Офицер. Право на измену

Глава 1. Волк и его стая. Михаил

Рассвет на полигоне всегда пахнет порохом и мокрым песком.

Я стою на наблюдательной вышке, втягиваю ноздрями этот привычный, родной запах и чувствую, как внутри разливается спокойствие. Здесь я дома. Здесь всё просто и понятно: есть приказ, есть задача, есть собака. Остальное не имеет значения.

Внизу, на учебном поле, бойцы третьего взвода гоняют «немцев» по полосе препятствий. Крики, лай, маты — обычное утро обычной воинской части. Где-то там, за бетонным забором, шумит город, спешат на работу люди, решаются какие-то важные проблемы. А здесь — только песок, пот и железная дисциплина.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?

Я оборачиваюсь. На ступеньках вышки застыл рядовой Соколов — молодой, глаза горят, форма сидит как на корове седло. Третий месяц служит, а всё никак не научится заправлять берцы по уставу.

— Обращайся.

— Там это... Миха опять не хочет работать. Второй раз уже мимо проходим, а он садится и смотрит. Может, заболел?

Я усмехаюсь. Смотрю вниз, туда, где на фоне серого бетона барьера застыла темно-рыжая тень. Миха сидит, задрав морду к небу, и с абсолютно философским видом наблюдает за пролетающими мимо воронами. На Соколова, который тщетно пытается привлечь его внимание куском мяса, пёс даже не смотрит.

— Заболел он, — говорю я, спускаясь по лестнице. — Скукой он заболел, Соколов. Ты с ним уже час на одном месте топчешься. Он же не щенок, чтобы за кусочком бегать. Ему интерес нужно поддерживать.

— Так я и так... — лепечет Соколов, семеня за мной.

— Помолчи. Смотри.

Подхожу к Михе. Он тут же поворачивает голову, и в умных карих глазах загорается узнавание. Не та раболепная радость, с которой встречают хозяина обычные собаки, а именно узнавание — спокойное, уверенное, равное. Мы с ним давно уже не хозяин и пёс. Мы напарники. Партнёры. Можно сказать, братья по крови, только у него шерсть рыжая, а у меня — щетина на подбородке.

— Ну что, брат, — я присаживаюсь на корточки, треплю его за ухом. — Скучаешь?

Миха коротко вздыхает, словно жалуясь, и косится на Соколова. Взгляд красноречивее всяких слов: «И долго мне этот лопух будет мозги компостировать?»

— Понимаю, — киваю я. — Ладно, давай разомнёмся.

Встаю, отхожу метров на тридцать. Достаю из кармана рабочий рукав — старый, потрёпанный, пропахший потом и кожей. Надеваю на правую руку.

— Мих, готов?

Пёс мгновенно преображается. Исчезает философская лень, исчезает снисходительность к человеческой глупости. Тело напрягается, подшёрсток на холке встаёт дыбом, из горла вырывается низкий, вибрирующий рык. Он уже не просто собака. Он — машина для защиты, элитный боец, прошедший такую подготовку, что некоторые спецназовцы обзавидуются.

— Фас!

Бросок. Миха срывается с места с такой скоростью, что песок взлетает фонтаном. Тридцать метров за полторы секунды — для его возраста и веса фантастический результат. Удар — и я едва удерживаюсь на ногах, когда его челюсти смыкаются на рукаве. Он висит, рычит, трясёт головой, пытаясь вырвать «руку» из сустава. Глаза горят бешенством, но я-то знаю: в этом бешенстве нет ни капли злобы. Чистая работа.

— Довольно, — командую я спокойно.

Миха разжимает челюсти мгновенно. Садится, тяжело дышит, но взгляд всё ещё цепкий, готовый к новой команде. Соколов сзади выдыхает так, будто сам только что пробежал кросс.

— Вот... вот это да, — бормочет он. — А почему он у меня так не работает?

— Потому что ты для него никто, — отвечаю беззлобно. — Для него есть я, есть дочка моя, Дашка, есть жена... ну, допустим. И есть все остальные. Ты пока в списке «все остальные». Чтобы попасть в его стаю, нужно заслужить. Мясом тут не отделаешься.

— А чем? — глаза у пацана действительно загораются интересом.

— Временем. Терпением. Уважением. — Я снимаю рукав, прячу в карман. — Он же чувствует фальшь за версту. Если ты боишься — он знает. Если ты злишься — знает. Если ты врёшь — тем более. Собака, Соколов, это как женщина. Только честность и работает.

Соколов шмыгает носом, переваривая информацию. Забавный он ещё, зелёный совсем. Но старательный. Может, со временем что-то и выйдет.

— Ладно, давай заканчивай с барьером. Просто пройди рядом, не давай команду, пусть сам решит. Увидишь — перепрыгнет.

Я хлопаю Миху по холке, и мы идём дальше — вдоль полигона, мимо клеток с собаками, мимо казарм, туда, где в конце плаца высится серое здание штаба. Солнце уже поднялось выше, обещает жаркий день. Форма липнет к спине, но это привычно. За семь лет службы привык ко всему.

— Товарищ старший лейтенант, вас в штабе полковник ждёт, — навстречу попадается запыхавшийся связист. — Срочно.

— Иду.

Полковник Верещагин — мужик старой закалки. Прошёл Чечню, Дагестан, имеет ранения, но до сих пор лично выходит на построения и терпеть не может, когда подчинённые опаздывают. Я ускоряю шаг, Михе даже команды не нужно — он рядом, чуть позади и справа, как учили. Рабочее положение.

В штабе прохладно и пахнет машинописью. Поднимаемся на второй этаж, и у дверей кабинета я на секунду замираю. Из-за неплотно прикрытой двери доносится женский голос. Незнакомый. Низкий, с лёгкой хрипотцой. Такие голоса обычно либо у курящих женщин, либо у тех, кто умеет слушать и молчать. И то, и другое в нашей части редкость.

Глава 2. Михаил

Утро началось с того, что Миха нагадил посреди прихожей.

Я вышел из спальни, еще не проснувшийся, с тяжелой головой после бессонной ночи, и первое, что увидел — эту кучу. Рыжий предатель сидел рядом, виновато склонив голову набок, но в глазах читалось не раскаяние, а скорее вызов: «И что ты мне сделаешь?»

— Ты охренел? — спросил я тихо, чтобы не разбудить Алёну и Дашку.

Миха вздохнул. Он прекрасно знал, где туалет. На улице. Мы всегда гуляли в шесть утра, но сегодня я проспал. И он решил напомнить об этом максимально доходчивым способом.

— Ладно, сам дурак, — я пошел за тряпкой. Миха наблюдал за процессом уборки с философским спокойствием. Когда я закончил, он подошел, ткнулся носом в колено — мол, прощаю — и направился к входной двери, требуя законной прогулки.

Через полчаса мы уже бежали по пустынным утренним улицам. Я в спортивных штанах и старой толстовке, Миха рядом, тяжело дыша и радуясь жизни. Воздух еще прохладный, солнце только встает, город просыпается. Лучшее время суток.

Миха носился по газону за белками, которые дразнили его с высоких тополей, а я сидел на лавочке и курил, хотя после бега курить особенно дурацкое занятие. Но нервы требовали. Из головы не шла вчерашняя встреча. И ее глаза.

— Волков, ты дурак, — сказал я вслух. Миха услышал, обернулся, гавкнул, соглашаясь, и погнался за очередной белкой.

В часть я приехал за полчаса до построения. Успел переодеться, проверить собак в вольерах, перекинуться парой фраз с ночным дежурным. Все как обычно. Кроме ощущения, что сегодня что-то случится.

Оно не обмануло.

Ровно в 8:45, когда я раздавал указания сержантам на плацу, на крыльце штаба появилась она. Капитан Соболева. Вчера она была в форме, сегодня — в камуфляже, который сидел на ней так, будто его шили по индивидуальному заказу. Рыжие волосы чуть влажные после душа, на плече — планшет с бумагами.

Она шла прямо ко мне.

— Товарищ старший лейтенант, — сказала она, останавливаясь в двух метрах. Достаточно, чтобы соблюсти субординацию, но недостаточно, чтобы я не заметил, как пахнет от нее гель для душа — свежий, с нотками цитруса. — Полковник Верещагин приказал начать сегодня. Я готова.

Сержанты переглянулись. Кто-то хмыкнул. Я сверкнул взглядом — хмыканье прекратилось.

— Соколов, — крикнул я. — Заканчивай развод, строишь взвод на полигоне. Я подойду.

— Есть, — Соколов козырнул и умчался, уводя за собой бойцов.

Мы остались вдвоем. Ну, втроем — Миха сидел у моей ноги и сверлил Варвару взглядом.

— Ваш пёс меня недолюбливает, — заметила она.

— Он вообще никого не любит, кроме меня и дочки.

— Похвальная разборчивость. — Она улыбнулась, и в уголках глаз собрались мелкие морщинки. Не от возраста — от привычки улыбаться часто и искренне. — Так с чего начнем? С теории или сразу в поле?

— С поля, — ответил я. — На теории вы собаку не поймете.

Мы пошли на полигон. Солнце уже поднялось, обещая пекло. Миха бежал чуть впереди, то и дело оглядываясь — проверял, идем ли мы за ним, не случилось ли чего. Он всегда так делал, когда я был с незнакомыми людьми. Контролировал ситуацию.

— У него высокая тревожность, — сказала Варвара, наблюдая за Михой. — Гиперопека. Это следствие раннего отъема от матери или травмы. Что с ним случилось?

Я остановился. Посмотрел на нее внимательнее.

— Откуда вы знаете?

— Я же кандидат наук, — она пожала плечами. — Не зря же диссертацию писала. У собак, как и у людей, поведение формируется травмами. Ваш пёс гиперответственный. Он все время следит, все контролирует. Такое бывает, если в щенячестве случилось что-то, что заставило его понять: расслабляться нельзя, безопасность зависит только от него.

Я молчал. Смотрел на Миху, который замер в десяти метрах и ждал нас. Рыжая спина, настороженные уши, поджарый корпус.

— Его мать убили, — сказал я наконец. — Когда ему было два месяца. Мы работали в Чечне, попали под обстрел. Суку ранило, она истекала кровью, но продолжала ползти к нему, к щенкам. Я оттащил его, а она... она закрыла собой остальных. Погибла.

— Сколько щенков выжило?

— Только он. Остальных осколками посекло. Мы даже похоронить не успели — срочная эвакуация. Я забрал его с собой. Два месяца кормил из соски, отпаивал козьим молоком. Думал, не выживет.

— А он выжил. — Варвара смотрела на Миху совершенно другим взглядом. Без исследовательского холода, с теплотой. — И теперь все время боится, что и вы уйдете, как его мать. Потому и следит.

— Он не боится. Он — воин.

— Воины тоже боятся, товарищ старший лейтенант. Просто умеют скрывать.

Я хотел возразить, но не нашел слов.

На полигоне уже строился третий взвод. Соколов орал так, что уши закладывало. Бойцы, еще сонные после подъема, переминались с ноги на ногу. В стороне сидели собаки — пять немецких овчарок, две бельгийские, одна кавказская овчарка, которую привезли месяц назад и никак не могли пристроить к делу.