Однажды мы упадем

1

Егор

— Ну как тебе?

Мы с дядей стоим плечом к плечу у наглухо затонированного панорамного окна, открывающего вид на первый этаж ночного клуба.

В кабинете VIP-зоны такая звукоизоляция, что все происходящее внизу кажется каким-то сюром. Здесь музыки не слышно. Лишь небольшая вибрация, которую создают низкие частоты басов, не дают раствориться в ощущении, что это не массовый гипноз. Люди просто танцуют в субботний вечер.

— Как тебе, говорю? — нетерпеливо повторяет Димас.

— Ну как… Все как ты любишь: дорого – богато, — толкаю не без иронии.

— А-а-а, Егорка, рофлишь дядьку, да? — дядя пихает меня локтем в бок.

— Нет, правда, все круто. Просто я не любитель такого отдыха.

— Да, Егор Саныч, ты у нас, как батя твой, великий аскет. Мир обречен, и все такое, м? — размеренно и вкрадчиво спрашивает Димас. Я не ведусь на его философскую провокацию. — А я вот думаю, что мир спасет красота.

— “Идиот”, — бормочу я, покачиваясь на пятках.

— Я идиот? — дядя сразу теряет весь свой запал важности.

Угораю над его реакцией.

— Достоевский. Это его цитата.

— Не-не-не, здесь, — он обводит жестом кабинет, — это моя цитата. Гляди, какие…

Димас машет рукой извивающимся на подиумах полуголым девушкам, которые танцуют над толпой. Конечно же ни одна из них не может его видеть. Так он наслаждается своим положением.

Дела у него и правда идут неплохо.

Я подписан на несколько местных пабликов и в курсе, что его “Родригес” раскручивают в соцсетях и областных СМИ уже не первый месяц.

Помню, дядь Дима раньше все о своем фитнес-клубе грезил. Я вот тоже когда-то мечтал о карьере спортсмена. Квантовый скачок, и где мы оба? Недаром говорят, что с возрастом мечты меняются. Теперь я за адекватные планы. Мне нравится мое занятие и то, что у оно приносит доход. Дима вот тоже нашел, куда направить свою энергию. И я не вправе его осуждать.

Так странно…

В детстве дядя Дима мне казался огромным и сильным. А теперь я выше него на несколько сантиметров, хотя и не такой мощный. В свои тридцать шесть дядя традиционно начинает утро с пробежки и тренажерного зала, о чем не забывает осведомлять своих подписчиков.

Они с моим отцом единокровные братья и при разнице в двадцать лет не очень близки. Однако даже после смерти своего отца стараются поддерживать отношения.

Осенью мне стукнет двадцать четыре. И если с дядей возрастной барьер почти нивелировался за последние годы, с отцом все иначе. Рядом с ним я по-прежнему чувствую себя пацаном.

Мы молчим. Так часто бывает, когда долго с кем-то не видишься, то и поговорить не о чем, особенно, если до этого в месагах уже обсудили свое житье-бытье.

Откашливаясь, Димас снова переводит взгляд на танцовщиц. Их тела извиваются, а волосы взметаются вверх.

— Которая приглянулась? — интересуется он.

— Да они все одинаковые.

— Все такой же чистоплюй, — усмехается дядя. — Уважаю. — У него звонит телефон, и я предпочитаю отмолчаться. Взяв мобильный, дядя подносит его к уху: — Да? Ты уже здесь? Зайди ко мне. У меня встреча. Поедем немного позже.

Вскоре в убежище дяди появляется молодая женщина. На брюнетке короткая черная кофта с длинным рукавом и белая юбка.

Высокая. Стройная. Привлекательная.

Задерживаю взгляд на полоске загорелой кожи над поясом и огромных кольцах, висящих на мочках.

— Егор, знакомься, это Диана, — дядя представляет меня приближающейся девушке.

— Очень приятно, — доброжелательно улыбается она.

— Взаимно, — сдержанно киваю.

Воздушно-капельно до меня долетает аромат ее духов. Затягиваюсь. Унисекс. Древесные нотки. На мой взгляд, немного тяжеловатая база для девушки.

— Племянник мой, — Димас по-отечески похлопывает меня по плечу. — Так. Я ненадолго отлучусь, дела-дела. Ты пока не скучай. Диана составит тебе компанию. Это минут на пятнадцать. Потом еще пообщаемся. Ты же не возражаешь? — обращается к девушке.

— Нисколько, Дим.

Диана дарит ему соблазнительную улыбку и разворачивается, чтобы проводить взглядом до двери.

Я прохожу мимо нее и опускаюсь в кожаное кресло. Передо мной, напротив, точно такое же. Между креслами стоит низкий стол, на нем – мое изделие и доска для игры в нарды с необычным орнаментом на крышке. Как мастер, немного работающий с деревом, не могу не обратить на это внимания.

— Скажите-ка, Диана, как вы думаете, что может спасти наш мир? — интересуюсь, когда девушка занимает кресло и закидывает ногу на ногу.

— Этот мир не спасти. И давай на "ты"? — предлагает, светя бедром в вырезе юбки.

— Ты атеистка?

— У меня правило – не отвечать на вопросы о религии, источнике дохода и своем возрасте.

Изгибаю бровь, повнимательнее к ней приглядываюсь.

2

Кира

Переждав столпотворение возле раковин, подхожу к крайней и выдавливаю из дозатора немного мыла на ладонь. Маша покидает свою кабинку и становится рядом.

После танцев и коктейлей у нее порозовели щеки, а пряди, обрамляющие лицо, завились красивыми локонами. Со своим вздернутым носом и большими карими глазами Машка такая хорошенькая!

Настоящая именинница!

Я редко хожу на тусовки, тем более на танцы. С моей грацией Джона Сильвера это вполне объяснимо. Машку тоже не назовешь заядлой тусовщицей, но дискотеки она обожает.

С нами здесь сегодня еще ее двоюродная сестра Юля и Юлькины одногруппники – Андрей и Вова. Юлька встречается с Андреем, а Вову она, вроде бы как, для Маши пригласила. Но тот сразу мной заинтересовался, хотя я не флиртовала, даже не улыбнулась ему ни разу. Перед Машей жесть как неудобно. Если бы знала, что так получится, нашла бы причину, чтобы не ехать.

— Ну и как тебе Вова? — тихо спрашивает Маша, ополаскивая руки.

Ловлю ее внимательный взгляд в отражении зеркала. Ушакова не выглядит обиженной, скорее, заинтересованной даже.

— Никак.

Машка заметно огорчается.

— Почему? Симпатичный же.

Только Ушакова может расстроиться из-за того, что мне не понравился парень, которого позвали для нее.

— Маш, ты парней по внешности выбираешь, или есть какие-то другие критерии? Интеллект, там? Воспитание? М? Нет? — выталкиваю резче, чем хотелось бы.

— Ты ему понравилась, если что, — сообщает она, опустив взгляд. — Юля сказала мне, что Вова сказал Андрею…

— Он сказал это до того, как увидел, что я хожу с тростью, или после? — перебиваю ее.

— Какая разница?

— Вот увидишь, он сольется.

— Опять? — ахает Маша. — Кир, перестань! Это же жесть, что ты задвигаешь бедным парням! Ну кто после такого не сбежит? Ты же специально их отталкиваешь! Жути нагоняешь! Даже шанса не даешь!

— Ушакова, займись лучше своей личной жизнью, — торможу ее эмоциональный порыв.

— Как? На меня никто никогда не обращает внимания.

— Как никто? А Шурик?

— Ну да, с такими толстыми ногами Шурик – мой предел. Типа, жировое притяжение, да?

Машка, вроде бы, и огрызается, но у нее это получается совершенно беззлобно.

— Ты не жирная, — возражаю ей уже чем-то вроде мантры.

Не сосчитать, сколько раз, начиная со школы, я повторяла эту фразу, но все бесполезно.

— А какая я? Кровь с молоком? Широкая кость? Если бы у меня были такие ноги, как у тебя… — сообразив, что ляпнула, Маша закрывает рот ладонью. — О, господи… Кир, прости, прости, пожалуйста! Я не то хотела…

Отвернувшись, она прижимается виском к плитке и в раскаянии всхлипывает.

— Эй… — трясу ее за плечо. — Ты давай начни еще реветь в свой день рождения! Ушакова! Ну-ка! Посмотри на меня! — заставляю повернуться. — Однажды, и я уверена, что это случится, ты встретишь человека, который оценит тебя по достоинству. И он будет любить твои ноги больше жизни!

— Ты правда так думаешь? — Машка дует губы, пуская по щеке круглую слезу.

— Ну конечно. И я, так и быть, станцую на вашей свадьбе. Чечетку.

— Угу, — выдыхает дрожащим голосом.

Пытаюсь понять, что она чувствует.

Нам с Машей по двадцать два. Весь опыт ее отношений с противоположным полом – добряк Шурик, влюбленный в нее с незапамятных времен. Свой романтический багаж я выбросила на свалку еще в одиннадцатом классе. Но если со мной все понятно, то Маша – она замечательная. Из таких девушек получаются верные жены и прекрасные мамы. И я действительно верю, что она обязательно найдет того самого.

— Ну все, заканчивай! Ты же так хотела в этот “Родригес”! Иди на танцпол и покажи всем, что умеют эти ноги.

Маша так и делает, как только возвращаемся – зажигает и отрывается на полную катушку.

За столом я остаюсь вдвоем с Вовой.

— Ты не танцуешь?! — наклонившись, интересуется он, перекрикивая музыку.

— Ты догадливый!

Не могу удержаться от сарказма. Ведь видел же, как я хожу.

— Глупый вопрос, согласен! Тебе заказать чего-нибудь?!

Да. Такси до Эльбруса. Всегда мечтала там побывать.

Отрицательно мотаю головой.

— Ты очень красивая, Кира! Жаль, что я не могу тебя пригласить! — с жаром задвигает осмелевший после двух шотов парень.

— Пригласи Машу!

Вова прищуривается, глядя на мои губы. Предполагаю, что он заметил отблеск металла на моем языке.

— Не хочу Машу! Может, пойдем кальян покурим?! Вдвоем! Там потише!

Вова смотрит на меня настойчиво, увлеченно проявляя свой мужской интерес. И это не выглядит пошло или назойливо. Ловлю себя на мысли, что блондин и правда хорош собой. От него веет приятным парфюмом. На широкой груди и плечах натягивается ткань темно-синей рубашки, намекающей на то, что под ней спрятано мускулистое тело. И видно, что я ему понравилась несмотря на мой изъян.

3

Егор

Шесть лет назад

На второй большой перемене мы всем классом тремся возле кабинета.

В свой Пентагон до звонка Химоза впускает только дежурных.

Она так трясется над оснащением, будто бы у нее в шкафах там не школьные реактивы стоят, а зарин какой-нибудь.

Я подпираю стену справа от подоконника, листая “телегу” нашей параллели. “Бэшки” скинули фотки теста по истории.

Преобразования и революции в странах Центральной и Восточной Европы…

Не факт, конечно, что историчка оставит для нас эти же варианты, но, на всякий случай, достаю учебник и пару минут листаю параграф.

— Хочешь поугорать? — слышу бесявую интонацию Вета.

На секунду отрываю взгляд от страницы, мрачно буравлю им Петушарова и снова погружаюсь в текст.

— Не особо.

— Да ладно тебе… Смотри, — он снова привлекает мое внимание. — Эй, Файфер? — зовет одну из наших девчонок.

Рыжеволосая стоит в другом конце рекреации, закрыв уши проводными наушниками, которые крепятся на затылке. Провод тянется в висящий на плече рюкзак. Слушая музыку, она никак не реагирует на Вета. И он это понимает.

— Эй?! Пс! Маш! Толкни ее! — Вет обращается к ее подруге.

Ушакова похлопывает девчонку по плечу, и та оживляется, когда подруга отводит в сторону ее наушники и что-то сообщает, указывая взглядом на Вета.

— Кир, иди сюда! — зовет ее Петушаров.

Стянув наушники на шею, девчонка широко распахивает глаза, озирается и втягивает голову в плечи. Замечаю, как крепко она держит лямку рюкзака, когда приближается к нам.

— Чего?

Мелкая смотрит на Вета снизу вверх, заторможенно моргая. Прямо на глазах краснеет и жутко смущается, вытягивая рукава. Рыже-синие пряди у лица и нарисованные черные точки под нижними веками делают ее похожей на инопланетянку.

— Слушай, Кир, я хотел спросить, ты русиш сделала?

— А… Да.

Нахмурившись, наблюдаю за Ветом. Не могу понять, что за хрень он задумал.

— Дашь списать? — просит у Киры вполне будничным тоном. — Пожалуйста.

— Конечно…

Кира снимает с плеча рюкзак. Чтобы найти тетрадь, ей приходится вытащить оттуда сиди-плеер – круглый, раритетный. Слышу, что играет у Файфер в “ушах” и подвисаю.

“Звезда по имени Солнце”

Ловлю ноздрями ее ягодный запах.

Никогда бы не подумал, что эта Недомальвина, пахнущая клубникой, слушает Цоя.

Присматриваюсь к ней повнимательнее, пока девчонка перебирает тетради и учебники. Губы кусает, сдувает волосы с лица – так торопится угодить Вету.

— Вот… нашла, — с заметным облегчением на лице Кира протягивает ему тетрадь. — Только у меня почерк непонятный.

— Да разберусь.

Бросив тетрадь на подоконник, Петушаров достает свою, щелкает ручкой и с умным видом что-то пишет.

— А здесь что? — тормозит на первой же строке.

Кира вынуждена подойти ближе и встать рядом с Ветом.

— Эм… Каменистыми отрогами…

— Та-а-ак… — тянет Вет, записывая. — У тебя реально непонятный почерк. А тут что?

— И эти два цвета, слагаясь, дали во мне в виде равнодействующей, как мне кажется, блестящую идею¹, — диктует Кира.

— Подожди, не так быстро… — бубнит Петухов, не успевая за ней. — Дали во мне…

— Равнодействующей…

Пока она диктует вдвое медленнее, Вет заводит левую руку ей за спину, опускает на уровень бедер и делает вид, что мацает ее за задницу.

Все, кто наблюдают его тупую выходку – такие же тупицы, начинают угорать.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не пнуть Вета в сустав, опасаюсь, что задену девчонку.

— Хорош, — жестко толкаю носком ботинка его в щиколотку.

— А? Что? — ему блестяще удается изобразить непонимание.

Кира тоже оглядывается, но Вет успевает отдернуть руку. Все снова смеются. Даже Ушакова, блядь.

Я поднимаю глаза к потолку.

Клянусь, это не класс, а собрание имбецилов.

По большому счету, так и есть – сборище. В прошлом году всех, кто остался в десятом, раскидали по трем профилям. Мы, “вэшки”, типа, в общеобразовательном классе, и в параллели негласно – аутсайдеры.

Отец хотел, чтобы я максимально сосредоточился на спорте. Так я и оказался в одном классе с Кирой, Ветом и многими остальными. Из моих бывших одноклассников остались только три девчонки. Остальные – либо разошлись по колледжам, либо по двум другим профилям.

— Откуда “сидюшник”? — интересуется у Киры Вет, как будто, между делом.

— Папин, — отвечает она.

— М-м-м… — Вет тянется к ней, хватаясь за наушники. — Можно?

4

Кира

Шесть лет назад

— Я тебе говорю, Кир, он вот так вот рукой своей волосатой делал, как будто тебя лапает, а наши все смеялись! Ты мне не веришь, что ли?! Его еще Егор по ноге пнул, чтобы он перестал! — с жаром задвигает Машка.

— Понятно… — проглатываю вызванную ее словами горечь.

Маша пытается убедить меня, что пока я, как дура, подсказывала Виталику, что писать, тот стебался надо мной на глазах у всего класса.

— Какой же Виталя бесячий! Ну какого хрена он остался?! Я так надеялась, что он свалит после девятого! Вечно так смотрит брезгливо, типа он лучше всех! Бррр… И как ты могла в него влюби…

— Хватит! — грубо обрываю подругу.

Понимаю, что глупо злиться на Машку, что она ни при чем, но ничего не могу с собой поделать.

— Знаешь, ты когда болела, девчонки в раздевалке тако-о-о-е про него говорили, — продолжает она с уязвленным видом. — Прикинь, его отец, короче, берет его с собой в баню по выходным, ну в мужскую компанию… И они туда вызывают шлюх, представляешь? Фу, прикинь, они там с отцом на глазах друг у друга…

Машка морщится, а у меня сердце вниз ухает от таких новостей.

— Кто это сказал?

— Ефимовой Никитина рассказывала перед физрой. У ее мамы знакомая, короче, работает в “Уральских усадьбах” уборщицей. И, в общем, она Петухова-старшего с молодости знает… Говорит он такой кобель, и, типа, сын у него таким же растет.

— Все, не хочу это слушать! — порывисто выпаливаю.

Не хочу в это верить! Отказываюсь! Всеми фибрами души противлюсь!

Мало ли о чем там трепятся девчонки в женской раздевалке!

Ульяна Никитина – сплетница восьмидесятого уровня. Нагородила чуши, а все, как невменяемые, ловят каждое ее слово. Неужели людям так сложно сложить два и два? Ведь Никитина уже второй год к Виталику клеится. А подруга ее, Ленка – за Егором бегает. Противно смотреть на их жалкие попытки расположить к себе парней. Не удивлюсь, если Никитина нарочно все это выдумала, чтобы ей не так стремно было, что Виталик ее игнорирует.

И все равно после Машкиного рассказа в душе такой раздрай. Лицо пылает, и по мере распространения сердечного хаоса внутри растет гадливое ощущение. Еще и змеюка Ефимова со своим серпентарием косятся на меня, переглядываются между собой и хихикают.

Эта перемена какая-то бесконечная – столько я уже успела прожить моментов: классных и вот этот вот.

Кислота, волной прокатившаяся по желудку, подступает к горлу. Легкая тошнота, вызванная голодом, и волнение вызывают головокружение.

Хочется уйти отсюда, переждать перемену где-нибудь в другом месте, но я с трудом сдерживаю этот порыв. Нельзя подавать вида, что я расстроена, ведь эти кобры только этого и ждут. Такое ощущение, что они питаются чужими отрицательными эмоциями. Натуральные вампирки!

Блин… Ну какой у нас раньше был дружный класс…

Только в десятом женская половина класса разделилась на три кучки.

В первую входят я, Машка и еще несколько девочек, с которыми мы раньше учились; во вторую – пара новеньких и зануды бывшие -“гэшки”; особняком всегда держатся Лена, Ульяна и Регина. Они раньше с Королевым учились в “А” классе – и все, как на подбор, жуткие выпендрежницы. Уже стольким девочкам крови попортили. Регина какими-то единоборствами раньше занималась, и она у Ефимовой и Никитиной – кто-то вроде вышибалы. Отбитая на всю голову. К ней даже парни не суются.

Я сгребаю кисть в кулак, игнорируя их тупые переглядки.

Нет. Ну не мог Виталик опуститься до таких идиотских приколов. Я же его с первого класса знаю. Ульяна нарочно на него наговаривает, потому что он ее динамит. И Машка, как обычно, на своей волне. Они с Виталиком не очень ладят – это факт. Но, по-моему, она слишком к нему придирается: то он смотрит на нее не так, то интонация у него обидная.

Лично со мной Виталик всегда доброжелательный и милый. И, вообще, он очень открытый, веселый, с легкостью располагает к себе людей. Он наш староста, участвует в Совете школы – прирожденный лидер. И чего греха таить, Виталик очень привлекательный парень.

А как он смотрит на меня иногда! Как улыбается!

Вот сейчас.

Сердце в пятки уходит, когда он ловит мой взгляд, переговариваясь с Королевым. А я уже еле на ногах держусь от внимания парня, в которого влюблена с тринадцати лет.

Моргая, он поднимает темные ресницы, прищуривается, вызывая на моей коже новый забег мурашек. И без того красная, как помидор, замечаю, что и Королев сюда смотрит. Пялится в упор.

Вот уж кто действительно считает себя лучше всех.

Нарцисс, самовлюбленный эгоист, лишнего слова никому не скажет, всегда себе на уме. Ему до лампочки на классные дела, зато вся администрация и учителя над ним трясутся после того, как он летом выиграл первенство страны по плаванию. Не знаю, может, спортсмен он одаренный, но как человек – слишком много о себе думает. Вечно с таким лицом ходит, словно он реально королевских кровей, а все остальные недостойны его общества.

Терпеть не могу его и эту змеиную кодлу.

5

Егор

Получив уведомление об успешно проведенной транзакции, я выхожу из мобильного приложения банка и достаю сигареты.

В кованой беседке под навесом дикого винограда чувствуется прохлада. Где-то улицей ниже лениво брешет собака. Тусклый светильник под крышей атакует огромная моль, раскидывая в пространстве мельтешащие тени. Пахнет остывающим городом: асфальтом, крышами, комбинатом.

Сделав затяжку, я бросаю зажигалку на широкий стол из грубо обтесанных досок. Ставлю пепельницу чуть ближе, веду ладонью по столу. На коже остается пыль с примесью окалины – обычное дело для нашего Левобережного района, и мелкие опилки.

Без должной обработки, под действием влаги и перепада температур древесина столешницы потемнела и потрескалась. Найти бы сейчас рубанок и содрать испорченный верхний слой, потом пройтись наждачкой и загрунтовать; немного неводной морилки – и был бы другой вид. Но, полагаю, соседи отца не оценят моего порыва заняться реставрацией уличного стола в первом часу ночи. Мне же слишком непривычно сидеть без дела, как и коротать ночь в городе, где я родился.

Пока ехал в такси по знакомым улицам, по мосту через Урал, перемещаясь из Европы в Азию, понял, что совсем отвык от Магнитки. Хотя южанин из меня так и не получился. Менталитет остался наш, уральский – сплав сдержанности, порой до суровости, терпеливости и низкой толерантности к чужому мнению. Правда страсть к металлу пробудил во мне мой дед по матери – кузнец от бога и человек, которому я многим обязан.

В первые недели жизни в Армавире, где я окончил школу, дед звал меня Молчуном. Как и отец, я интроверт, не любитель трепаться без лишней необходимости.

Сказано – серебро, не сказано – золото. Как-то так.

Я не выношу телефонные разговоры, предпочитая в общении переписку. Поэтому вся связь с покупателями у меня через сообщество ВК, а также “телегу”, где работает бот, а я подключаюсь уже на этапе, когда клиент почти созрел для покупки.

Неожиданно задний дворик заливает светом. Я оглядываюсь на дом и сквозь панорамные двери в гостиной вижу отца. Он откатывает локтем пластиковый портал и так же его закрывает. В руках у него замечаю бутылку с алкоголем и пару бокалов.

— Я не слышал, как ты приехал, — говорит он, проходя в беседку.

— Не хотел тебя будить.

— Я не спал. Будешь? — ставит на стол бутылку с жидкостью глубокого янтарного оттенка.

Взяв за горлышко, пару секунд изучаю маркировку.

“Хеннесси”. X.O.

— Спрашиваешь, — усмехаюсь я.

— Коллеги вот подарили на юбилей, — сообщает отец.

— Нормальные у вас в прокуратуре подарки, — наблюдаю, как отец разливает коньяк.

— Дорогой, что ли? — хмурится он.

— Конкретно этот недешевый. Уважают тебя коллеги твои.

— Ну а куда им деваться? — вздыхает отец.

— Будь здоров, — поднимаю бокал, и мы чокаемся.

Я подношу бокал к лицу и вдыхаю запах напитка. Пахнет натуральной кожей, перцем и дубом. Пригубив, ощущаю привкус грецкого ореха и винограда. Делаю еще пару небольших глотков и задвигаю с удовлетворением:

— То, что надо.

Медленно выдыхаю. Между ребрами становится тепло.

Отец опустошает свой бокал одним резким глотком.

— Да, неплохо, — пытается судорожно раздышаться. Откашливается, после чего осведомляется: — А ты чего рано вернулся? Я думал, вы с Димоном до утра куролесить будете.

— Наш Димон теперь слишком занятой человек. Да я и не планировал.

— И как тебе его заведение?

— Мне – никак. Он счастлив, — скупо сообщаю, водя по столешнице костяшками пальцев. — У тебя стол сыпется, ты в курсе?

— Да я сам уже весь сыплюсь, — мрачно шутит отец.

Я настораживаюсь:

— Что-то серьезное?

— Нет. Всего помаленьку. Гипертония, простатит, геморрой, — перечисляет он свои недуги, вызывая у меня вспышку смеха. — Возраст уже, как бы, обязывает.

— Да ты не старый еще, — подбадриваю его, вставляя между губ сигарету.

— Угостишь? — он кивает на пачку “Винстона” в моей руке.

Протягиваю ему сигареты.

— Не знал, что ты куришь.

— Балуюсь иногда.

Я щелкаю зажигалкой.

— О, как раз для тебя, — демонстрирую надпись на пачке.

Инсульт.

— Точно, — кивает отец, когда я подношу к его сигарете язычок пламени.

Он со знанием дела затягивается, затем обновляет мне напиток, а себе наливает по новой.

Мы молча допиваем вторую порцию коньяка и курим.

Александр Романович – такой же разговорчивый чел, как и я, поэтом ничего необычного.

Было время, когда я даже представить себе не мог, что однажды мы с отцом будем сидеть и выпивать, а теперь все воспринимается как-то естественно.

6

Кира

Черт… Зачем я вот так сразу открыла сообщение?

Теперь он решит, что я только и ждала, чтобы он мне написал. Все шесть лет. Ага.

Черт! Черт! Черт!

Егор что-то пишет уже достаточно долго. Я усаживаюсь на диван – ноги стали как ватные. Тяну на себя флисовый плед, кутаясь по самую шею. Меня знобит. Сердечная мышца лихорадочно разносит мою тощую грудную клетку, увеличивается до критических объемов.

Ставлю себе диагноз: отек сердца. У него анафилактический шок.

И все из-за того, что парень из прошлого написал мне шесть слов.

Шесть слов. Спустя шесть лет. Шестого июля.

Кто-то готовит апокалипсис? Королев в курсе? Решил найти меня и вымолить прощение?

Да что он там пишет?!

Ой. Все. Уже не пишет.

В смысле? И что теперь?

Таращусь на экран. Егор в сети. Мобильный интернет в порядке. Сигнал отличный. А у меня осталось лишь одно деление – связь с реальностью теряю.

Ладони мокрые и подмышками тоже стало влажно. Мысленно свайплю влево – отставить панику.

— Спокойно, — убеждаю себя. — Просто напиши ему “привет”. Это не сложно.

Я: Привет.

Получил, прочитал, печатает.

Егор Королев: Ничего, что я пишу тебе среди ночи?

Я: Нет.

Егор Королев: А в принципе?

Я: Что тебе нужно?

Егор Королев: Можно тебя набрать?

Я: Ты же не любишь телефонные разговоры.

Егор Королев: Ты помнишь… Так… можно?

Перечитываю нашу стремительную переписку, где я пропустила половину букв. Он, что, спрашивает разрешения позвонить мне? То есть, он хочет это сделать?

Печатаю ответ, тут же удаляю, и даю согласие.

Я: Зачем? Ок.

Приложив ладонь к груди, пытаюсь удержать ноющее сердце внутри.

Нет, это не отек.

Собираю консилиум остатками рассудка. У меня делирий. Его неизученная форма.

От неожиданности я подскакиваю на диване.

Входящий видеозвонок.

Боже, что он делает?!

Смахнув значок, отклоняю вызов и набираю в мессенджере.

Я: Не по видео!

Увидеть Егора прямо сейчас – это слишком. Я не готова! К тому же я сижу совершенно голая под пледом.

Егор Королев: Прости…

Едва успеваю прочесть ответ, как он перезванивает.

Прикрыв глаза, подношу телефон к уху. Пару секунд вслушиваюсь в тишину в динамике.

— Здравствуй… Солнце… — хрипло приветствует меня Егор в только ему присущей, уникальной манере.

Моя грудная клетка дергается вперед, будто мне дефибрилляцию делают. Сердце тормозит и перезапускается, толкая кровь огромными порциями.

Пульс гулко тарабанит по перепонкам.

Я думала, что забыла, как красиво рокочет его голос, клянусь.

Но, черт, это и правда он. Хоть и звучит более низко и мужественно, голос Егора я ни с каким другим не перепутаю.

И это глупое прозвище… Почему из его уст оно не звучит нелепо даже сейчас?

Сглатываю ком в горле, медленно выдыхаю через рот, вытянув губы.

— Эм… ну… при-вет.

За жалким бормотанием пытаюсь спрятать свои эмоции. Их целый спектр, половина из которого вообще не поддается характеристике.

— Сразу скажу, я… не совсем трезвый, — немного развязно сообщает Егор.

— Ох… Ну бывает… Я тоже… — повторно перевожу дыхание, — не совсем. У Маши был день рождения.

— Да, я встретил ее сразу после того, как ты на меня налетела и чуть не сшибла с ног.

Чего?

В голове такая сумятица. Не без усилий выуживаю из нее смазанное воспоминание: меня толкают, я врезаюсь в кого-то…

— Это был ты, — выдыхаю утвердительно.

— У тебя духи те же самые… — глухо отзывается Егор. — Клубникой пахнешь…

Оглушенная его словами, тяну к носу кончики волос и вдыхаю аромат моего счастливого детства. Все умные мысли разбегаются.

— Земляникой… — поправляю Егора. — Они детские… В смысле, для девочек. Для подростков, — каждое мое новое уточнение звучит абсурднее предыдущего. — Первый флакон папа подарил мне на тринадцать лет. “Лав-Лав”... — добавляю в конце своей несуразной тирады.

— “Лав-Лав”? — переспрашивает Егор.

— Название духов.

“Лав-Лав”. Что я несу? Кому это интересно?

7

Кира

Шесть лет назад

После физры, взмыленные и запыхавшиеся, мы с Машкой заходим в раздевалку. Маша с трудом дыхание переводит. Лицо и шея после физической нагрузки у нее пошли пятнами, я тоже еле ноги свои тощие волочу. Ноздря сегодня был ударе, гонял нас весь урок: два круга вокруг футбольного поля, беговые упражнения, затем ведение баскетбольного мяча на площадке отрабатывали. Я себе все ладони отбила.

А Ноздрев орал, как ненормальный:

— Не смотреть на мяч! Не смотреть!

Потом, в конце урока, в зале еще и нормативы заставил сдавать по отжиманию.

Протискиваясь между девочками, я подхожу к скамейке, сажусь и снимаю спортивные штаны.

— Блин, задрал этот ссаный физрук! — возмущается Ефимова, уже раздевшись до нижнего белья. Я отвожу взгляд, увидев ее полупрозрачные кружевные стринги и голые ягодицы. — Ну не хочу я отжиматься! Я же девочка! На фига мне руки, как у качка?! — стонет она. — Регин, только без обид, — предусмотрительно обращается к Валеевой.

У Регины рельефное и подсушенное тело – мышцы, хоть анатомию изучай. Прежде, чем нырнуть в худи, она поправляет свой спортивный лифчик и комментирует жалобы Лены:

— Да норм же потренькались.

— Конечно, ты же у Ноздри любимица! — парирует Лена. — И ты на спорте! Тебе легко говорить! В пятницу скажу, что у меня КД!

— Пф, Лен, да у тебя каждую неделю менстряк. Думаешь, прокатит? — смеется Регина своим низким голосом.

— Типа он помнит, когда у кого месячные! — возражает Лена. — Ну жесть! Завтра опять все болеть будет!

— У меня уже… — жалуется Ульяна, раскатывая по голени черные колготки. — Блядь, зацепила!

— А я себе на Алике таки-и-ие заказала! Шлюшские! — хвалится Лена. — Ща…

Машка переодевается справа от меня. Я веду ладонью слева, отодвигаю рюкзак, чтобы взять одежду, но моих брюк там нет. Поднимаюсь, чтобы поискать получше.

— Огонь! Я тоже хочу! — Ульяна залипает на экране телефона Ефимовой.

— Только такие же не заказывай! — предупреждает ее Лена. — Там всякие есть.

Машка, поддавшись любопытству, привстает и отклоняется вперед, чтобы заглянуть в чужой телефон.

— О, Ушакова ты уже здесь? — дразнит Ефимова, заметив ее интерес. — Я думала, ты еще вокруг поля бежишь.

Вся троица противно хихикает.

— Маш, тебе такие не подойдут, — более сдержанно говорит Ульяна. — Сетка на полных ногах – не айс. Лучше бери с вертикальными линиями, они зрительно удлиняют и стройнят.

— Ладно… — Машка опускается обратно на скамейку.

Я закатываю глаза, реагируя так на услужливую интонацию подруги.

Еще спасибо за совет ей скажи!

Да где же мои штаны?!

Переворошив одежду – свою и Машкину, я наклоняюсь и заглядываю под скамейку.

Блин, ну не могли же они испариться!

— Кир, давай быстрее, мне в столовку надо, — торопит меня Ушакова, заметив, что я по-прежнему стою в одних трусах и укороченной серой футболке.

— Не могу свои штаны найти… — растерянно смотрю на нее. — Ты не видела?

— Нет. Девочки, вы Кирины штаны не видели? — обращается к остальным.

Никто не видел. Их просто нет. Как и пакета, в котором я принесла спортивки. Прекрасно!

Девочки одна за одной начинают выходить из раздевалки. Остаемся я, Машка и стервозная троица.

Я специально ждала, когда все уйдут, чтобы поискать брюки без толкучки. Но теперь вижу, что в этом не было смысла.

Они растворились в воздухе, исчезли, телепортировались.

— Ушакова, выйди отсюда, — в приказном тоне говорит Ульяна.

В почти пустой раздевалке ее голос зловеще отскакивает от стен. И я стремительно оглядываюсь.

— Ульян, ты чего? — оторопело выдыхает Маша.

— Ты не только жирная, еще и глухая, да? — рявкает на нее Регина. — Вышла отсюда!

Машка растерянно смотрит на меня и бормочет:

— Я так-то Киру жду.

— Мы ее сами подождем, — ехидно замечает Лена своим сладким голосом, заканчивая расчесывать темные волосы.

— Съебалась, толстая! — грубо отрезает Регина.

Дернув подбородком, она угрожающе таращится на Машу.

Ульяна скользит по мне ненавидящим взглядом, и я хмурюсь.

В голове звенят тревожные звоночки. Загадочные взгляды, которыми обмениваются три девушки, еще больше настораживают. Я начинаю догадываться, что происходит.

— Иди, Маш, я тебя догоню. А то поесть не успеешь, — бросаю Машке ободряющий взгляд.

— Да-да, иди, заточи пару булок, а то скинула после физры, — подхватывает Ефимова.

В глазах Маши вспыхивает обида, однако она молча ее проглатывает. Берет свой рюкзак, пакет и стремительно выходит из раздевалки.

8

Егор

Шесть лет назад

Виталий Петухов: А ты не потерялся. Challenge accepted, да?

Читаю сообщение, и он оглядывается.

Оппонирую ему по старинке – вербально:

— Иди на хуй.

Прочитав по губам, Петушаров закатывает глаза и отворачивается, но перед этим успевает дернуть подбородком, глазами указать на мелкую и высунуть язык, намекая на ее пирсинг.

Скосив взгляд, завороженно смотрю на неподвижную Файфер: плечи, локти, костяшки пальцев – всюду острые углы. Только лицо, максимально сужаясь к подбородку, имеет наглость казаться плавным и мягким. И губы…

Вспоминаю, как вчера к ним прижимался Петушаров, и хочется жестко пройтись по ее рту ладонью, чтобы растереть до красноты и очистить от энергетики этого ушлепка.

Впрочем, если все, что рассказывал о Файфер Вет, правда, про то, что она течет по нему, ей должно было понравиться лизаться с ним. Может быть, Кира прямо сейчас мечтает повторить. Может быть, уже рисует в своих розовоединорожных фантазиях что-то большее.

В солнечном сплетении становится тесно.

И почему мне не похер?

Мне осталось год доучиться. Зачем я отвлекаюсь на всякую чепуху? Нужно продержаться еще несколько месяцев, потом свалю в Екат, и мои пути с людьми, с которыми я сейчас вынужден дышать одним воздухом, больше никогда не пересекутся. Следующей осенью мне будет плевать на их мнение.

Опускаю взгляд на плоскую грудную клетку девчонки. Дышит размеренно. Сглатывает. Задирает нос выше. Глазами сухими и воспаленными таращит перед собой, изредка моргая.

Вот тебе и мелкая.

Отлично держалась. Не побоялась огрызнуться, когда ее Регина прессовала. Даже потом в туалете не разревелась, хотя казалось, что вот-вот.

“Я не маленькая!”

О, нет, ты не маленькая.

А Вет, сука…

Он же нарочно к ней вчера подсел, чтобы продемонстрировать мне, как легко может добиться своего.

Сжимая в пальцах ручку, пытаю Киру придирчивым взглядом.

Так кто же ты, Солнце? Легкомысленная сучка или наивная дура?

Не могу забыть, как она вчера смотрела на Вета, каждое его гребаное слово ловила.

Что он там сказал? Я не в ее вкусе?

Ну это мы еще посмотрим.

— Итак, кто скажет, в чем состоит сущность конкуренции? — Валерий Павлович обращается к классу.

Перескакивая взглядом с одного на другого, дирек заметно свирепеет, увидев, как глубоко похер всем на него и на его вопросы.

— Ну, Цымбалюк, одним словом? — кивает Тохе, выбрав его в качестве мишени. — Конкуренция – это…

— Соперничество, — толкает сивый, отрывая спину от стула. — Типа, борьба за лидерство.

— Или за самку, — выкрикивает Вет.

По классу прокатывается тихий хохот, который я, почему-то, воспринимаю на свой счет.

— Петухов, мы, если ты ворон считал весь урок, говорим об экономической конкуренции! — сердито обрывает дирек нашего самопровозглашенного альфача. — Про самок на биологии поговорите!

Все снова давятся смехом. Даже Кира усмехается, почесывая кончик носа.

Ближе к концу урока у всех появляется возможность ненадолго отвлечься от рыночных отношений – в кабинет заглядывает Анатольевна и просит дирека выйти на два слова.

— Эй, Солнце, как дела? — шепчу, склонившись к медной-русой голове, над которой сегодня сгустились тучи.

— Ни-и-как, — выдыхает Кира на какой-то щемящей ноте. — Чего? — резко поворачивается. — Как ты меня назвал?

Я натягиваю на лицо озадаченную маску, хмурюсь, головой трясу, будто понятия не имею, о чем она, переводя взгляд на настенную карту, оставшуюся с урока истории среднего звена.

“Древняя Греция в V-VI вв. до н.э.”

Зрение у меня превосходное. Даже с последней парты удается прочесть названия территорий. А в голове тем временем вспышками проносятся несколько кадров, словно снятых на камеру мгновенной печати.

Общий план: мелкая стоит у доски, и холодный свет от проектора падает на ее кукольное лицо.

Крупный план: девчонка накручивает синий локон на палец, улыбаясь своей соседке по парте.

Деталь: шарик штанги на нежно-розовой плоти.

Дирек возвращается. Украдкой снова смотрю на Файфер. Вижу свой нос периферийно, более четко – щеку девчонки и сияющие блики, когда она медленно поднимает ресницы.

Да. Я не первый раз на нее вот так глазею.

Еще с прошлого года я все чаще неосознанно выделял Файфер среди остальных девушек. Взгляд против воли задерживался на ее хрупких плечах, тонких, словно наточенных ключицах, заостренных, как у эльфийки, кончиках ушей. Но мой интерес к ней еще даже неделю назад я бы назвал чисто академическим. Залипать на Файфер было эстетически приятно. Посмотришь на эту утонченную красоту, и как будто в музее побывал, просветился, вдохновился. Однако, недолго, но довольно тесно пообщавшись с ней, понимаю, что теперь мне мало только зрительного восприятия.

9

Кира

Как ни стараюсь морально подготовиться к встрече с Егором, только больше себя накручиваю.

Зачем?

Что ему надо?

Почему сейчас?

Сбитая с толку ночным звонком Королева и его настойчивым желанием увидеться я принимаю душ, чищу зубы, расчесываю влажные волосы, глядя в зеркало. Все мои движения и действия машинальны, как у андроида, а лицо – пустое. Я вся обращена внутрь, потому что там сейчас такое творится.

“Увидеть тебя…”

“Я все пойму, Солнце…”

“Я приеду…”

Бред… Бред… Бред…

Быть всего этого не может!

Перемещаясь по дому, я всюду таскаю с собой телефон и поглядываю на экран, как на бомбу с запущенным часовым механизмом. Чем больше времени проходит, тем чаще кидаю на мобильный беспокойный взгляд, после которого неизменно в животе затягивается тугой узел волнения – какой-то порочный круг.

Стоя в гардеробной в обернутом вокруг тела полотенце, я накрываю ладонями щеки и держу так, сводя к минимуму разницу температур: пальцы холодные, лицо, наоборот, пылает. Сжимаю через махровую ткань левую грудь, где покоя не дает почти болезненное трепетание. ЧСС, пульс – далеко за верхней границей нормы.

Так. Нужно одеться.

Быстро перебираю висящую на плечиках одежду.

Все платья у меня макси, но и они сейчас не подойдут. Я хочу выглядеть обычно – не красиво и не мило по-домашнему. Нейтрально. Дергаю за рукав темно-синий льняной костюм – мятый, безразмерный, абсолютно несексуальный. Брюки такие широкие и длинные, что волочатся по полу, в рубашку влезут еще две меня.

Мама привезла этот костюм мне из Турции, но с размером не угадала.

То, что нужно.

Я натягиваю черные высокие трусы и надеваю костюм. Несмотря на жесткость лен приятно обнимает мою кожу, дает ощущение прохлады и даже слегка расслабляет.

С ума сойти!

Когда я в последний раз так переживала из-за встречи с парнем, мне было шестнадцать!

Снова смотрю на телефон, мысленно прикидываю, какую часть пути Егор уже преодолел. Как быстро он приедет, учитывая, что на трассе ночью пусто?

Решаю системой задачу на движение.

Сейчас в уравнении фигурируют другие переменные: возраст, обстоятельства, место, время года. И только две величины остались постоянными: Егор. Я.

Уже скоро. Скоро. Через двадцать? Двадцать пять минут?

Глупая математика! Глупая я!

Пальцы подрагивают.

Из шкатулки на ночном столике я беру деревянные четки, которые мама привезла из поездки в Дивеево.

Последние три года она стала активной путешественницей. Вот только на прошлой неделе улетела в Ессентуки.

Небольшие круглые бусины, освященные на Святых мощах Преподобного Серафима Саровского, ненадолго занимают мои руки. Но только не мысли, к сожалению.

Минуты бегут, сердце все быстрее разгоняет кровь. Бродя по гостиной с четками, я дышу все чаще и ловлю флешбэки всеми своими чувствами.

Запах опавших тополиных листьев… Поцелуй со вкусом мятного рафа… Смятение и миллион бабочек в животе… Теплые сильные пальцы вокруг моей ладони… Мягкий голос… Ласковый взгляд…

Перед глазами стоит Егор – еще одиннадцатиклассник, воспитанный умник, уже оправдавший надежды спортсмен – успешный, рациональный, настойчивый и к тому же слишком привлекательный. Недосягаемый. Для меня в нем и правда всего было чересчур, поэтому я никогда даже мысли не допускала, что смогу заинтересовать его. Ну а когда вскрылась вся правда про их спор с Виталиком – я даже как-то не очень удивилась. Все встало на места.

Только теперь-то что ему надо?

Бросив четки на подоконник, я раздвигаю пальцами жалюзи. За окном ночь, скоро утро.

Прикидываю, сколько сейчас времени во Владивостоке: начало восьмого. Регинка моя в сети!

Строчу ей, как обычно, не заморачиваясь с приветствиями.

Когда переписываешься с человеком сутками, неделями и годами, необходимость соблюдать сетевой этикет сходит на нет.

Я: Ты уже встала?

Регина Валеева: Да. Завтрак готовлю. А ты чего не спишь?

Я: Он сейчас приедет.

Регина Валеева: Кто? Куда?

Я: Егор! Ко мне.

Регина Валеева: Королев, что ли?!!!!

Я: Да.

Регина Валеева: В честь чего это?

Вместо текста я отправляю ей голосовое:

— Понятия не имею! Сначала написал, потом позвонил. Едет на такси. Говорит, пьяный. Он ничего тебе такого не писал?

Регина тоже записывает аудио:

10

Егор

— Нога… — со звоном опускаю чашку на фарфор. — Это после того?

— Да.

В голове моментально возникает гул, нарастая, он бьет пульсом по вискам и заканчивается так же резко и оглушительно.

Бам.

Я заново переживаю первые секунды после того, когда Кира упала и разбилась, когда я думал, что она – всё. И я вместе с ней.

Внутри начинает давить. Что-то тяжелое, муторное разъебывает душу, мешает вздохнуть, распространяется по легким вязким налетом и добивает адским флешбэком.

“…Лежит сама на себя не похожа… Тоненькая, как тростинка… В гипсе, в бинтах, все вены истыканы, бледная, как будто куколка фарфоровая… Разбилась наша куколка… За руку меня держит вот так… Пальчики холодные-холодные… И смотрит, молчит, реснички только подрагивают. А потом говорит мне тихо-тихо: “Не плачь, мама, все будет…”

Со спазмом проталкиваю в трахею долгожданный кислород, затягиваюсь глубоко и жадно.

Между нами виснет долгая звенящая пауза. Тусклый свет и тишина подергиваются рябью.

Взглядами пересекаемся.

— Мне очень жаль…

Сложно что-то еще сказать.

Но и не мог я промолчать и сидеть как ни в чем не бывало, словно не замечаю ее противоестественной дробной походки, чуть вздернутого вверх правого плеча и скошенного левого, сутулости. Проигнорировать ее внешний вид – значит расписаться в том, что мне похрен, что я ни при чем.

Блин… И Регина мне ничего такого не рассказывала, насколько все хреново. Партизанка.

— Я помню, что тебе жаль, — Кира сухо комментирует мою нелепую попытку дать ей понять, что я ничего не забыл.

Но как бы там ни было я несу ответственность за ее нынешнее состояние.

— Злишься на меня?

— Нет…

— Правда? — подавшись вперед, алчно ловлю ее взгляд.

— Правда не злюсь… — говорит она очень спокойно. — Тогда мне казалось, что это конец света. Но прошло время, изменились обстоятельства, и я поняла, что вещи, которые раньше представлялись мне очень важными, вообще потеряли смысл, — Кира пожимает плечами, разрывая зрительный контакт. — С годами учишься прощать и забывать.

— Да, но в твоем случае каждый шаг – напоминание.

— Мы же оба знаем, что ты не виноват. Я и тогда это всем говорила.

— Ну у меня свое мнение на этот счет...

— Ты приехал, чтобы ворошить прошлое, Егор? — Солнце тормозит меня острым взглядом.

— Нет. Кофе с тобой попить. — Проглатываю остаток густого напитка вместе с горечью. Веду ладонью по предплечью – знобит от ее холодного тона. — У тебя прохладно, — списываю все на комнатную температуру.

— Я люблю, когда свежо. У меня и зимой окна открыты – здесь такой воздух, — умиротворенно проговаривает Кира.

— Далеко ты забралась, Солнце.

— Не дальше, чем ты.

— Да. Это точно, — киваю – что правда, то правда.

Включаюсь в диалог, рассказываю о себе, скупо раскидываю факты: кем, на кого, где. С интересом слушаю ответы девушки.

— Универ? — пытаюсь восстановить некоторые пробелы.

От Ушаковой, которая доставала меня в сети после отъезда, я узнал, что Кира школу заканчивала дистанционно – слишком долго восстанавливалась. На странице я у нее в блоке был. Да и на открытой сейчас вообще нет личной инфы, статуса, семейного положения. Общаясь с Региной, я тоже не получал доступа к инсайду, связанному с Кирой. Осознанно не интересовался. Запрещал себе. Наказывал.

Однажды только в ленте у Валеевой фотку увидел: Кира в обнимку с Региной. И подпись: “Очень сложно найти человека, которому полностью можешь доверять, которого всегда и во всем понимаешь и принимаешь…” И бла-бла-бла… Что-то спизженное с инета. Но я очень удивился. Тогда и не мог не спросить – общаются ли они. Регина ответила утвердительно, но без подробностей, которые теперь я получаю непосредственно от источника.

— Да. Наш, — Кира кивает и между глотками сообщает: — Сервис и туризм. Закончила в прошлом году.

— Молодец, — радуюсь, что она смогла продолжить образование. — Слушай, а Ушакова мне тоже сегодня что-то такое говорила про свою работу. Вы коллеги, что ли?

— Типа того. Маша у нас горничная.

Озадаченно хмурюсь. Слова Киры не сходятся с тем, что я слышал от Ушаковой.

— Горничная?

— Да. А что?

— Нет… Наверное, я что-то не так понял.

Хрен с ней с Ушаковой.

— Ты надолго в наши края?

— Нет. В понедельник утром у меня автобус до Челябы, там – на поезд.

— Ясно…

У нее во рту вспыхивает серебристая искра – Кира облизывает губу.

Обвожу языком слизистую, рот сам собой приоткрывается.

Черт возьми, я слишком хорошо помню, как ощущается ее пирсинг у меня на языке.