Одно лишь касание

Мертвая среди живых

Йоши

Раньше я не часто задумывалась о смерти. Каково это — потерять того, кого видишь каждый день? Многие теряют в детстве отца, или мать, или других родственников, друзей, любимых. Сейчас я сполна понимаю тех, кто утратил последний вариант. Даже чересчур хорошо понимаю.

Прошло уже три года с его смерти.

Я переехала учиться в другой город. Он больше, современнее, и зарплаты здесь выше. Переехала я сюда полгода назад. Сначала мама пыталась отговорить меня, но Феликс настоял, чтобы я поехала. Он говорил, что путешествие лишним не будет. Да и жизнь здесь лучше.

Живу в съемной квартире — уютной. Есть кухня, спальня, гостиная и душевая, все в стиле лофт. В общем, мне нравится. Сейчас приходится ездить в университет на автобусе, учусь на секретаря.

Прошло два года, но... я все равно не могу его забыть. Никак не выходит у меня из головы. Я даже по ночам слушаю его голосовые сообщения, пересматриваю наши совместные фото и видео.

Раньше я не понимала смысла этих воспоминаний в цифровом формате. Но теперь понимаю: так ты возвращаешься в те моменты, которые тебе дороги. Как вы смеетесь, радуетесь жизни... обнимаетесь... как все было хорошо.

Я начала записывать свои мысли о нем в тетрадь. Так мне порекомендовал психолог, который помог выбраться из депрессии.

Мама и Феликс теперь живут вместе, как муж и жена. Она взяла его фамилию, но я оставила свою. Не потому, что мне дорога фамилия отца. Вовсе нет. Просто я не хотела лишний раз слышать фамилию того, кого любила всем сердцем.

Иначе я утону. Утону в своих слезах и, возможно, достигну предела.

Но я не из тех, кто прыгнет с пятидесятого этажа, решив, что так можно встретиться с любимым человеком. Во-первых, я в это не верю — что после смерти мы снова встретим тех, кого потеряли. А во-вторых, я не эгоистка, для которой важны только ее чувства. Я понимаю, что есть живые, которым я нужна. Например, мама, сестра, Лимия и Феликс.

После похорон мы с Феликсом сблизились. Я даже начала считать его своей родственной душой.

Во многих книгах и фильмах отчимы — отрицательные персонажи: манипуляторы, тираны, абьюзеры. Но Феликс совсем другой. Он добрый, честный и справедливый. Отличный отец и муж. Я часто замечаю, как он смотрит на маму — нежно, ласково. Не похотливо, не властно, не как собственник. А наоборот — сдержанно, бережно. А мама рядом с ним словно расцветает. Это даже умиляет, и в такие моменты я улыбаюсь.

Вот оно каково — найти того самого человека.

Осталась жалкая неделя до первого сентября. Я всегда ненавидела этот день — и тогда в школе, и сейчас в университете. Хотя здесь он хотя бы проходит без пафосных линеек и торжественных речей. Просто присылают расписание на неделю.

Университет у нас большой. Все в бело-синих тонах — скромно и безвкусно. И, как это часто бывает, чем больше университет, тем дальше друг от друга нужные кабинеты. На первом этаже — аудитории с номерами от 1800 до 1987, на втором — с 2029 до 2200. А где все остальные? Черт его знает. Я даже думала, что строители нумеровали кабинеты наугад, молясь всем святым.

Единственный плюс в этом — по дороге до нужной аудитории можно успеть пробежать стометровку за пять минут. За такое мой физрук поставил бы мне высший балл за год и зааплодировал.

Я записывала очередную запись в дневник, когда вдруг зазвонил телефон. Отложив карандаш, взяла его в руку. На экране высветилось: «Мама». Я нажала на кнопку «Принять вызов».

— Да, мам? — сказала я, прижимая телефон к уху и откидываясь на спинку кресла.

В трубке послышалось мамино дыхание.
— Доченька...
— Привет, мам.
— У меня к тебе просьба.
— Слушаю, — выжидающе произнесла я.
— Мне нужно с тобой увидеться. Могу приехать?
— Если хочешь, я приеду.
— Ох, это даже лучше.
— Хорошо, жди. Скоро буду.
— Жду, милая.

Мама попрощалась. Я сбросила вызов и начала собираться. Обычно я приезжаю в гости по выходным, но, похоже, сейчас особый случай. Беру с собой повербанк, заряжаю наушники, делаю бутерброды и заказываю билет на поезд.

Дорога заняла пять долгих часов. Я выбрала место наверху. С детства любила верхнюю полку в поезде — будто паришь над всеми, как птица в небе. Да и спать там удобнее.

Листаю ленту в соцсетях, параллельно жуя бутерброд с колбасой и твердым сыром. Поезд слегка трясет. Всегда так. Не знаю почему, но это убаюкивает меня, как младенца.

Наконец, долгие пять часов подходят к концу. Выйдя из вагона, я сразу вижу Феликса.

Мы обнимаемся, рассказываем друг другу новости. Затем садимся в машину и едем домой. Потом я обнялась с мамой, а Феликс, перед тем как уйти по работе, тепло обнял нас обеих.

— Прошу прощения, что покидаю вас, но скоро вернусь. Незавершенные дела. Через два часа буду здесь.
— Хорошо, мы будем ждать.

Мы с мамой помахали ему рукой, он ответил тем же, а затем закрыл за собой дверь.

— Ну что, пойдем в гостиную?
— Давай.

Мы прошли в гостиную и, сев на диван, долго обнимались. На столе стоял чайник с чашками. Мама предложила мне чай и начала наливать.

— Ну как ты? Все в порядке? — спросила она.
— Да, все нормально, мама. А у тебя как дела?

Она тихонько вздохнула и покачала головой, намекая, что все далеко не так хорошо, как хотелось бы.
— Все как-то... Устала я.

Я понимающе кивнула.
— Понимаю. Такое бывает.

Мама сделала глоток чая и посмотрела на меня.
— Соскучилась по тебе...
— Я тоже скучаю по тебе.

Она нежно улыбнулась.
— Как тебе городок? Все нравится?
— Да, все. Правда, университет огромный, так что приходится бегать по корпусам в поисках кабинетов.
— Да... В кампусе легко заблудиться, но со временем, уверена, ты сориентируешься.

Она снова отпила чай.
— Как учеба у тебя? Удается все успевать?
— Да, по философии все нормально, тригонометрия тоже.
— Хорошо... А как с личной жизнью? Есть у тебя ухажёры?

Новый профессор? Или призрак прошлого?

Утро первого сентября выдалось тяжелым, и я еле заставила себя встать с кровати. Чуть не опоздала на лекцию к очень противному преподавателю. У нас с ним взаимная неприязнь. Темой занятия была всемирная история.

Я сидела на паре. Кто-то говорил, кто-то сплетничал, кто-то читал, а кто-то играл в телефоне. Я же, уткнувшись в тетрадь, клацала ручкой, никого не замечая. Клац. Клац. Клац. Клац... и так до бесконечности. Наконец до меня донесся чей-то голос.
— Всем доброе утро, уважаемые студенты, я ваш новый преподаватель.
Все замолчали, разглядывая профессора с ног до головы. Я даже головы не подняла, всё пялясь в пустые клеточки. Двадцать восемь в длину и четырнадцать в ширину. Все точно под линеечку. Одна клетка среди тысяч ничем не отличалась от остальных.
— Комадо. Комадо.
Кто-то позвал меня. Наконец подняв голову, я увидела, что все одногруппники повернулись ко мне.
— Да? — протерла я глаза двумя пальцами.
— Можете ответить на третий вопрос?
От голоса я мгновенно взбодрилась. Чуть хрипловатый, низкий, бархатный. Раскрыв глаза, я на миг увидела его… живого, во весь рост. Но видение тут же исчезло. Это был преподаватель — высокий и спортивный. Брюнет в костюме-тройке, но на его лице красовалась маска. Причём не медицинская, а на всё лицо, закрывающая лоб и подбородок. Будто он хочет от всех скрыться.
— С вами всё хорошо? — поинтересовался он.
— Да, нормально. Так что за вопрос? — открыла я тетрадь на нужной странице.
— Третий.
— Ах, да, конечно.
Я начала зачитывать ответ из учебника.
Преподаватель, сидя за столом и положив подбородок на кулак, постукивал пальцами свободной руки. Когда я закончила, он кивнул и начал лекцию.

Достав ручку, я принялась записывать. Со мной рядом сидела та, кого я называла Болтушкой-под-ухом. По прозвищу понятно, что эта девочка постоянно трещала с подружками, не давая мне сосредоточиться.
Так было и сейчас. Закатив глаза, я несильно пнула её ногой. Она замолчала и повернулась ко мне.
— Чего боишься? — ехидно спросила она.
В ответ я лишь выгнула бровь.
— Боишься, что он станет моим? — пояснила она, закатив глаза.
— Ты о ком?
— О новом профессоре. Что, тоже втюрилась?
Вздохнув, я наклонилась к ней.
— Слушай, мне вообще по барабану, с кем он. Можешь наконец закрыть рот и дать мне сосредоточиться? Тебе бы тоже не помешало.
Я отвернулась. Её ухмылка мгновенно пропала, и я почувствовала на себе холодный взгляд, но не обратила внимания.

Наконец пара закончилась, и все вышли в коридор, направляясь на обед. А я осталась, сев на лавку в холле. Как же хочется домой...

Холл постепенно опустел. Эхо шагов стихло, остался только мерцающий свет люминесцентных ламп и далёкий гул университетской жизни. Я обхватила колени, уткнувшись лбом в прохладную ткань юбки. Мысли путались: ненавистный будильник, злобный взгляд старого препода, бесконечные клеточки тетради... и этот новый.
Почему он носит маску на всё лицо? Хотя, может, у него шрамы... Его голос, этот бархатный хрип, будто проскрёб что-то заржавленное внутри меня. И эта маска. Не медицинская, а театральная, из чёрного бархата, скрывающая всё, кроме глаз. Глаз, которые, кажется, видели не ответ на третий вопрос, а что-то ещё.
«Боишься, что он станет моим?» — ехидный голос Болтушки снова прозвучал в голове. Я фыркнула про себя. Не в этом дело. Дело в том, что за этой маской было что-то… знакомое. То мимолётное видение, которое проскочило и растворилось, как сон. Может, просто усталость?
Вдруг дверь аудитории тихо скрипнула. Я невольно подняла голову. На пороге стоял он — профессор в маске. Он смотрел прямо на меня, держа в руках пару книг.
— Вы не на обед? — его голос, даже приглушённый холлом, звучал отчётливо и чуть мягче, чем на лекции.
— Я… не голодна.
Он сделал несколько шагов в мою сторону, и солнечный луч из высокого окна упал на маску, подсветив тонкую серебряную нить вышивки у виска — извилистый, как лабиринт, узор.
— Ваш ответ был точен, но слишком книжным, — сказал он неожиданно. — Как будто вы цитировали текст, но не проживали историю. В следующий раз попробуйте представить, что чувствовали люди той эпохи. Не даты, а эмоции.
Он собирался уйти, но обернулся.
— И, Комадо… постарайтесь высыпаться. Пустые клетки тетради — плохие собеседники.
Он ушёл, оставив меня в полном смятении. Почему его забота, сказанная чужим голосом сквозь маску, задела меня больше, чем все сегодняшние раздражения? Я медленно разжала пальцы и увидела, что на ладони остались красные следы от ногтей. Что-то начиналось. И это что-то было куда страшнее и интереснее, чем сплетни Болтушки.

На следующей паре я старалась выкинуть преподавателя из головы. Возможно, сердце колотится оттого, что… скучаю по нему? (по кому? Нужно уточнить, иначе непонятно) Теперь я вижу его черты в другом человеке? Хотя внешность скопировать можно, характер — вряд ли. На философии в основном отвечали с передних парт, я же сидела на четвёртой и крутила от скуки карандаш на пальце.
Когда прозвенел звонок, я поспешила в раздевалку. Одевшись, вышла из университета и направилась к остановке.
Феликс переводил мне 10 000 каждый месяц, за что я, конечно, была ему благодарна. Мне бы хватило на такси, но у меня фобия таксистов. Причём с детства я боялась их больше, чем стоматологов. Остро ощущала неприятное чувство беспомощности и одиночества, оставаясь наедине с незнакомцем.
Увидев знакомую вывеску, я зашла в кофейню. В университетском буфете кофе на вкус — как вода со ржавчиной. Заказав капучино, я стала ждать. Бариста работал быстро. Выйдя на улицу, я пошла к остановке, попивая крепкий напиток, как вдруг услышала сзади ругательства:
— Твою мать!
От любопытства я обернулась и увидела, как парень с платиновыми волосами сидит в луже у остановки, а у него из затылка течёт струйка крови. Похоже, он поскользнулся и стукнулся. Не в силах пройти мимо, я подошла и протянула руку.
— Вставай.
Парень удивлённо на меня посмотрел, но руку принял. Помогая ему сесть на лавку, я достала из сумки салфетки и пластырь.
— Прижми к ране.
— Спасибо, — поблагодарил блондин.
— И с чего ты решила помочь? — спросил он, повернувшись.
— Честно? Жалко стало, — призналась я.
Он хмыкнул.
— Жалко? Обычно люди проходят мимо. Максимум — снимут на телефон.
— Я не такая, — пожала я плечами. — И вообще, ты мог себе что-нибудь серьёзное сделать.
— Да уж, чувствую, — поморщился он, убирая салфетку. — Прекрасный день. Ещё и с разбегу головой об асфальт.
— Ну… теперь хотя бы не один, — попыталась я пошутить. К моему удивлению, он улыбнулся.
— Правда, спасибо. Я Сирой, если что.
— Йоши.
— Слушай, Йоши, — он взглянул на меня поверх салфетки, — а мы случаем не встречались? Где-то я тебя видел. А, вспомнил! На прошлом дне рождения Феликса.
Сердце болезненно сжалось при мысли не о Феликсе, а о любимом человеке. (нужно уточнить, о ком речь) Заметив моё выражение лица, Сирой произнёс:
— Ох, прости, не хотел задевать.
— Ничего, — оборвала я его. — Всё нормально, — улыбнулась я через силу.
Как оказалось, Сирой ездил на том же автобусе, что и я. Мы сели вместе и разговорились. Я тоже постепенно его вспомнила, хоть это и было неприятно.
— Так вы с Сакуто были друзьями?
— Ну… — он скривил губы. — Не то чтобы друзьями… скорее, я был его помощником.
Я нахмурилась. Каким ещё помощником?
— В какой сфере?
Поняв, что сказал лишнего, он ответил уклончиво:
— Я… помогал ему устраиваться на работу.
Я сузила глаза. Что-то он недоговаривал, но давить не стала.
Сирой с виду казался агрессивным, но если к нему по-доброму, он отвечал тем же и становился разговорчивее. Он работал офис-менеджером и подрабатывал бариста.
Попрощавшись у моего дома, я вошла в квартиру. Переодевшись, стала готовить ужин — салат с курицей и сыром. Поев, я залезла в телефон, чтобы найти ближайшие к университету танцевальные студии. Найдя подходящую, договорилась о встрече в субботу. Там выдают тренировочную форму. Обучали многому: балету, танго, вальсу, квикстепу*, сальсе, румбе*, джайву* и даже фламенко*.
Меня интересовали вальс и, пожалуй, танго. Погружаться глубоко в искусство танца я не хотела. Для меня это был просто выплеск эмоций. Да и вообще — это полезно.
Сделав уроки, я, уставшая, сразу легла и быстро заснула в ожидании завтрашнего дня.

Шаг вальса, грусть памяти

Йоши

Прошла неделя, и профессора вместе с бесконечными парами буквально высосали из меня все соки. Я чувствовала себя выжатой, как лимон. В субботу я ленивой, чуть волочащей ноги походкой направилась к танцевальной студии, надеясь, что хоть там смогу отвлечься.

Пройдя внутрь, я остановилась у приоткрытой двери одного из залов. За ней танцевали ребята примерно моего возраста: кто-то слишком серьёзный, кто-то, наоборот, смеялся, сбиваясь с ритма. Тренер жестикулировала руками, показывая движения, и от её уверенных жестов в воздухе возникала какая-то ритмичная, почти осязаемая энергия.

Танцевальная студия представляла собой просторный светлый зал с ровным, слегка пружинящим полом — идеальным для плавных, уверенных шагов. Паркет мягко отражал свет, не скользил и не цеплялся за обувь. Одна длинная стена была полностью закрыта зеркалами от пола до самого потолка — в них отражалась вся группа, как в огромном кадре фильма. В нескольких местах у зеркальной стены виднелись балетные станки, на которых несколько учеников растягивались, пытаясь попасть в ритм разминки.

Яркие потолочные лампы освещали зал мягким светом, а нейтральные бежевые стены создавали спокойную, почти домашнюю атмосферу. В одном углу стояла музыкальная аппаратура: колонки, проводка, небольшой пульт и ноутбук, с которого лилась музыка. Чуть дальше — высокая стойка, где лежал чей-то телефон с плейлистом.

У стены стояли несколько стульев и длинная деревянная лавка, почти пустая: танцоры редко сидят, они либо двигаются, либо ждут, чтобы снова двигаться. Мебели было минимум — зал оставался воздушным, свободным, дышащим.

На дальней стене находилась дверь в раздевалку. Из приоткрытого окна тянуло прохладным, свежим воздухом — вентиляция работала идеально. В помещении царили порядок, спокойствие и та особенная сосредоточенность, которая бывает только там, где люди пришли не просто провести время, а чему-то научиться.

— Ручки перед собой. Шаг назад, вправо — раз, два, три… Шаг вперёд, влево — раз, два, три, — произнесла тренер.

— Простите, — тихо сказала я, пытаясь привлечь её внимание.

Она обернулась. Передо мной стояла стройная девушка с длинными ногами, резкими скулами и тёмно-каштановыми волосами, собранными в плотный хвост. На ней был облегающий костюм, почти как у дайверов, подчёркивающий каждое движение.

— Ох, здравствуй! Оливия, замени меня на пару минут! — крикнула она другой девушке.

У стены стояла высокая блондинка с холодным взглядом. Она коротко кивнула и сразу же продолжила тренировку, только её голос звучал строже, резче, будто каждое слово было командой.

Тренер подошла ко мне ближе:
— Здравствуй. Я Далия, буду твоим тренером по танцам.
— Очень приятно. Йоши, — ответила я, пожав ей руку.

Её ладонь была тёплой, крепкой, уверенной — как у человека, который точно знает, что делает. Далия провела меня по другим залам; они отличались размерами, освещением и набором принадлежностей, но каждый дышал этой же тихой танцевальной жизнью.

— Итак, какими танцами ты хочешь заниматься? — спросила Далия, обернувшись с неизменной, немного лучистой улыбкой.
— Наверное… начну с вальса.
— Отличный выбор для новичков. Вальс проходит у нас в третьем зале — по вторникам, четвергам и воскресеньям. В будни — в шесть, в выходные — в двенадцать.
— А сколько стоит неделя уроков?
— Четыре тысячи пятьсот.

Я улыбнулась — скорее себе, чем ей — и кивнула.
— Увидимся завтра.

Мы попрощались, и я поехала домой. Уже там рассказала родителям, что записалась на курсы танцев. Они обрадовались и поддержали меня, как всегда.

Я сидела на кухне и пила кофе, когда в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя Лимия.
— Привет! — её голос звучал энергично, будто она только что выбежала на улицу. — Ну что, ты уже в студии?
— Ага, дома уже как час, — хмыкнула я, сделав глоток кофе. — Ты как?
— Да… нормально. Или почти, — Лимия вздохнула так, что даже через телефон было слышно, насколько тяжёлым выдался у неё день. — Слушай, я хотела поговорить… про Мико.
— Что-то случилось?
— Нет-нет, просто… — она помолчала. — Он опять почти не спал. Говорит, что пытается держаться, но смерть друга до сих пор висит на нём тяжёлым грузом. Особенно потому что это был Йоши… ну, ты знаешь. Они ведь были не просто друзьями.

Я сглотнула и ответила спокойным тоном:
— Понимаю. Он и раньше переживал тяжело, но сейчас… наверное, ему просто нужно время.
— Мико говорит, что старается не показывать, но я же вижу. Иногда он просто сидит молча, смотрит в одну точку. Вчера сказал, что начал вспоминать каждую мелочь, даже самые глупые шуточки Йоши. И чем больше вспоминает, тем сильнее давит.
— Он хоть разговаривает об этом с тобой? — спросила я, проводя пальцем по холодному стеклу стакана.
— Пытается. Но чаще говорит: «Не хочу грузить». Хотя я же не против! — Лимия чуть нервно усмехнулась. — Знаешь, мне кажется, он чувствует вину, хотя вины там никакой нет.
— Такое часто бывает. Иногда люди винят себя за то, что не успели что-то сказать или сделать… хотя невозможно было предугадать.
— Вот, вот! Ты меня понимаешь. — В её голосе прозвучало облегчение. — Я просто хочу, чтобы он знал: мне можно всё сказать, хоть среди ночи.
— Он это знает, Лимия. Просто дай ему быть рядом, когда он сам захочет.

На секунду в трубке стало тихо. Потом она снова заговорила:
— А у тебя как дела? Ты же на тренировку пошла?
— Завтра пойду.
— Хорошо, — улыбнулась она. — Потом расскажешь, как прошло.
— Обязательно.

Мы попрощались, и телефонный экран погас. Я на секунду задержала взгляд на зеркале.

Я сжала кулаки, пытаясь сдержать слёзы. Для всех я была спокойной и безэмоциональной, но это была лишь маска. На самом же деле внутри меня всё разрывалось. Не будь у меня этой выдержки, я бы орала истошными воплями со слезами. Время не лечит, ты просто забываешь про раны. Но рано или поздно они дают о себе знать. Я подошла к шкафчику, открыла его и достала успокоительное. Выпив две таблетки, запила их водой. Успокоившись, я решила пойти в свою комнату и включить телевизор.

Хрупкие девочки, тяжелый мир

Йоши

Сегодняшняя тренировка прошла мягко сказать так себе. И началось всё с растяжки. Я не умеючи делать ни шпагата ни колесо часто падала зарабатывая новые синяки и даже когда у меня кое как получилось сделать колесо я врезалась затылком о балетный станок. Также не привыкнув к тому что пол скользкий а мне выдали чешки со скользящей подошвой так я бог знает сколько раз за занятие упала. Часть учеников помогали мне вставать а другие тихо хихикали. Один парень же который был младше меня на два года шептался со своими дружками обзывая меня. Я же посмотрев на него бросила ему пару ласковых

Короче я неумеха

Оливия сказала то что я новичок и мне нужна практика но её слова меня не сильно поддержали

В понедельник опоздав на первую пару наш преподаватель по философии первое что заметил так это мои синяки

— Господи что с вами?

— Тебя что бьют? - вклинилась моя однокурсница

— Танцевала. - хмуро ответила я и села на свое место.

простыми словами можно описать как эмоциональный рассказ без слов через движения тела, рук и ног под ритм гитары, пение и хлопки.

Лекция тянулась бесконечно. Преподаватель ходил по аудитории, как всегда размахивал руками, говорил о древнегреческих философах и о том, что человек познаёт себя только через внутренний конфликт. Я слушала вполуха — у меня и так было достаточно «внутренних конфликтов», особенно после субботней тренировки.

Синяки ныли под одеждой. На локте красовался огромный фиолетовый след от падения, на бедре — такой, будто меня укусил гигантский осьминог. Даже шея болела после удара о станок. Я осторожно провела рукой по затылку и поморщилась.

— Йоши, — прошептала соседка по парте, Нини. — Тебе нужно что-нибудь от ушибов купить.

— Я иду по пути боли, — мрачно вздохнула я. — Это, кажется, неизбежно.

Она тихо хихикнула, прикрывая рот тетрадкой.

Когда лекция наконец закончилась, я выбралась из аудитории, как человек, переживший трёхчасовую пытку. Мой желудок уже громко протестовал, намекая, что пора бы поесть. Я отправилась в столовую, надеясь, что сегодня хотя бы там меня не ждёт очередной цирк.

Поход в столовую

В университете столовая всегда разделялась на два лагеря: те, кто приходит сюда ради еды, и те, кто приходит ради общения. Я шла ради еды. Желательно горячей. Желательно бесплатной. Но бесплатным здесь был только кипяток, а остальное — по цене небольшого государства.

— Следующий! — резко рявкнула тётя-кассир, когда подошла моя очередь.

— Эм… куриный суп, пожалуйста, — пробормотала я.

Суп выглядел так, будто курица умерла от тоски прямо в кастрюле, но я не была в том положении, чтобы жаловаться. Взяла ещё булочку и маленький чай — и направилась к свободному столу у окна.

Сидя там, я смотрела на проходящих мимо студентов. Кто-то смеялся, кто-то торопился на пары, кто-то ругался в телефоне. Я чувствовала себя немного выбитой — не из-за синяков, а из-за того, что будто бы отставала от остальных. Всем всё легко, а мне всё трудно. Даже танцы, которые я так хотела попробовать, давались с боем.

Я уткнулась ложкой в суп. Он оказался горячим, но терпимым. На третьей ложке ко мне подсела Лимия.

— Я тебя по запаху курицы нашла, — заявила она.

— Ха-ха, очень смешно, — фыркнула я, убирая волосы за ухо. — Я думала, ты на паре.

— Препод заболел. Ура, свобода, — она подняла кулак к небу. — Ого, да у тебя новая коллекция синяков.

— Не напоминай.

— Станок?

— Угадала.

— Я всегда рядом, чтобы указать на твоё поражение, — сказала она и откусила мою булку.

Мы немного посмеялись, и напряжение спало. Всё-таки Лимия — одна из тех, кто умел вернуть мне чувство нормальности. Она напоминала солнечный луч — иногда слепящий, иногда раздражающий, но всегда тёплый.

— После пар пойдём гулять? — спросила она. — Давно мы вечером не выходили.

— Пойдём, — согласилась я. — Только мне домой надо зайти переодеться.

— Окей. Я тогда напишу.

Она ушла, а я доела холодеющий суп, чувствуя, как наполняюсь тяжёлой сонливостью. День только начался, а я уже хотела в горизонтальное положение.

Пары закончились к пяти. Я вышла из университета, вдохнув холодный вечерний воздух. Небо было затянуто облаками, и начинало смеркаться. Зима в нашем городе наступала всегда резко — без предупреждений, без плавного перехода.

Домой я дошла быстро. Переоделась: тёплые джинсы, толстовка, длинная куртка. Волосы собрала в хвост — меньше замёрзну.

Через десять минут написала Лимия: «Я вышла. Где встретимся?»

Йоширо:«У метро. И захвати конфеты, я хочу сладкого», — ответила я.

Лимия:«Ты хочешь сладкого всегда».

Йоширо«Это моё хобби».

Я улыбнулась. Хобби так хобби.

Мы встретились у метро: Лимия стояла, помахивая мне рукой, как маяк в ночи.

— Ну что, куда? — спросила она.

— Давай к реке? Там сейчас красиво подсвечено.

— Пошли!

Мы шли по почти пустым улицам. Фонари отражались в мокром асфальте, откуда-то тянуло запахом кофе — возможно, из круглосуточной кофейни за углом. Мы болтали о всякой ерунде: о паре, о том, что скоро сессия, о том, что Мико опять пропал на несколько дней — он всё ещё тяжело переживал смерть своего друга, и Лимия волновалась за него.

— Он говорит, что справляется, — вздохнула она. — Но я вижу, что это не так.

— Дай ему время. Горе не проходит за неделю.

— Да… наверное.

Мы подошли к набережной. Ветер был резким, но красивый вид на огни города компенсировал холод. Немного постояв, мы решили пройтись дальше, в сторону мостов.

Чем дальше мы уходили от центра, тем темнее становились улицы. Я заметила, как Лимия плотнее запахивает куртку.

— Может, вернёмся? — предложила я. — Тут как-то… неуютно.

— Да нормально всё, — махнула рукой она. — Мы же вместе.

Но почти сразу мне стало ясно, что мы не одни.

Сзади раздался хриплый смех. Потом — ещё шаги.

Тень за дверью

Йоши

Утро вторника началось тяжело. Будильник звенел три раза, пока я наконец заставила себя открыть глаза. Сны были рваными — обрывки вчерашнего страха, вспышки фар, голоса, шаги позади. Я понимала: то, что случилось на набережной, не пройдёт бесследно.

Я села на кровати, обхватив голову руками. На теле всё ещё чувствовались синяки от танцевальной студии, но теперь к ним добавилась ещё одна тяжесть — психологическая, от которой не избавиться мазью.

Вставать не хотелось, но пары никто не отменял. Я умылась холодной водой, переоделась в что-то мягкое и удобное — сегодня не тот день, когда я хотела выглядеть красиво. Я просто хотела выжить на лекциях.

По дороге в университет мелькали холодные мысли:
Что, если бы не машина?
Что, если в следующий раз не повезёт?

Я пыталась отгонять их, но они возвращались как назойливые мухи.

Первой парой во вторник была история. Новый преподаватель, господин Сакуто, появился на прошлой неделе — и сразу вызвал странные чувства у всех в группе.

Во-первых, он всегда носил маску — медицинскую, чёрную, скрывающую нижнюю половину лица.
Во-вторых, у него был какой-то слишком спокойный взгляд — холодный, наблюдающий, будто он не учил нас, а изучал.
В-третьих, он почти не улыбался. А если улыбался — то настолько едва заметно, что становилось только тревожнее.

Сегодня он вошёл в аудиторию бесшумно, как тень. Студенты ещё болтали, кто-то жевал булку, кто-то писал домашку в последний момент — но когда он появился, в комнате мгновенно наступила тишина.

— Доброе утро, — сказал он ровным голосом, ставя папку на стол. — Сегодня мы поговорим о войнах, которые начинались с маленьких событий. С малозначительных. С тех, что люди обычно игнорируют.

Он поднял глаза — и наш взгляд встретился.
Мой — сонный и уставший.
Его — слишком внимательный.

Я быстро отвела глаза и стала записывать лекцию, хотя в голове почти ничего не откладывалось. Меня размазывало между страхом и раздражением. Но когда он проходил мимо рядов, проверяя записи, я почувствовала на себе его взгляд так ясно, будто он касался меня пальцами.

Он остановился возле моей парты.

— Вы сегодня не в форме, — произнёс он так тихо, что слышала только я.
— У меня… тяжёлый день, — пробормотала я.
— Потрудитесь не позволять эмоциям мешать вашему обучению. Они редко бывают полезными.

Я сжала кулак под столом.

Спасибо за сочувствие, конечно.

Он же спокойно повернулся и продолжил обход.

Полтора часа тянулись вечностью. Когда пара закончилась, я быстро спрятала тетрадь, надеясь выскользнуть из аудитории раньше всех. Мне хотелось воздуха — много, холодного, чистого, без взглядов людей, пытающихся проникнуть под кожу.

Но когда я вышла из корпуса, я услышала шаги позади.
Обернулась.

Преподаватель истории стоял на лестнице под козырьком здания. Он явно закончил раньше — и стоял так, будто ждал кого-то. Или… меня?

Он не двигался.
Не мигая смотрел в мою сторону.
Слишком пристально.

На секунду я подумала, что это просто совпадение. Может, он просто смотрел на улицу. Но нет — его взгляд был выровнен прямо на меня.

Я ускорила шаг.

Тогда он сделал что-то ещё более странное: достал из каромана ключи, медленно прошёл вдоль ступенек, подошёл к припаркованной машине и, не сводя с меня глаз, сел внутрь.

Двигатель загудел.
Фары включились.
Он выехал со стоянки и исчез за углом.

Пока я стояла, пытаясь понять, что это было, холод пронзил меня сильнее, чем вчерашний ветер. В груди появилось неприятное ощущение — будто кто-то проводит пальцем по стеклу.

Что, чёрт возьми, происходит?

Но времени на размышления не было — у меня была следующая пара.

На психологии преподаватель рассказывал о влиянии стресса на поведение. Его презентация была заполнена графиками, диаграммами и примерами, но всё, что я слышала, — собственное сердце, стучавшее слишком громко.

Я сидела, сжимая ручку. Лимия писала рядом усердно, как образцовый студент, и время от времени косилась на меня.

— Ты бледная, — прошептала она.
— Нормально.
— Это не «нормально». Что случилось?
— Потом расскажу.

Её брови сдвинулись, но она кивнула. Иногда лучшие друзья понимают, когда не надо задавать вопросы.

Я пыталась сосредоточиться, но мысли разбегались. Каждый раз, закрывая глаза, я видела машину, фары, силуэт преподавателя в маске, неподвижно стоящего под козырьком.

Он просто странный. Просто наблюдательный. Просто… необычный.

Но почему тогда мне казалось, что этот взгляд — не просто интерес? Почему в нём было что-то слишком личное?

На перемене я вышла на улицу подышать. Воздух был влажным, холодным, пах чем-то зимним. Я прислонилась к перилам, закрыла глаза и попыталась вытолкнуть тревогу наружу.

— Йоши! — раздался знакомый голос.

Это был Арка, одногруппник. У него было даром появляться всегда тогда, когда мне меньше всего хотелось говорить.

— Ого, у тебя вид, как будто ты кого-то закопала, — сказал он, подходя.
— Спасибо за поддержку, — буркнула я.
— Что случилось?
— Всё. Жизнь. Синяки. Люди.
— Понял. Опять танцы?
— Хотелось бы, чтобы только они.

Он пожал плечами, но не стал нажимать. Это было приятно.

Когда прозвенел звонок, я почувствовала странное облегчение. Пусть лучше скучная лекция, чем ещё пятнадцать минут в своей голове.

На английском было спокойнее. Преподавательница — милая женщина средних лет — дала нам задание работать в парах над диалогом. Мне досталась Лимия.

— Ну? — спросила она, когда мы открыли учебник. — Теперь рассказывай.

Я вздохнула.

— Сегодня… странно. Преподаватель по истории… он… смотрел. На меня. Слишком… долго.
— В смысле?
— В смысле: он стоял у выхода и просто смотрел не мигая, пока я не ушла. А потом сел в машину и уехал.
— Это крипово.
— Да.
— Думаешь… он преследует?
— Не знаю, — честно призналась я. — Может, я просто напугана после вчерашнего. Может, мне мерещится.

Не та мишень

Йоши

Утро среды встретило меня серым, налитым свинцом светом, едва пробивавшимся сквозь высокие аудиторные окна. Пары по археологии я всегда ждала с тихим трепетом, но сегодня даже сухие, пыльные истории древних цивилизаций не смогли пробиться сквозь пелену моей усталости. Лекция была монотонной, голос профессора Мервина бубнил что-то о стратиграфии, сливаясь с мерным стуком дождя по стеклу. Я механически водила ручкой по конспекту, выводя аккуратные, но лишённые смысла строки. Мысли уплывали прочь, к вчерашней ночной зубрёжке по ботанике и к тяжёлому осеннему небу, давившему на крыши университетского кампуса.

После второй пары, посвящённой жизненным циклам мхов, голова гудела от перегруза. Мне отчаянно хотелось в тишину и тепло библиотеки, но сначала нужно было заглянуть к шкафчику. Мой шкафчик, №217, занимал злосчастное среднее положение в ряду — не высоко, не низко. Чтобы добраться до его недр, приходилось принимать нелепую, неудобную позу, полуприсев и выгнув спину, что неизменно вызывало насмешливые взгляды проходящих мимо счастливых обладателей верхних и нижних ячеек.

Сегодня эта процедура оказалась особенно унизительной. Я, скрючившись, перебирала груду учебников, папок и забытых ручек в тщетных поисках заветной синей тетради по истории искусств. Её там не было. Чувство досады, мелкое, но от этого не менее едкое, начало подступать к горлу. Как можно было её потерять? Я была уверена, что положила её сюда утром. Погружённая в свои мысли и этот беспорядок, я совершенно отключила периферийное внимание и не услышала приближающихся шагов по гулкому кафельному полу коридора.

— Эй.

Голос прозвучал прямо у меня над головой, низкий, с ленивой, почти нарочитой небрежностью. Я вздрогнула, от неожиданности стукнувшись макушкой о верхнюю полку шкафчика. Подавив вскрик и потирая ушибленное место, я выпрямилась и обернулась.

Передо мной стоял парень. Высокий, спортивного сложения, он казался инородным телом в этой полупустой, освещённой люминесцентными лампами галерее. На нём была не просто брендовая, а откровенно дорогая одежда: мягкий свитер из кашемира, идеально сидящие тёмные джинсы. Но больше всего запомнились волосы — короткие, густые, каштановые кудри, будто небрежно растрёпанные ветром, и глаза. Слишком самоуверенные, оценивающие. В его вытянутой руке безмятежно покоилась моя синяя тетрадь.

— Это твоя? — спросил он, и в уголке его губ заплясала едва уловимая усмешка. Он явно видел весь мой неловкий манёвр.

— Да, спасибо, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и сухо, и забрала тетрадь, сунув её в сумку. Инцидент, казалось, был исчерпан. Но он не уходил.

— Знаешь, я о тебе наслышан, — заговорил он, заставив меня на мгновение замереть. Его тон был непринуждённым, будто он делал комплимент. Я медленно вскинула бровь, не удостаивая его словом. — Ты известна как «стервозная отличница». Буквально ходячая энциклопедия с колючками.

Внутри что-то ёкнуло — досада, смешанная с раздражением. Откуда? Кто? Я сложила руки на груди, принимая оборонительную позу.

— Ох, вот как? — прозвучало холоднее, чем я планировала. — И кто же удостоил меня таким лестным титулом?

— Да многие, — он развёл руками, делая театральный жест, будто охватывая всю университетскую публику. — Кто хоть раз пытался списать у тебя или просил конспекты. Говорят, отшиваешь на раз-два. Непоколебимая.

— Ясно, — отрезала я, поворачиваясь к нему спиной. Этот разговор не стоил моего времени. — Приятного дня.

Я сделала несколько шагов по коридору, намереваясь раствориться в ближайшем повороте.

— Стой, погоди! — Его голос настиг меня, и через секунду он уже был рядом, подстроив шаг под мой. Он двигался легко, как большой кот.

— Что ещё? — в голосе прозвучало уже откровенное нетерпение.

Он улыбнулся. Улыбка была широкой, ослепительной и абсолютно фальшивой. В его глазах читался чистый, ничем не прикрытый расчёт.

— Может, продолжим беседу в более… подходящей обстановке? Скажем, в «Трёх розах»? Сегодня вечером.

Я остановилась как вкопанная. «Три розы». Даже я, не интересующаяся светской жизнью, знала это название. Это был не просто дорогой ресторан. Это была институция, легенда, место, куда студенты могли попасть разве что на работу официантами. Говорили, интерьеры там меняли под каждый сезон, привозя антиквариат из Европы, а в меню были блюда, названия которых я даже выговорить не могла.

— «Три розы»? — моё удивление было настолько искренним, что прозвучало почти грубо. — А у тебя денег хватит, дорогой? Держу пари, там за воду из-под крана просят сумму, равную моей стипендии за полгода.

Его уверенность не пошатнулась ни на йоту. Он лишь усмехнулся, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде азарта.

— Хватит, не переживай. Мои возможности… несколько шире стандартных студенческих.

— Обычно в такие места не приглашают друзей, — парировала я, делая акцент на последнем слове. — Это слишком пафосно.

— А с чего ты взяла, что я хочу пригласить тебя как друга? — Он наклонился чуть ближе, и его взгляд стал пристальным, изучающим. Правая бровь поползла вверх.

В воздухе повисла тягучая пауза. До меня наконец дошло.

— То есть… это свидание? — спросила я, сама не веря в абсурдность происходящего.

— Свидание, — твёрдо кивнул он, будто ставил печать на документе.

В голове пронеслись обрывки мыслей: его репутация (о которой я что-то смутно слышала), этот показной шик, ощущение, будто я — интересная диковинка, которую он решил заполучить в свою коллекцию. Нет. Только не это.

— Слушай… — я вздохнула, собираясь с мыслями. — Я ценю твоё… внезапное внимание. Но я не буду давать тебе ложных надежд. Мне сейчас абсолютно не нужны ни романы, ни свидания, ни что-либо подобное. Я сосредоточена на учёбе. Так что я отказываюсь. Вежливо, но категорично.

На его лице впервые появилось неподдельное выражение — лёгкое, моментальное удивление, будто он услышал нечто из ряда вон выходящее. Но оно тут же растворилось, сменившись прежней нагловатой ухмылкой, которая теперь казалась лишь защитной маской.

На красный и отказной

Йоширо

Ким так и не оставлял попыток. Это стало фоновым шумом моей жизни — навязчивым, раздражающим гулом, от которого не спрятаться. Он подкарауливал меня у аудиторий, «случайно» оказывался рядом в столовой и, самое невыносимое, затевал свои приглашения прямо на глазах у преподавателей. Будто ему нравилась эта маленькая сцена, этот спектакль на публику, где я играла роль холодной и неблагодарной дуры, а он — бедного, непонятого влюблённого.

Но сегодня он перешёл все границы. Практически вплотную подойдя ко мне в коридоре после лекции по истории, он громко, с театральной грустью в голосе произнёс:

— Йоширо, ну пожалуйста. Хоть на чашечку кофе. Один раз. Я знаю отличное место с видом на закат.

Мы стояли как раз у открытой двери преподавательской. Из неё выходили пара ассистентов, а следом, неспешной, скользящей походкой, появился профессор Сакуто. Он остановился, поправляя папку с бумагами, и его взгляд — тот самый, холодный и всевидящий — скользнул по нам. Мне хотелось провалиться сквозь пол.

— Ким, я уже всё сказала. Нет. И точка, — прошипела я, стараясь говорить как можно тише.

— Но почему? — Он сделал шаг ближе, и я инстинктивно отпрянула к стене. — Я же просто хочу узнать тебя лучше.

В этот момент Сакуто проходил мимо. Он не остановился, не обернулся. Он просто прошёл, как тень. Но я услышала его голос, когда он, уже метрах в трёх от нас, ответил на чей-то вопрос отрывавшегося от нас ассистента. И в этом голосе, всегда таком ровном и безэмоциональном, я уловила её — эту предательскую, лёгкую ноту. Не радости, нет. Скорее, глумливого, хищного интереса. Будто он наблюдал за экспериментом, и его результаты его позабавили. Мои щёки пылали от смеси стыда и злости.

— Потому что ты не слышишь слова «нет»! — вырвалось у меня наконец, и я, резко развернувшись, почти побежала прочь, оставив Кима в растерянном молчании.

Спасителем, как это часто бывало, оказалась Лимия. Она ждала меня у выхода, и, увидев моё лицо, всё поняла без слов.

— Опять? — спросила она, беря меня под руку и уводя от парадного входа, где могли маячить нежелательные знакомые.

— Опять, — простонала я, позволяя ей вести себя. — И Сакуто… он видел. И, кажется, ему это понравилось.

— Криповый тип, — отрезала Лимия, и в её голосе прозвучала неподдельная неприязнь. Она не любила Сакуто с первой лекции. Говорила, что от него веет чем-то мёртвым, законсервированным. — Не думай о них. Идём, твой автобус через двадцать минут. Рассказывай, что там с твоими синяками? Ещё болят?

Мы вышли на улицу. Вечерний воздух, холодный и влажный, был благословением. Он обжигал лёгкие, смывая остатки унизительного разговора. Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоить трясущиеся руки. Чтобы отвлечься, я полезла в рюкзак за телефоном. Нужно было позвонить сестре, мы договаривались на день назад. Миния вечно пропадала, и поймать её было сложно.

Она ответила почти сразу, и первые секунды в трубке стоял ад. Грохот клаксона, визг тормозов (или это были шины?) и её собственный голос, сорванный на крик, перекрывающий мужской бас.

— Да пошёл ты нахрен, утырок! В зеркала смотреть не научили?!
— Сама дура бестолковая! Че, права что ли купила?! — рявкнул в ответ невидимый оппонент.
— А у тебя две левые руки, раз не можешь нормально перестроиться! — парировала Миния, и затем, будто щёлкнув выключателем, её голос стал на удивление сладким и безмятежным: — Да, привет, солнышко! Как дела?

У меня отвисла челюсть. Лимия, прислушивавшаяся к разговору, подняла брови почти до линии волос.

— Это… это ты с кем так ругаешься? — выдавила я наконец, прижимая телефон к уху так сильно, что он начал неметь.
— Да один козёл, — флегматично ответила сестра. — Подрезал на перекрёстке на Ленина. Ну, думает, раз девушка за рулём, да ещё, видимо, новенькая, так можно хамать. Я ему быстро объяснила, что можно, а что нет.

В её голосе звучала непоколебимая уверенность в своей правоте. У Минии это было врождённое качество — даже если она ехала по встречной полосе, она бы нашла способ обвинить в этом дорожные службы.

— Ты что, на машине? — удивилась я, как будто это было самым шокирующим во всей истории. В моём сознании Миния всё ещё была той, кто вечно опаздывает на автобус.
— Ага, — самоуверенно, с придыханием произнесла она. — Недавно приобрела малышку. Ну, ты понимаешь, не совсем малышку, но для меня — просто прелесть.
— Круто! — воскликнула я, и часть моего напряжения начала таять, сменяясь любопытством. — Когда на права-то сдала? Ты же молчала как партизан!
— Да недавно, недели две назад. Ходила на курсы, как все нормальные люди. А машинку — вообще неделю назад забрала из салона. Ну, почти из салона. С небольшим пробегом.
— А чего так долго? Искала что-то конкретное?
— Долго искала ту самую, — голос сестры зазвенел неподдельной гордостью и нежностью, с какой говорят о живом существе. — Чтобы и глаз радовал, и сердце билось, когда нажимаешь на газ. И нашла. Серебристая, блестит, как рыбка.

Я не могла не улыбнуться. Её энтузиазм был заразительным.
— Ну, поздравляю от всей души! Когда покажешь чудеса техники?
— Да завтра же! — оживилась она. — Заеду к вам в универ, подберу тебя и твою подружку… как её… Лилию?
— Лимию, — поправила я, смеясь.
— Ну да, её. Прокачу с ветерком. Кстати, передай ей привет.

Я отняла телефон от уха.
— Миния передаёт тебе привет и предлагает завтра покататься на её новом авто, — сказала я Лимии.
Та улыбнулась во весь рот и крикнула в сторону динамика: «Поздравляю с колёсами, гонщица! Только не разбей нас завтра!»

Миния что-то весёлое прокричала в ответ, мы ещё несколько минут поболтали о пустяках — о родителях, о её новой работе, о моих танцах. Разговор с сестрой, как всегда, действовал на меня успокаивающе. Она была якорем в моём иногда слишком бурном море. Повесив трубку, я почувствовала себя почти что человеком.

Через мгновение телефон завибрировал в руке — пришло сообщение. Я ожидала что-то от Лимии или, может, напоминание о тренировке. Но на экране горело имя: Сирой.

Репетиторство или ловушка прошлого?

Йоширо

Как сестра и обешала, она показала мне свою машину. Мы с Ли ждали ее у выхода из нашего общежития, когда из-за поворота плавно выплыл ярко-красный Audi A3 allstreet. Он сверкал под осенним солнцем, словно отполированный драгоценный камень. Миния остановилась рядом, опустила пассажирское стекло, и ее сияющее лицо было красноречивее любых слов. Она только что забрала его из салона и, кажется, ждала этого момента показа всю неделю.

— Ну, Йоширо? Ли? Залезайте, прокатимся! — ее голос звенел от счастья.

Мы втиснулись на заднее сиденье, и я сразу же ощутила новый, ни на что не похожий запах — смесь качественной кожи, чистого пластика и едва уловимого аромата, который, как позже объяснила Миния, назывался «система очистки воздуха с ароматизацией». Передо мной расстилалась панель приборов, где цифровые циферблаты сияли кристальной четкостью, а огромный медиаэкрана почти сливался со стойками. Черная кожаная обивка сидений была приятно прохладной и идеально прошита контрастной серебристой нитью, а глянцевые карбоновые и матовые серебристые вставки на панели и дверях создавали ощущение высокотехнологичного кокона.

— Бомба, а не машина! — выдохнула я, не в силах скрыть восторг, проводя ладонью по прохладной поверхности двери. — Миния, она просто космическая!

Сестра самодовольно улыбалась, глядя на нас в зеркало заднего вида, ее пальцы легко лежали на штурвале руля с усеченным низом.

— Подождите, пока вы не почувствуете разгон, — сказала она, и машина бесшумно тронулась с места, лишь легкий шепот электродвигателя доносился из-под капота.

Ли тоже не молчала и нахваливала машину, тыкая пальцем в различные кнопки и восхищаясь панорамной крышей.

— Да уж, Миния, ты себя побаловала по полной программе, — заявила она. — И цвет классный — не просто красный, а какой-то… вишневый с перламутром. И салон… Я теперь в автобусе ездить не смогу!

Мы проехали по городу, и я смотрела на улицы, проплывающие за тонированными стеклами, как будто наблюдая за другим, более четким и цветным миром. Миния, пользуясь случаем, рассказала нам о проекте, над которым работала последние полгода.

— Представьте, — говорила она, ловко перестраиваясь в потоке, — частный дом на склоне холма. Панорамное остекление от пола до потолка с видом на озеро. Клиент — финансист, который устал от стекла и бетона, захотел «природы и тепла». И мы с командой перелопатили весь концепт. Теперь там будет много натурального дерева, вертикальное озеленение внутри, камин, облицованный диким камнем… Он в восторге. А этот «Ауди» — это мой подарок себе за этот контракт. Первая серьезная премия, которая превратилась в четыре колеса.

Я слушала ее, и мне было невероятно гордо за сестру. Ее успех был осязаем, материален. Он пах кожей и звучал тихим гулом электромотора. В ее словах была уверенность, которой мне так не хватало в моей собственной студенческой жизни, состоящей из конспектов, недосыпа и вечных вопросов «кем я стану».

Довезя нас до универа, она поспешила на работу.

— Сегодня как раз встреча по тому самому дому, — сказала она, прощаясь. — Удачи на парах, не засыпайте на истории!

Ее красная машина растворилась в утреннем потоке, оставив меня на тротуаре с легким чувством зависти и огромным — восхищения.

В универе к моему удивлению Кимы не оказалось ни на первой паре, ни в нашей общей курилке. Как объяснил мой друг Акира, увидев мои вопросительные глаза, он уехал на межвузовские соревнования по баскетболу в соседний город.

— Команда уехала рано утром, — сказал Акира, попивая кофе из термокружки. — Говорят, там сборная сильная. Поборемся за выход в финал. Вернется только в пятницу, если все хорошо.

Без Кимы, чьи глупые шутки и неугомонная энергия обычно скрашивали даже самые скучные пары, университет показался пустым. Лекция по истории Японии периода Эдо, которую вел профессор Кай, тянулась невыносимо долго. Он говорил об экономической политике сёгуната Токугава, системе «санкин-котай» и росте городов, но его монотонный, хотя и четкий голос, накладывался на мои собственные мысли. Я смотрела в окно, представляя, как Миния сейчас в стильном офисе, окруженная мониторами с 3D-моделями, уверенно рассказывает клиентам о преимуществах террасной доски из лиственницы. А где-то далеко Ким, обливаясь потом, делает решающий бросок под рев трибун. Их миры казались такими ясными, полными действия и цели. А мой мир был завален книгами, в которых я никак не могла найти своего места.

Когда два часа наконец истекли, и студенты начали шумно собираться, я уже почти выскользнула за дверь, как услышала за спиной:
— Йоширо. Одну минуту, пожалуйста.

Профессор Кай стоял у своего стола, убирая в портфель конспекты. Он был человеком лет пятидесяти, с резкими, интеллигентными чертами лица и седыми висками, которые он, впрочем, не пытался скрыть. Его глаза, умные и усталые, смотрели на меня без привычной для многих преподавателей снисходительности.

— Вы на прошлой неделе спрашивали о дополнительных материалах по социальной структуре самурайства, — начал он. Я кивнула, вспомнив свой робкий вопрос после семинара. — Я подготовил кое-что. Но, Йоширо, позвольте мне быть откровенным. Просматривая ваши работы — последнее эссе о кодексе «Бусидо» — я вижу не отсутствие старания. Вижу запутанность.

Я почувствовала, как краснею. Эссе было написано впопыхах, и я сама понимала, что получилась каша.

— Вы пытаетесь объять необъятное, — продолжил он, его голос был тихим, но каждое слово достигало цели. — Берете глобальные концепции, но не можете найти для них опору в конкретных исторических фактах, в судьбах отдельных людей. История — это не абстрактные процессы. Это всегда история людей. Того самого самурая, который разрывался между долгом перед господином и долгом перед семьей. Архитектора, строившего замок, который должен был быть не только крепостью, но и символом власти. Даже… — он сделал едва уловимую паузу, — даже дизайнера, который сегодня пытается вписать современный дом в древний ландшафт, ищет диалог между прошлым и настоящим.