Одна в большом городе

Глава 1. Умирающий август на заднем сиденье

Август полз к своему завершению, как дохлая муха на подоконнике – медленно, липко, с прохладным запахом осени. Дождь лупил по крыше старого седана, словно хотел пробить крышу. Стекла запотели настолько, что мир снаружи превратился в размытый акварельный взрыв: серые дома, черные лужи, красный глаз светофора, размазанный в кровавый блин. Маша сидела на заднем сиденье верхом на своем парне, ее белокурые волосы прилипли к щекам мокрыми змеями.

Он называл ее Маня. Маня, которая сейчас двигала бедрами так, как будто хотела вытрахать из себя последние дни лета.

Ее звали Маша, но для него она всегда была Маней – деревенской девчонкой, с которой он познакомился на дискотеке в ДК. Ее парню Вовчику, было двадцать два, он уже работал на ферме, поэтому пахло от него всегда сеном, потом и машинным маслом. Даже сейчас, когда его член был внутри нее, а пальцы с силой впивались в ягодицы – от него все равно пахло маслом и разливным пивом.

Маша закусила губу, чтобы не закричать, не от удовольствия – от скуки. С ним она кончала разве что по пьяни, а сейчас она была трезвая, как стекло, но двигалась усердно, потому что знала: если не будет стонать и извиваться, он обидится, а в гневе он страшный. Один раз ударил ее по лицу за то, что она сказала «не хочу». Тогда она ходила с фингалом неделю, врала матери, что упала с велосипеда, хотя даже велосипеда у нее не было.

– Сильнее, – выдохнул он ей в шею, – давай, Маня, не спи.

Она зажмурилась и представила, что на ее месте кто угодно, только не она. Какая-нибудь кинозвезда, которой платят миллион за этот фальшивый оргазм или она уже мертвая, мертвой было бы проще.

Салон машины пах сыростью, прелыми ковриками и их грязным сексом. Этот запах уже въелся в обивку, как клеймо. Они трахались здесь каждую субботу, пока Машина мама думала, что она гуляет с подругой. Подруги у Маши не было, был только Вовчик со своей раздолбанной «Ладой» с оторванным зеркалом и плесенью под сиденьями.

Он кончил первым, как всегда, глухо застонав, впившись зубами в ее плечо, а Маша почувствовала, как внутри разливается теплое, но такое чужое, никому не нужное. Она замерла на секунду, потом слезла с него и села рядом, на мокрое от пота сиденье. Между ног потекла тонкая белая струйка, она не стала ее вытирать, пусть течет.

– Хорошо, – сказал он, откидываясь на спинку.

Его член уже обмяк и лежал на животе, как маленькая сонная мышь. Маша отвернулась к окну и нарисовала пальцем на запотевшем стекле кривой цветок. За стеклом дождь поливал ржавый забор, август плакал, готовясь уступить место осени.

– Слушай, – сказала она, не оборачиваясь, – я поступила.

Он не понял, пошевелился, застегивая джинсы.

– Куда поступила?
– В институт, в столицу, на дизайнера.

Тишина стала такой плотной, что дождь зазвучал громче. Он медленно повернул голову. Его глаза – маленькие, свинячьи, всегда немного удивленные – налились чем-то темным. Она знала этот взгляд, так он смотрел на теленка, который сломал ногу: с жалостью и раздражением.

– Ты че, шутишь?
– Нет, извещение о зачислении пришло вчера. Я уже билеты купила.

Она соврала про билеты, их она купит завтра, но от этого было не легче. Проще бы ему голову отрубить, чем сказать правду.

Он схватил ее за запястье, с силой, до хруста.

– На кой хер тебе этот институт? Ты че, умная, да? В школе тройки одни получала.
– Вова, больно, – она попыталась вырвать руку, но он сжал еще сильнее.
– Я спрашиваю: на кой? Сидела бы здесь, вышла бы за меня, родила бы детей. Я ж тебя люблю, дура!

Она посмотрела на его пальцы – грязные ногти, мозоли, въевшаяся земля. «Любит. Он любит, как старую лопату – привык, и выбросить жалко, и держать в руках противно.»

– Отпусти, – сказала она тихо, – все равно уеду.

Он отпустил, но не руку. Он отпустил ее затылок – а потом его кулак прилетел в подголовник, в двух сантиметрах от ее виска. Подголовник хрустнул и сломался.

– Уедешь, сука? – заорал он, слюна брызнула ей на лицо. – Да кто тебя там ждет? Ты – никто! Ты – деревенская дуреха, поняла? На тебя там будет всем плевать и ноги твои грязные, и... – он задохнулся от злости, схватил ее за волосы и дернул так, что она уткнулась носом в сиденье. – Ты без меня пропадешь!

Она не плакала, слезы были бы слишком большим подарком для него. Она просто лежала лицом в вонючую ткань и ждала, когда он устанет. Он быстро устал, отпустил, вышел из машины, хлопнул дверью так, что задребезжали стекла. Постоял под дождем, потом залез обратно на водительское сиденье. Молча закурил, выдохнул дым в треснувшее лобовое стекло.

Маша села, поправила сползшее платье. Трусы она так и не нашла – они завалились куда-то под сиденье, ну и черт с ними. Она расчесала волосы пальцами и сказала в спину:

– Я поеду в воскресенье.
– Поезжай, – глухо ответил он, – мне вообще насрать.

Она знала, что это не так. Через час он разрыдается, через два приползет к ней домой с дурацким букетом полевых цветов, через три они будут мириться в этом же занюханном авто, и он скажет: «Я буду приезжать к тебе каждые выходные, вот увидишь, у нас все получится». Она, естественно, кивнет, потому что так проще, да и спорить с ним все равно что биться головой о бетонную стену, стена всегда выигрывает.

Дождь начал стихать, где-то за тучами пробился робкий солнечный луч – такой жалкий, что лучше бы его не было. Он выхватил из полумрака ее босые ступни на грязном коврике, размазанную тушь под глазами, синяк на запястье – будущий, но уже лиловый. Маша посмотрела на этот луч и подумала: «Через неделю я уеду, буду уже далеко от всего этого дерьма, там я стану другой».

– Поехали домой, – сказал он, не оборачиваясь, – мать ругаться будет.

Она кивнула, натянула платье пониже, чтобы скрыть следы его пальцев на бедрах. Машина чихнула, завелась и поехала по мокрой дороге, оставляя за собой два колеи в грязи. В зеркале заднего вида отражалось ее лицо – молодое, красивое и пустое.

Глава 2. Скандал под аккомпанемент дворников

Машина ехала по разбитой грунтовке, подпрыгивая на каждой колдобине, как полудохлая лягушка. Дворники скребли по стеклу с противным механическим всхлипом – жииик-жииик, жииик-жииик, будто автомобиль пытался выскрести себе глаза, чтобы только не видеть того, что происходило внутри. Дождь снова припустил, капли разбивались о капот мелкими брызгами, похожими на слезы.

Вова молчал, это было хуже, чем крик. Когда он молчал, его челюсти сводило так, что они ходили ходуном, а пальцы на руле белели от напряжения. Он сжимал руль, как будто это была шея невидимого врага. Маша сидела сзади, подобрав босые ноги под себя, и смотрела в затылок. Его стрижка была короткой – машинкой под ноль, с проплешиной на макушке. Она знала эту проплешину на ощупь. Знала запах его шеи – соленый, с горчинкой дешевого одеколона «Для мужчин». Знала все, что можно знать о человеке, которого не любишь.

– Вова, – тихо сказала она.

Он не ответил.

– Вова, давай поговорим нормально.

Он резко вывернул руль, и машина съехала с дороги. Кусты березняка хлестнули по дверям, как мокрые плети. Двигатель заглох, тишина стала полной, только дождь барабанил по крыше, отбивая похоронный марш. Вовчик повернулся к ней, лицо было перекошено, как у человека, который проглотил стекло и теперь пытается улыбнуться.

– Нормально, говоришь? – он сухо, безрадостно засмеялся. – Ты собралась в столицу, шлюхаться и хочешь поговорить нормально?

Маша сжалась, ее спина прилипла к мокрой обивке сиденья. Платье задралось, оголяя бедра с фиолетовыми отпечатками его пальцев. Она быстро одернула подол, но он заметил, он все замечал. Его маленькие глазки были как две видеокамеры – записывали каждое ее движение, чтобы потом использовать против нее.

– Я не шлюха, – сказала она, голос дрожал.
– А кто? – он ударил ладонью по рулю, звук получился глухой, как удар по живому. – Кто, я спрашиваю? Ты даешь мне, потому что тебе некуда деться. Давала бы и другим, если б они на тебя посмотрели. Ты пустая банка из-под тушенки, поняла? Все, что в тебе было ценного, выели еще в школе.

Она промолчала, потому что он был в чем-то прав. Она давала ему не от любви, скорее от одиночества. От того, что в деревне выбирать не из кого: либо пьяница Коля с соседней улицы, либо этот – с фермы, с кулаками и ревностью до небес. Она выбрала того, кто хотя бы работал и почти не бил, чаще просто орал.

– Я хочу учиться, – сказала она, глядя в пол. Грязный коврик, окурок, засохшая жвачка, ее собственные босые ступни – такие маленькие, такие белые, такие нежные для этого ада.

– Учиться? – он фыркнул. – Чему? Как ноги раздвигать перед богатенькими козлами? Там быстро этому научат, таких, как ты, знаешь сколько? Приезжают, сопли распустят, а через месяц на панели стоят, потому что больше ни на что не годятся.

Она подняла глаза, в них не было слез, только усталость, такая глубокая, что, казалось, она могла бы утонуть в ней, как в этом дожде, который лил уже четвертый день.

– Отпусти меня, – попросила она, – просто смирись, я не твоя вещь.

Он вылез из машины, дождь сразу намочил его дешевую футболку, она прилипла к животу, обрисовывая пузо. Он обошел машину, открыл заднюю дверь и выдернул ее наружу, схватив за локоть. Она вскрикнула, ноги проскользили по мокрой траве, она упала на колени прямо в лужу. Холодная вода моментально промочила платье насквозь.

– Посмотри на себя, – он наклонился над ней, голос стал тихим, почти ласковым, но лучше бы он кричал, когда он шептал было страшнее. – Ты на коленях в грязи, без трусов и говоришь мне про учебу? Ты – грязь, Маня и никогда другой не станешь.

Она не плакала, просто смотрела на его старые, грязные ботинки. Один шнурок развязался, кончик болтался в луже, как дохлый червяк. Она хотела закричать, вцепиться ему в лицо ногтями, расцарапать его тупую самодовольную морду до крови, но боялась, что если она ударит первой, то он убьет ее.

– Встань, – крикнул он, – не позорься перед людьми.

Какие люди? Вокруг был лес, поле и разбитая дорога, на которой за час не проедет ни одной машины. Она встала, отряхнула колени. С платья текла вода, волосы слиплись в сосульки и висели на лице, как мокрые водоросли. Он смотрел на нее с минуту, потом вдруг развернулся, сел обратно в машину и закурил.

– Садись, – бросил он, не глядя.

Она не села, стояла под дождем, дрожа и смотрела на его силуэт в разбитом окне. Ей хотелось убежать, прямо так, босиком по лужам, через поле, до дома - три километра. Она бы пробежала их за пятнадцать минут, если б не боялась, что он догонит.

– Я сказал, садись, – повторил он громче, – не выводи меня.

Она села, закрыла дверь, в машине было тепло. Дворники все еще скребли по стеклу – жииик-жииик, этот звук въедался в мозг, как маленькая пила. Маша сжалась в комок на заднем сиденье, обхватила колени руками и уткнулась в них носом. Платье промокло насквозь, холод пробирал до костей, но даже это было лучше, чем его руки, гораздо лучше.

Он завел машину и вырулил обратно на дорогу, подпрыгивая на корнях деревьев. Дворники продолжали свой бесконечный танец – то ли похоронный марш, то ли вальс расставания.

– Я буду приезжать, – сказал он вдруг, обычным голосом, как будто ничего не случилось, словно минуту назад он не называл ее шлюхой и не валял в грязи. – По выходным, а может вообще сам перееду. У нас все получится, Мань, ты не думай…

Она не ответила, знала, что это ложь, он не будет приезжать, слишком далеко.

Он включил радио, которое ловило только одну волну, оттуда орала блатняк про любовь и дерзких фраеров. Он подпевал, барабаня пальцами по рулю, его настроение переключилось, как тумблер. Теперь он был почти счастлив и добр, потому что она не сбежала, а снова подчинилась, и он победил в очередной раз.

Маша смотрела в окно на проплывающие мимо березы, на серое небо, на лужи, в которых отражалась ее собственная никчемность. Она думала: «Уже через неделю, всего лишь семь дней. Я выдержу, все выдержу». Но внутри, где-то глубоко, под ребрами, росло холодное понимание: она ничего не выдержит, а просто сбежит.