливал информацию, кто просто ждал, чем кончится. И они не знали, остался ли во мне тот Гордей, за которым они шли когда-то.

Я сидел в своём кресле во главе длинного стола. Рубашка свежая, белая, пиджак висит на спинке — пусть видят, что я свой, что не строю из себя короля. Но под тканью — бинты, шрамы, запёкшаяся кровь, которую я не смог смыть до конца. Она проступала сквозь рубашку на плече, на боку, тонкими розовыми разводами. Пусть видят.

Пусть знают, чего мне стоила эта ночь. Пусть нюхают, чувствуют запах смерти, который всё ещё держался на мне. Я не скрывал. Первым заговорил Серый.

— Гордей, — сказал он, хмурясь и потирая подбородок. — Ты вернулся. Это хорошо. Но...

Он оглянулся на остальных, будто искал поддержки. Кто-то кивнул, кто-то опустил глаза.

— Но мы не знали, выйдешь ли ты, — продолжил Серый. — Он, — Серый мотнул головой куда-то в сторону, имея в виду того, чьё тело сейчас, наверное, уже растащили лесные звери, — он обещал нам всё. Он обещал, что стая будет богатой, сильной, что мы захватим новые территории. А что теперь? У нас ничего нет. Бизнес в жопе. Часть волков ушла к другим кланам. Мы еле держимся.

Я слушал молча. Волк внутри рычал — глухо, низко, требовательно. Ему не нравился этот тон. Ему не нравилось, что кто-то смеет сомневаться. Но я держал его. Сейчас не время для звериных игр. Сейчас время считать потери.

— Я не обещаю вам лёгкой жизни, — сказал я наконец.

Голос выходил низким, хриплым — после ночного воя связки ещё не восстановились. Пришлось откашляться, прежде чем продолжать.

— Я обещаю, что мы встанем. Я обещаю, что тот, кто предал — ответит. Не сегодня, не завтра, но ответит. И я обещаю, что каждый из вас, кто остался, будет при делах. Не за красивые глаза, не за старые заслуги, а за работу. Кто тянет — получит. Кто нет — уйдет. Всё честно.

Я обвёл их взглядом. Медленно, цепко, задерживаясь на каждом. Кто-то опустил глаза сразу — эти не опасны, эти сломаны. Кто-то смотрел в ответ, пытаясь прочитать мои мысли. Двое переглянулись — эти о чём-то шептались, пока я сидел. Этих запомнить.

— Сейчас слушайте меня, — я подался вперёд, положив локти на стол. Кожа на костяшках была содрана, подсохла коркой, но я не прятал руки. Пусть видят, что я дрался не языком. — Первое. Бизнес. Серый, ты докладываешь, что у нас есть. Все активы, все долги, все точки, которые ещё дышат. Цифры, имена, схемы. К вечеру чтобы было на столе.

Серый кивнул, достал блокнот, что-то черкнул.

— Второе. Территории. Кто ушёл, куда, к кому, с кем увёл людей. Кто из наших переметнулся, кто просто отошёл в сторону. Мне нужно знать всё. И не через неделю, а завтра.

Глава 11

Гордей

Телефон лежал на столе среди бумаг, пустых стаканов и окурков. Я смотрел на него минут пять, прежде чем взять. Рука была тяжёлой, пальцы не слушались — то ли от виски, то ли от усталости, то ли от всего сразу. Набрал.

— Мне нужны девочки, — сказал я.

В трубке повисла тишина. Я слышал, как Серый дышит — тяжело, с заминкой, будто не верит своим ушам.

— Какие девочки? — переспросил он наконец. Голос осторожный, как у сапёра, который наступил на мину.

— Красивые, — ответил я. — Для компании. Организуй.

Серый молчал долго. Очень долго. Я уже хотел бросить трубку, когда он вздохнул — глубоко, обречённо, как вздыхают над безнадёжными больными.

— Гордей, — сказал он тихо. — Ты дурак, да? Это же не поможет.

— Организуй, — повторил я и нажал отбой.

Я смотрел на потухший экран телефона и ждал, когда придёт облегчение. Его не было. Была только пустота, которую я пытался залить виски уже третьи сутки. Виски не помогал. Может, поможет другое.

Серый организовал. Клуб, куда меня привезли, я не запомнил. Какая-то вывеска, неон, какие-то вышибалы с каменными лицами, администратор в дорогом костюме, заискивающе улыбающийся и бормочущий что-то про «самый лучший VIP» и «особый подход». Я шёл за ним, как автомат, не глядя по сторонам. Внутри было всё равно.

ВИП-комната оказалась такой же, как все ВИП-комнаты в мире. Мягкий свет — приглушённый, чтобы скрывать морщины, пустоту в глазах и то, что на самом деле происходит с людьми. Дорогая мебель — кожаные диваны, стеклянные столики, бар с подсветкой, меняющей цвета. Запах духов — приторный, сладкий, навязчивый, смешанный с запахом шампанского, которое никто не будет пить по-настоящему.

Три девушки сидели на диване, когда я вошёл. Длинные ноги, точеные фигуры, идеальный макияж. Волосы уложены волосок к волоску, платья сидят так, будто их шили на заказ. Глаза накрашены так, что кажутся огромными, но на самом деле они просто пустые. Модели, наверное или эскорт. Или просто те, кто знает, как развлекать таких, как я.

— Гордей Андреевич, — проворковала одна, рыжая, поднимаясь и подходя ко мне.

Она двигалась плавно, как кошка. Дорогое платье облегало каждый изгиб, улыбка была отточена до миллиметра. Она села рядом, почти вплотную, положила руку мне на колено. Пальцы с идеальным маникюром чуть сжались, будто проверяя реакцию.

— А мы про вас слышали, — сказала она, заглядывая в глаза. — Легенда вернулась.

Я молча налил себе виски из бутылки, стоявшей на столе. Выпил залпом, даже не почувствовав, как обжигает горло. Поставил стакан.

Вторая, брюнетка с томным взглядом и длинными волосами, пересела на диван с другой стороны. Её рука легла мне на плечо, пальцы начали вычерчивать круги на ткани пиджака, спускаясь ниже, к груди.

— Вы такой напряжённый, — мурлыкнула она. — Давайте я вас расслаблю.

Я посмотрел на неё. Красивая. Молодая. Ухоженная. Пахнет сладко, приторно — какими-то цветами, ванилью, чем-то кондитерским. Пахнет так, что хочется зажать нос.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Лера, — улыбнулась она.

— Лера, — повторил я. — Отойди.

Она опешила. Улыбка сползла с лица, сменилась недоумением.

— Что?

— Отойди, — сказал я громче. Не срываясь на крик, но так, что брюнетка отдёрнула руку, будто обожглась. — Все отошли.

Девушки переглянулись. Рыжая встала первой, за ней брюнетка. Третья, блондинка, которая всё это время сидела в углу и молчала, тоже поднялась. Они отошли к стене, выстроились в ряд, как на смотринах.

Я смотрел на них. Красивые. Молодые. Идеальные. Ни одной зацепки. Я пытался найти в них хоть что-то — хоть искру, хоть тепло, хоть желание. Но они были как куклы. Пустые глаза, отработанные жесты, профессиональные улыбки. Смотрел на них и видел только одно: мне всё равно. Мне абсолютно, кристально, до тошноты всё равно.

— Уходите, — сказал я.

Рыжая шагнула вперёд, попыталась возразить.

— Но Гордей Андреевич, мы же договаривались...

— Уходите, — повторил я. — Деньги получите. Всё.

Она открыла рот, но блондинка тронула её за локоть, покачала головой. Они ушли. Цокали каблуками по мраморному полу, обиженно, возмущённо, но быстро. Дверь закрылась. Я остался один в этой красивой, дорогой клетке.

Налил ещё виски. Выпил. Посмотрел на потолок — там была подсветка, мягкая, тёплая, уютная. Для таких, как я, наверное, и делали. Виски не помогло. Девушки не помогли. Ничто не помогало. Я налил снова и снова. Потом перестал считать.

Сколько прошло времени — не знаю. Час? Два? Бутылка опустела наполовину, потом на три четверти. В голове шумело, но легче не становилось. Пустота внутри разрасталась, заполняя всё: грудь, живот, конечности. Я смотрел на свои руки и не чувствовал их. Смотрел на бутылку и не чувствовал вкуса. Дверь открылась.

Я поднял голову. В проёме стояла блондинка. Та самая, третья, которая молчала всё время. Она смотрела на меня спокойно, без заискивания, без профессиональной улыбки. Просто смотрела.

— Ты чего? — спросил я. Голос был пьяным, вязким.

— Я забыла сумочку, — сказала она.

Я усмехнулся. Сумочку. Классика. Она подошла к дивану, взяла маленькую блестящую сумочку, которую я даже не заметил, и повернулась к выходу. Но у двери остановилась.

— Ты правда хочешь, чтобы мы ушли? — спросила она, не оборачиваясь.

— Правда.

— А чего ты хочешь?

Вопрос повис в воздухе. Я смотрел на её спину, на длинные светлые волосы, на то, как она стоит — ровно, спокойно, не играя. И вдруг понял, что не знаю ответа.

— Не знаю, — сказал я.

Она повернулась. Подошла ближе. Села на диван, но не вплотную, а на расстоянии. Смотрела на меня изучающе.

— Тебя что-то мучает, — сказала она. — Я вижу. Такие, как ты, приходят сюда не за сексом. Секс у вас и так есть. Вы приходите, чтобы забыть. Но это не помогает.

Я молчал. Смотрел в стакан.

— Меня зовут Алиса, — сказала она. — Я не буду тебя трогать. Я просто посижу рядом. Можно?

Глава 12

Кристина

Я знала, что он вышел. Полгода назад я увидела это в новостях. Случайно, ночью, когда не спалось — включила телефон, листая ленту, и замерла. «Гордей Стрешнев освобождён.» Я смотрела на его фото — похудевший, жёсткий, с сединой на висках — и не могла оторваться. Он смотрел в объектив. Взгляд всё тот же — тяжёлый, уверенный, будто весь мир у его ног.

Мой Гордей!

Я тогда проплакала всю ночь. Алёша спал в соседней комнате, а я сидела на кухне, сжимала в руках кольцо, которое так и не выбросила, и думала: вот теперь он придёт. Теперь он найдёт меня. Будет кричать, требовать объяснений, прощать или ненавидеть — неважно. Главное, что придёт. Он не пришёл.

Прошло полгода. Я следила за ним. Сама себе запрещала, но пальцы сами набирали его имя в поиске. Империя восстанавливалась. Бизнес шёл в гору. На фото он был в дорогих костюмах, с холодным лицом, рядом с важными людьми.

А ещё я видела её. Блондинка. Длинные волосы, спокойное лицо, дорогая одежда. Она была рядом с ним на многих фотографиях. Выход из ресторана — она под руку с ним. Какая-то премьера — она сидит рядом в ложе. Спортивный клуб — они выходят вместе через стеклянные двери.

Журналисты писали: «У Гордея Стрешнева появилась постоянная спутница». Кто-то утверждал, что она его невеста. Кто-то — что просто друг. Кто-то — что модель, с которой он появился пару раз. Я смотрела на эти фото и задыхалась. От ревности, от боли, от бессилия.

Глупая. Сама виновата. Кто я такая, чтобы ревновать? Я отказалась от него. Я сказала «всё кончено». Не пришла, не написала, не объяснила. Пять лет молчала. Чего я ждала? Что он будет сидеть и сохнуть по мне? У него своя жизнь. У него женщина. Красивая, молодая, свободная. Не то что я — с ребёнком, с растоптанной карьерой, в этом провинциальном городе. Я закрывала вкладки, убирала телефон, клялась больше не смотреть. А на следующий день снова набирала его имя.

В тот день всё было как обычно. Утро, завтрак, сборы. Алёша капризничал, не хотел есть кашу, я уговаривала, как всегда. Потом отвела его в садик, сама побежала на работу. Балетная школа, маленькие девочки в пачках, вечные "плие, руки держим, спина прямая". Я учила их танцевать и видела в них себя — ту, которая когда-то мечтала о сцене. Теперь я просто учитель. Просто мама. Просто женщина, которая по ночам плачет в подушку.

После работы забрала Алёшу. Дома он носился по комнате с игрушечным самолётиком — любимая игра в "лётчика с Луны". Я варила ужин, краем глаза следя за ним.

— Мам, а папа правда на Луне? — спросил он в сотый раз.

— Правда, — ответила я в сотый раз.

— А он скоро прилетит?

— Когда закончит миссию.

— А миссия долгая?

— Очень долгая.

Алёша вздохнул, посадил самолётик на подоконник и уставился в окно. Я смотрела на его затылок, на тёмные вихры, на упрямый изгиб шеи — вылитый Гордей — и чувствовала, как сердце разрывается.

Вечером я вспомнила, что в "Магните" за углом завозят его любимые йогурты. Те, которые он ест только с определённой крышечкой. Глупая прихоть, но я привыкла.

— Алёша, — позвала я. — Я схожу в магазин. Быстро. Ты посидишь один?

Он оторвался от мультиков.

— Сколько?

— Пятнадцать минут. Включу тебе мультики, ты даже не заметишь.

— Ладно, — согласился он и уткнулся обратно в экран.

Я оделась, проверила окна — закрыты, заперла дверь снаружи и побежала вниз по лестнице. Магазин и правда был рядом — пять минут туда, пять обратно, две минуты на кассе. Четверть часа, не больше.

В "Магните" была очередь. Я нервничала, поглядывала на часы, переминалась с ноги на ногу. Передо мной бабушка долго отсчитывала мелочь, потом кассирша долго пробивала. Я схватила йогурты, кинула деньги и рванула обратно. Поднялась на свой этаж. Открыла дверь.

— Алёша, я вернулась! — крикнула с порога, скидывая кроссовки.

Тишина. Я прошла в комнату. Телевизор работал, мультик шёл. На диване — никого. В кресле — никого. На полу, среди разбросанных игрушек — никого.

— Алёша? — позвала я громче.

Тишина. Сердце пропустило удар. Я обошла всю квартиру — кухню, спальню, ванную, кладовку. Заглянула под кровать, под стол, в шкаф. Пусто.

— Алёша! — закричала я уже не своим голосом. — Алёшенька!

Никто не отозвался. И тут я увидела в углу комнаты, на коврике, сидел щенок. Чёрный, пушистый, с огромными лапами и смешными висячими ушами. Он смотрел на меня, склонив голову набок, и скулил. Тоненько, жалобно, будто звал. Я замерла.

— Ты откуда? — прошептала я вслух. — Как ты сюда попал?

Щенок подбежал ко мне, начал прыгать, тыкаться мокрым носом в ноги, скулить громче. Я смотрела на него и не понимала. Окна закрыты. Дверь я запирала. Третий этаж. Щенок не мог зайти сам. Кто-то принёс? Но дверь была заперта!

— Алёша! — снова закричала я, отталкивая щенка. — Где ты?

Я вылетела в коридор, рванула дверь подъезда, выбежала на лестницу. Вниз, на первый этаж — пусто. Выскочила на улицу — темно, фонари, редкие прохожие, ни одного ребёнка.

— Алёша! — закричала я в темноту, оглядывая пустой двор. — Алёшенька!

Никто не ответил. Я заметалась. Туда-сюда, не зная, куда бежать. В голове билась одна мысль: полиция, надо звонить в полицию, писать заявление, искать. А если его украли? Если он вышел и заблудился? Если с ним что-то случилось? В городе полно машин, чужих людей, опасностей...

Я прислонилась к стене дома и сползла вниз. Слёзы хлынули сами, я даже не пыталась их сдерживать. Сидела на холодном асфальте, закрыв лицо руками, и рыдала. В голос, как никогда в жизни. Страх выжигал изнутри всё: мысли, чувства, надежду. Я потеряла его, потеряла сына.

— Мама, не плачь.

Я замерла. Голос был тонкий, детский, родной. Он звучал откуда-то сверху, будто с неба. Подняла голову. Рядом со мной стоял Алёша.

Живой, целый, в своей пижаме с самолётиками, взлохмаченный, с хитрой улыбкой на лице. Он смотрел на меня и сиял.