Однажды в Чжунтяне...

Глава 1

Полдень в Лунчжэ был жарким и пыльным. И нигде это не ощущалось так сильно, как здесь, на рынке, где от давки и духоты кружилась голова. Воздух, пропитанный запахом специй, ароматным мясом и вяленой рыбы колыхался от удушливого зноя и дрожал от криков торговцев и гула сотен голосов.

У своего лотка под добротным навесом, не пропускающим коварные солнечные лучи, стоял Цай Цинь, торговец сухофруктами. Выверенными движениями пухлых рук он поправлял горку сушёной хурмы, стараясь выложить её на прилавке так, чтобы она манила покупателя, оказавшегося поблизости.

Внезапно привычный гомон рынка прорезала дробь быстрых шагов. Трое мальчишек в поношенных одеждах, словно испуганная кошкой стайка воробьёв, неслись вперёд, едва разбирая дорогу, и лишь самые проворные успевали убраться с их пути.

— Ай, осторожно! — раздался встревоженный окрик Цай Циня, но было поздно.

Один из бежавших зацепил острым локтем край его лотка. Хурма удержалась на месте, а вот корзине с отборными сушёными финиками повезло меньше. Она опрокинулась, и тёмно-янтарные плоды, словно крупные драгоценные камни, покатились по грязной, пыльной земле.

— Куда несётесь, бездельники! Совсем ослепли?! — взревел Цай Цинь, круглое лицо которого покраснело от ярости и жары. Столько стараний, и всё насмарку! — Вот я вам сейчас задам! Вы хоть знаете сколько стоят эти финики? Вам вовек не расплатиться за них!

Мальчишки, притормозив в нескольких шагах от торговца, переглянулись меж собой. Тот, чьими стараниями «драгоценные» финики теперь катались по пыли, выпалил, запыхавшись:

— Прости, дядюшка Цай! Мы опаздываем в чайную господина Лю! Туда сегодня обещал заглянуть странствующий сказитель!

— Какой ещё сказитель? — рявкнул торговец, подбирая на корточках финики. Его тучное тело противилось такой позе. — Вам бы только сказки слушать да бездельничать! Из-за какого-то бродячего болтуна добро людское гробите? Паршивцы!

Подол серого ханьфу Цай Циня волочился по земле, а сам он с каждой секундой распалялся всё сильнее.

— Никакой он не болтун! — вступил второй мальчишка, чуть пониже первого. — У него уста золотые, а слова — яшмовые! И истории никогда не повторяются!

— Ай! Пошли прочь, наглецы эдакие! Некогда мне тут с вами трепаться! — замахнулся на них Цай Цинь, и мальчишки бросились бежать дальше по улице. Торговец пребывал в дурном настроении, а значит, мог запросто поколотить их.

Цай Цинь цокнул языком, складывая уцелевшие финики обратно в корзину. Истории странствующих сказителей казались ему пустой тратой времени. Что ему до глупой болтовни, когда за это время можно было бы положить в карман пару лишних монет? Он уже мысленно потирал руки, предвкушая выгоду, но, подняв взгляд, увидел, что рынок опустел.

Цай Цинь выпучил свои раскосые глаза. Куда все, спрашивается, подевались?Неужто весть о сказителе и впрямь взбудоражила умы настолько, что весь народ устремился в чайную господина Лю? Какая уж тут торговля, коли торговать не с кем!

«Сегодня пополнятся лишь карманы господина Лю», — мысленно сокрушался Цай Цинь.

Заметив покидающую рынок госпожу Се, что продавала неподалёку самые вкусные в городе баоцзы(1), Цай Цинь обратился к ней:

— Госпожа Се, и вы туда же?

— Тут такое дело, господин Цай... Уж больно мне хочется послушать истории сказителя, — сдерживая улыбку, призналась она. — Кто знает, явится ли он снова в Лунчжэ?

Женщина бросила на торговца извиняющийся взгляд, словно и впрямь в чём-то провинилась перед ним, и засеменила ногами, направляюсь к примостившейся дальше по улице чайной господина Лю.

Цай Цинь удивлённо таращился ей в след, затем махнул рукой, злобно при этом проворчав:

— Да пропадите вы пропадом, сказочники!

Но взгляд его уже потянулся к узкой улочке, а ноги сами понесли его к чайной, туда, где совсем недавно скрылась госпожа Се.

У самых дверей Цай Цинь остановился, окинув взглядом помещение. Казалось, весь город от мала до велика перебрался в лавку господина Лю. Она была полна, как никогда. В воздухе витал освежающий аромат чая — особенно приятный в такую удушливую жару, — а возбуждённый шёпот доносился со всех уголков зала. Деревянные стулья и скамьи скрипели под тяжестью собравшихся: ремесленники в простой одежде, пара более состоятельных торговцев, занявших места на балкончике второго этажа, старухи с внимательными глазами, и даже сурового вида городской стражник в тёмных одеждах, стараясь не привлекать внимания, пристроился у дальней стены.

Цай Цинь с трудом протиснулся к свободному месту у входа, ворча про себя о дурацкой затее.

Однако его ворчание вскоре потонуло в словах человека, что стоял в центре зала на небольшом помосте.

— Добрые люди! — произнёс он звучным и твёрдым голосом.

Сказитель — а Цай Цинь не сомневался, что это именно он, — был невысок и крепок, плечи его покрывал простой ханьфу персикового цвета. Серебристые, будто припорошенные инеем, волосы были тщательно стянуты в безупречный пучок и скреплены простой деревянной шпилькой. Ничем не примечательное лицо исполосовала тоненькая сетка морщинок, глаза же, напротив, показались Цай Циню особенными. Бледно-голубые, точно небо, выцветшее за долгое, утомительное лето, а сам взгляд был пронзительным и острым, как у выслеживающего добычу ястреба. Этот взгляд медленно скользнул по толпе, и всякий шум моментально смолк. Даже неугомонные мальчишки, притаившиеся у дверного проёма, замерли, перестав дышать на мгновение. В их проказливых глазах теперь горел лишь трепетный огонёк нетерпения. Они хотели услышать историю, что вот-вот сорвётся с его уст.

Глава 2

Душное пространство кузницы «Горн огненного дракона» рассекал резкий и тревожный звон металла. Воздух в ответ вздрагивал и вибрировал, наполняясь гулом, походившим на болезненный стон. Но вовсе не удары молота по добела раскалённой заготовке являлись причиной этому звону. Всему виной были демоны клана Безразличия. Именно они переворачивали и швыряли инструменты, с грохотом опрокидывая полки с заготовками, пока владелец кузни — по меркам демонов всего лишь жалкий смертный, — сидел на каменном полу, около наковальни, и беспомощно наблюдал, как незваные гости вероломно крушат его святилище.

Мо Линь, единственный сын и наследник самого Мо Дэшэна — владыки демонического клана, — стоял посреди кузницы. Его накидка, тёмная и плотная, как остывшая за окном ночь, покрывала широкие плечи и ниспадала до самого пола. Крошечная отметина алого цвета, напоминающая застывшую каплю крови, украшала его высокий гладкий лоб. Аспидно-чёрные волосы были убраны наверх, в тугой пучок, а холодный взгляд глаз, таких же чёрных и бездонных, скользнул по груде мечей, лежавшей у его ног. В тусклом свете фонарей, освещавших кузню, металл поблескивал, словно насмехаясь над тщетностью его попыток отыскать нужный клинок.

«Владыка девяти небес», легендарный меч, благословлённый самими богами, выкованный в пылающем жерле горы Цзецзюнь, к подножию которой одним своим боком жалась кузня. Меч, что некогда служил орудием кары и милости в руках Небесного императора Сунь Вэя. Клинок, способный рассечь саму ткань мироздания, и в чьей власти было склонить чашу весов в нужную его обладателю сторону. Артефакт, за которым, так или иначе, до сих пор вёл охоту каждый обитатель трёх миров. Даже отец, сколь бы тщательно он ни скрывал, повсюду разослал своих шпионов в надежде, что те отыщут ускользающий след клинка.

— Тёмный господин, мы не нашли здесь меч, — раздался твёрдый голос Хэ Яо, правого советника Мо Линя. Одежды цвета густой туши в чернильнице делали его похожим на тень — бесшумную и почти неразличимую.

— Ищите тщательнее, — прозвучал приказ Мо Линя, не терпящим возражения тоном. Он не намерен сдаваться так скоро. — Обыщите это место вдоль и поперёк. Переверните каждый камень на этой горе, если потребуется, но найдите его!

Получив приказ, Хэ Яо незамедлительно сложил руки в почтительном жесте и склонил голову. Он не посмел ослушаться. Господин был скор на расправу и не прощал непослушания.

— Будет исполнено, Тёмный господин! — отчеканил он, затем метнул пронзительный взгляд своих карих глаз в демонов, застывших в ожидании, и рявкнул что есть мочи: — Искать! Перекопать всё до последнего камня! Немедленно!

Тёмные фигуры демонов тут же бросились исполнять приказ. Они перемещались по кузне почти неразличимо, смазанными тенями, и лишь область вокруг глаз, не сокрытая чёрными масками, оставалась единственным светлым пятном в их безликом облике.

От досады Мо Линь заскрежетал зубами, едва не раскрошив их. Меч должен быть здесь, он чувствовал это. Энергия артефакта, пусть слабая и едва ощутимая, но она исходила из кузницы. Неужели он, ищущий клинок столь долго, снова стал жертвой иллюзии? Нет, такого не может быть. Наверняка этот ничтожный кузнец, прикрываясь мнимым благородством, столь ценимым смертными, скрывает его именно здесь. И если это так... Пусть не ждёт пощады.

Словно уловив ход мыслей демона, кузнец громко, от всей души рассмеялся, оскалив крупные передние зубы.

Мо Линь удостоил человечишку лишь уничижительным взглядом. Впрочем, жалкий смертный не стоил даже этого взгляда, — настолько он был ничтожен в глазах демона. Однако сейчас эта ничтожная тварь ведала куда больше, чем сам Мо Линь, что не могло не отравить его и без того скверное настроение. Наверняка человек знал, где меч, но упорно молчал, несмотря на все «расспросы» людей Мо Линя. Об этом красноречиво свидетельствовали ссадины и кровоподтёки, покрывающие его закопчённое от продолжительной работы в кузне лицо. Сам он стоял на коленях, заплевав кровью свой светло-серый ханьфу, пошитый из простой грубой ткани.

— Что показалось тебе смешным, смертный? — тихим голосом поинтересовался Мо Линь, делая шаг по направлению к кузнецу. Того звали Фань Бэй, и он был потомком великого Фань Чжэня — того самого, кто во времена, когда миры были молоды, выковал легендарный клинок.

— Твои тщетные потуги найти здесь меч — вот что смешно, — ничуть не смутившись, хрипло ответил Фань Бэй.

На его губах выступила кровавая пена, но на лице, что поразительно, не было и тени страха. Или же он его мастерски скрывал. Мо Линь, будь ему дело до смертных, возможно, даже проникся бы должным уважением к этой непоколебимости. Однако в данном случае слепая убеждённость Фань Бэя играла против него.

— Как видишь, твои многовековые поиски не привили к результатам, хотя твоему упорству стоит позавидовать, — потешался смертный.

Мо Линь слегка сощурил глаза. Как смеет эта ничтожная падаль давать оценку его действиям?! Кем он себя возомнил?

— Но боюсь, это не поможет тебе, демон.

— О, я найду этот меч, — без тени сомнения заявил Мо Линь. В его словах звучала лишь холодная непоколебимость в собственном успехе. — В этом можешь не сомневаться.

— Твои руки коснуться рукояти клинка лишь в твоих демонских снах, — снова усмехнулся Фань Бэй и сплюнул кровавую слюну на каменный пол. — Меча здесь нет. Мой предок и Небесный император спрятали его настолько надёжно, чтобы он никогда не достался такому вероломному негодяю, как ты! Я то знаю, что в вашем мире демонов каждый представитель тёмного клана сбился с ног в его поисках. Все так отчаянно жаждут власти! Но сильнее всех той власти жаждешь именно ты, Мо Линь.

Глава 3

Храм «Безграничное милосердие», представляющий собой красно-терракотовое здание с тёмной, изогнутой по краям многоярусной черепичной крышей, стоял неподалёку от массивных городских ворот. Он был невелик и немноголюден. К его входу вела высокая каменная лестница, у подножия которой с двух сторон застыли в оскале каменные статуи львов. Над самым входом свисали большие красные фонари, покачивающиеся на слабом ветру.

Сюй Сюань, дочь сановника Сюя, юная девушка, чьи лицо и манеры вовсе не были лишены очарования, приподняв подол своего небесно-голубого шёлкового ханьфу, ступила на выщербленные каменные плиты внутреннего двора. Рядом, неотступно, точно тень, следовала её служанка Ань Жуй — девица с невыразительным взглядом, но чьи ловкие руки умели как заплести длинные иссиня-чёрные и необычайно мягкие волосы своей госпожи в изысканную причёску, так и вовремя подать жаровню холодной дождливой ночью, каких в Чжунтяне бывало немало. Круглое, миловидное личико служанки сохраняло невозмутимое спокойствие.

Холодный, прозрачный воздух раннего утра впитывал запах сырой земли и деревьев бамбука, что росли неподалёку.

— Осторожней, госпожа, здесь, должно быть, скользко, — тихо предупредила Ань Жуй, указывая на вереницу намокших после недавнего дождя ступенек перед входом в храм.

Сюй Сюань кивнула. Несмотря на удалённость от центра города, где располагалось поместье семьи Сюй, она всегда выбирала именно этот храм, чем не раз вызывала искреннее удивление простодушной Ань Жуй. И чего это госпожа ездит в такую даль, когда поблизости хватает других храмов?

Поднимаясь по ступеням, Сюй Сюань вспомнила, как будучи совсем маленькой девочкой, чью голову украшали два пучка, перетянутые розовыми лентами, она приезжала сюда с матушкой — женщиной истово верующей. Позже, когда госпожа Сюй уже угасла от затяжной болезни, неподвластной ни одному лекарю Чжунтяня, Сюй Сюань продолжила наведываться в «Безграничное милосердие». В стенах храма на неё непременно снисходила благодать. Здесь ей казалось, будто матушка всё ещё где-то рядом, держит её за руку.

С тяжёлым сердцем сегодня Сюй Сюань подходила к дверям храма. Отец в последнее время чувствовал себя неважно и часто жаловался на бессонницу. Он уверял, что всему виной затянувшаяся зима, которая вот-вот должна отступить, а с ней уйдут и все его недуги. Но Сюй Сюань знала, что всё дело в переутомлении. Будучи министром в Ведомстве обрядов и астрономии, господин Сюй трудился не покладая рук, зачастую забывая об отдыхе, тем самым и подорвал здоровье. После смерти горячо любимой жены, матушки Сюй Сюань, господин Сюй (на тот момент ещё не занимавший столь высокую должность в ведомстве), так больше и не женился, и даже не взял наложницу, а полностью посвятил себя службе, благодаря чему вскоре лёгкими шагами поднялся к синим облакам (1). Отец не щадил себя. Стоило ли удивляться, что у него ухудшилось самочувствие и пропал сон? И затяжная зима, которая, к слову, уже закончилась, тут была совершенно ни при чём. Градус напряжения лишь усиливал грядущий приезд императорского цензора. Отцу, как честному чиновнику, было нечего опасаться проверки, и всё же...

Серые ступеньки почти закончились, и впереди показался дверной проём. Двери храма в часы для посетителей были гостеприимно распахнуты настежь.

Впрочем, если уж быть совсем откровенной, то и сама Сюй Сюань в последнее время плохо спала, но, разумеется, она не посмела бы свалить это ни на зиму, ни на дела ведомства, к которым не имела никакого отношения. Ночами её стали посещать странные, обрывистые сны: горный ветер выл среди острых чёрных пиков. Вторя ему, раздавался зловещий, раскатистый смех, что отдавался протяжным эхом в её голове. А в кромешной тьме мерцал холодный, словно лёд, взгляд, неотступно наблюдающий за ней. Она неизменно просыпалась с пульсирующей в висках болью, и потом ещё долго ворочалась в постели, преследуемая этим взглядом. А дурное предчувствие надвигающейся, неотвратимой беды не покидало её даже днём.

Оказавшись в храме, она опустилась на круглую циновку перед потемневшим от времени алтарём. Ань Жуй, отойдя на почтительное расстояние, замерла у колонны, слившись с полумраком зала. Сюй Сюань закрыла глаза, и губы её беззвучно зашептали слова знакомых с детства молитв, которым её обучила матушка. Она молилась о спокойствии семьи, о здравии отца, о том, чтобы непроглядный туман над их домом рассеялся. Она молилась Будде, прося ниспослать ей земную благодать и покой. Закончив, она поднялась, взяла три тонкие палочки сандаловых благовоний, поднесла к огоньку в медной лампадке и, когда тлеющие кончики вспыхнули рубиновыми точками, воткнула их в урну с серым пеплом. Стройные струйки дыма потянулись вверх, сплетаясь в причудливые узоры перед ликом невозмутимого божества.

На душе стало чуть спокойнее и светлее, словно тёмные тучи рассеялись после длительного ливня, и небо прояснилось. Поклонившись в последний раз, она развернулась, чтобы уйти.

Однако в этот миг прямо перед ней, словно из ниоткуда, возникла фигура в длиннополых одеждах цвета пожухлой листвы. Даосский монах. Кожа на его лице, отливавшая желтизной, напоминала потрескавшуюся кору старой сливы, а сгорбленная спина, казалось, несла груз не одного столетия. Голова даоса была абсолютно лишена волос. Глаза, глубоко запавшие под нависшими кустистыми бровями, смотрели на Сюй Сюань не с благостью, которую ожидаешь узреть в просветлённых глазах монаха, а с пронзительной, изучающей остротой. Что он хотел разглядеть в ней? Что жаждал увидеть? Монах двигался бесшумно и легко, что не вязалось с его иссохшим обликом. Его появление было так внезапно, что ошеломлённая девушка едва сдержала лёгкий возглас удивления.