Офицер. Вернуть жену любой ценой

Глава 1

– Так, главное не забыть… – бормочу себе под нос, быстро укладывая нужные вещи в спортивную сумку.

Уже утром приедет машина и я снова уеду в больницу, туда, где в реанимации моя малышка борется за жизнь.

Неделю назад у меня, беременной, так сильно прихватило живот, что в военный городок, где мы живем с мужем, даже пришлось вызывать медицинский вертолет. Итог – экстренное кесарево и наша девочка появилась на свет на двадцать восьмой неделе…

Судорожно выдыхаю и опускаюсь на кровать. В теле слабость, шов ноет, а грудь болит. Молока много, но кормить некого… моя крошечная Катюша лежит в реанимации за сотню километров отсюда, опутанная проводами и трубками. Я даже коснуться ее не могу, не то что покормить...

Рома, мой муж, на службе, навещает, когда может, но сейчас пришлось приехать самой, чтобы собрать вещи. Руководство у него не особо лояльное, поэтому даже отгул взять нельзя – людей не хватает. Но хоть Юсупов и на дежурстве, зато машину с водителем для меня организовал.

Мне приходится сцедить молоко в баночку, но просто вылить в раковину даже рука не поднимается. Наверное, это глупо, но вдруг молоко у меня пропадет, когда Катюша окрепнет и ее выпишут? Она ведь и так слабенькая…

Немного подумав, я стерилизую пластиковую бутылочку и переливаю молоко туда. Отправляю в морозилку. Потом можно будет дать его дочке вместо всяких смесей.

Не хочу даже думать о том, что Катя не справится и худший прогноз врачей сбудется. Нет уж, она сильная, она…

Раздается звонок в дверь, обрывая тяжелые мысли. Я с беспокойством смотрю на наручные часы. Уже половина двенадцатого, кто в такое время придет?

Сердце тревожно сжимается и я быстро семеню к двери. Заглядываю в глазок и тут же распахиваю дверь.

– Рома? Ты чего не на службе? Что-то случилось? – я хватаюсь за сердце от тяжелой догадки и хриплю, – Катя?? Что-то с ней??

– Нет.

Юсупов заходит в квартиру и только сейчас я замечаю, что он лишь в форме, а бушлат в руках. И это в феврале!

Еще вдобавок и выражение лица у мужа мрачно-обреченное. Зыркнув на меня исподлобья, он протягивает ко мне крошечный сверток. Что-то, завернутое в тяжелый бушлат.

– Маша, прошу, помоги.

И тут раздается жалобный плач младенца.

Тонкий надрывный крик рвет мое сердце на части. От него внутри все сжимается и тело реагирует мгновенно.

Молоко приливает к груди с такой силой, что промокает футболка. Тело не разбирает, чей это ребенок, думает, это свой и надо срочно его кормить.

Не могу слышать этот плач, зная, что наша новорожденная дочка сейчас в больнице и быть может тоже плачет, борясь за жизнь.

Я не успеваю ничего осознать, как Роман впихивает мне ребенка в руки.

– Боже, откуда он у тебя? Весь замерз… и где его мать? – шепчу я ошарашенно.

Муж отводит взгляд.

– Это мой ребенок, Маша. От другой. Она... она его подбросила мне на пост. Он голодный наверное, а где я среди ночи в военном городке смесь для него найду?

Тело деревенеет, я едва не роняю младенца на пол.

Чувство такое, будто на меня свалили бетонную плиту, даже дышать не могу. И поверить тоже. Так и стою, неверящим взглядом глядя на Рому, надеюсь, что он скажет, что пошутил.

Но муж наоборот добивает:

– Маш, ты сама подумай… наша дочка может и не выживет вообще, ты же знаешь, какие врач дал прогнозы… а это будет сын. Наш сын. И… он ведь умрет от голода, а у тебя как раз молока много… оно ему сейчас нужнее. Пожалуйста, Маша, покорми его. Спаси нашего сына.

Глава 2

Голос Ромы звучит глухо, зато глаза горят, когда он уговаривает меня приложить к груди чужого ребенка. Ребенка от другой…

Я стою босиком на холодном линолеуме, смотрю в лицо предателю, с которым мы вместе выбирали кроватку и игрушки дочке. А в этот момент где-то там была еще одна, другая женщина.

И все то время, пока я носила Катюшу, задыхалась от токсикоза, тряслась на УЗИ, эта другая тоже была беременна. Даже раньше меня.

И он еще смеет говорить такие вещи мне в лицо!

Меня начинает трясти. Мелко, противно, и я боюсь уронить этого младенца, потому что руки больше не слушаются.

– Маш…

– Не подходи.

– Маш, пожалуйста, просто подумай здраво. Если наша дочка не выживет, он же для тебя станет спасением!

– Не смей! – кричу я так, что младенец на моих руках заходится плачем, – Не смей говорить о ней так! Она выживет, слышишь? Она выживет!

Но Юсупов не прекращает, он выглядит так, будто все обдумал и все за нас обоих решил. Как обычно, потому что он мужик, он офицер, а я, как его жена, должна слушаться.

Вот и сейчас он не уговорить меня пытается, а сделать так, чтобы я смирилась с фактом. Приняла его решение и не устраивала “бабских” истерик.

– У нас будет сын, Маш, разве это плохо? Да, игрушки как для девчонки куплены, но мы и новые сможем купить.

Игрушки. Он говорит мне про игрушки! Моя дочь лежит в кювезе, обклеенная датчиками, а он рассуждает про игрушки, которые нужно будет заменить для его нагулянного ребенка. Так спокойно, так деловито, словно это не моя жизнь только что обрушилась, а всего лишь сменился план на выходные.

– Ты сейчас серьезно? – спрашиваю я хрипло, – Ты мне про игрушки говоришь?

Рома делает шаг ко мне и я вижу, как дергается желвак на его скуле. Знаю этот жест. Видела сотни раз, когда он разговаривал с подчиненными, которые делали что-то не так. Терпение заканчивается, командирский тон включается.

– Маша, хватит истерить. Я тебе дело говорю. Ребенок замерзает и голодный. Ты что, хочешь, чтобы он здесь на твоих руках сдох? Как думаешь, тебе потом совесть даст спокойно спать по ночам?

Вот так. Без перехода, без каких-либо даже попыток извинений.

Секунду назад он предал меня, а теперь я же еще и должна чувствовать себя виноватой за то, что не бросилась с радостью кормить грудью плод его измены.

– Совесть?! – я задыхаюсь от злости и возмущения, – Ты приволок мне ребенка от своей потаскухи и еще говоришь мне что-то про совесть?!

Лицо Ромы каменеет. Он выпрямляется, расправляет плечи, смотрит холодно. За секунду превращается из мужа, который клялся мне в любви и обещал, что я буду самой счастливой, в капитана Юсупова. В человека, который привык, что его приказы беспрекословно выполняют.

– Следи за языком, – цедит он, глядя на меня тяжелым взглядом, – Это мой ребенок. Мой сын. Не смей так о нем говорить.

Я задыхаюсь от переполняющих меня эмоций.

– Твой сын?? Твой?? А о дочке нашей можно говорить, что она возможно не выживет?!

– Я всего лишь повторяю прогноз врача, – отвечает он холодно.

– Ну конечно! А предложить заменить одного ребенка другим как у тебя язык повернулся?? Ты ведь говоришь о нашей дочке! О нашей… – я всхлипываю, – Ты же сам ее ждал, сам говорил, как сильно хотел!

– Хотел. Но любой мужик мечтает о сыне, наследнике. Я просто смотрю правде в глаза, Маша. Я понимаю, ты мать, у тебя гормоны сейчас зашкаливают, но ты сама подумай, как нам повезло. Никто из знакомых и не узнает, скажем всем, что врач на УЗИ просто ошибся и на самом деле у тебя родился мальчик, а не девочка.

Глава 3

Я отшатываюсь, как от удара. Значит, Юсупов уже для себя все решил? И теперь он, получается, просто ждет, когда наша дочка…

– Не смей даже говорить об этом! – шиплю, – Она родилась так рано из-за тебя! Потому что ты все время пропадаешь то на дежурствах, то на учениях или боевых заданиях! А я тут ночи не спала, переживала, почему ты трубку не берешь, жив ли ты, все ли с тобой хорошо. И вот во что это вылилось!

– Маша…

Но я не даю сказать. Страшная догадка всплывает в мыслях и я дрожащим голосом спрашиваю:

– Где ты был в день, когда у меня приступ случился и меня на вертолете экстренно в краевую больницу отправили? Ты сказал, что у тебя дежурство, трубку не брал, хотя я тебе сотню раз звонила! Ты… ты с ней был, да?

Роман молчит. Лишь сверлит меня взглядом, а по скулам желваки ходят.

– Отвечай мне!

– Не ори на меня, Маша.

– Я ору?! Да я еще даже не начала орать! Моя дочь на грани жизни и смерти, потому что ты не мог держать штаны застегнутыми! А ты еще смеешь приносить мне результат своих похождений и просишь его покормить?! Принять вместо дочери?!

Ребенок на руках кричит так, что закладывает уши. Надрывается, захлебывается и меня трясет. Умом я понимаю, что надо успокоиться, надо сесть, чтобы не разошелся шов, но внутри бурлит такая ярость, что боли не чувствую.

Физической не чувствую, морально же меня будто выворачивают наизнанку.

Юсупов делает еще один шаг и хватает меня за плечо. Пальцы сжимаются жестко, по-мужски, и я вздрагиваю всем телом, потому что он никогда, ни разу за все годы не хватал меня так. Не держал, как держат непослушного солдата.

– Сядь, – говорит муж сквозь зубы, – Сядь и успокойся. Ты ребенка уронишь.

– Не трогай меня. Убери руку.

– Сядь, я сказал.

Он заставляет пройти за ним в гостиную и надавливает на плечо, чтобы я села. Хоть и подчиняюсь, но прожигаю мужа снизу вверх взглядом.

Рома нависает надо мной, широкоплечий, мощный, в своей чертовой форме, и смотрит в глаза. И в них ни капли раскаяния или стыда. Разве что раздражение и злость, что все идет не по его плану.

– Значит так, – произносит он, и голос у него ровный, командный, как будто он отдает приказ, – Ты покормишь ребенка. Он младенец совсем и не может без еды. А уже потом мы поговорим про все остальное. Про нас, про Катю, про будущее. Потом. Сейчас ты покормишь его и это не обсуждается.

Не обсуждается. Вот так просто он берет и командует, решая за меня, что я буду делать. Предал меня, предал нашу дочь, еще и ведет себя так, будто это я тут источник проблем, раз не могу покормить бедного младенца от его любовницы. Подумаешь, что такого!

Я смотрю в глаза мужа и понимаю, что впервые вместо любви и нежности к нему испытываю ненависть. Жгучую, черную, какой никогда ни к кому не испытывала ни разу в жизни.

– Какой ты заботливый отец, – выплевываю со злой язвительностью, – Только где была твоя забота о детях, когда ты свою шлендру трахал? Или ты думал, от этого дети не получаются?

Мои слова попадают в цель. Во взгляде Юсупова вспыхивает огонь, на лице проступают красные пятна от бешенства.

– Маша, я тебя предупреждаю…

– Что? Что ты мне сделаешь? Ударишь? Давай, ударь, мне уже все равно! Дочь в реанимации, муж изменщик, бей, чего уж, добивай до конца!

Роман вздрагивает и отшатывается, в глазах мелькает тень.

– Прекрати, я не собираюсь тебя бить. Я не поднимаю руку на женщин.

– Конечно, Юсупов, у тебя же принципы! Руку ты на женщин не поднимаешь, зато кое-что другое точно в штанах удержать не можешь!

Роман устало проводит ладонью по лицу и на секунду мне кажется, что он сейчас постарается объясниться, упадет на колени, будет умолять простить…

Но нет. Это же Юсупов, он до такого не опустится. Поэтому уже через мгновение муж снова смотрит на меня холодно и говорит:

– Я виноват, я знаю. Но сейчас речь не обо мне и не о тебе. Сейчас речь о ребенке, который замерз и хочет есть. Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, но не вымещай злость на младенце. Он ни в чем не виноват. Ты что, бросишь его беспомощного? И какая ты мать после этого?

Глава 4

Лучше бы он ударил меня, потому что эти слова хуже пощечины.

– Какая я мать? – переспрашиваю шепотом, – Уж точно лучше тебя, отца, который своего ребенка чужим готов заменить.

Малыш не виноват. Эта крохотная сморщенная мордашка, этот жалобный крик, эти ледяные пальчики, судорожно вцепившиеся в бушлат – все это мне, как матери, рвет сердце. Младенец просто хочет жить.

Как моя Катюша.

Вот только приложить этого чужого ребенка к своей груди я не могу. Да даже под дулом пистолета этого бы не сделала.

Потому что это свою дочку я должна кормить, ее первую и единственную.

Может Рома и прав в том, что ребенок не виноват, но лично я знаю, что если сейчас подчинюсь и приложу к этой груди чужого ребенка, я предам свою дочь.

Предам так же, как муж предал меня. Я не смогу потом смотреть на Катюшу через стекло кувеза, зная, что первым малышом, которого я покормила грудью, был не она. Что предназначенное ей молоко досталось сыну папиной любовницы.

Нет. Нет, нет, нет.

– Я не буду его кормить.

Говорю это так решительно и твердо, что Роман хмурится.

– Маша…

– Я не буду его кормить! – рявкаю я и, вскочив, впихиваю назад Юсупову в руки ребенка.

Он смотрит на меня так, будто я сошла с ума, решив отказать ему. Это будто за гранью его понимания.

– Ты что несешь? Он же…

– Стой здесь. Не двигайся.

Зыркнув в сторону мужа, я огибаю его по дуге, чтобы даже ненароком не коснуться. Выхожу на кухню, открываю морозилку.

Бутылочка с молоком еще не успела замерзнуть. Я застываю, стиснув зубы, слезы катятся по лицу.

Ненавижу мужа за предательство, ненавижу за все слова, что он наговорил, ранив так сильно. Но я не чудовище. Я не могу игнорировать этот захлебывающийся плач младенца, который просто хочет есть.

Хватаю бутылочку и иду обратно.

Рома стоит посреди комнаты, держит орущий сверток и выглядит растерянным. Он в жизни никогда с ребенком не сталкивался. Был в горячих точках, решал конфликты, руководил людьми, а теперь вот стоит и не знает, что делать с крошечным человеком.

Я бы может его и пожалела, но прекрасно помню его слова про Катюшу.

Пихаю бутылочку Роману в свободную руку, стараясь не смотреть на него. Мне физически больно видеть его с ребенком на руках. Чужим ребенком, от другой. Там должна была быть наша дочка, я теперь…

– Держи. Сцедила недавно. Нагреешь под горячей водой, не в микроволновке, слышишь? И покормишь из бутылки, соску на нее в шкафу найдешь. Сам. Своими руками. Ты его сюда притащил, ты и корми.

Юсупов смотрит на бутылочку, потом на меня и в его глазах мелькает что-то похожее на замешательство.

– Маш, он грудь ищет, он из бутылки может не…

– Не мои проблемы! Бери бутылочку и уходи.

– Куда мне идти, Маша?! Половина двенадцатого ночи!

– Туда, откуда пришел! К ней иди, к его матери! Она родила, пусть она и кормит!

– Она его бросила, ты не слышала?!

– А я его не рожала! Не рожала, Рома! Это ты его сделал, не я!

Мы стоим друг напротив друга, прожигая взглядами, и я понимаю, что больше не могу. Раз он не хочет уходить, сама уйду!

Я разворачиваюсь и, влетев в спальню, хватаю сумку, что собирала для больницы. В не уже все собрано, но последним запихиваю туда Катюшин плед.

Руки трясутся, молния застегивается не сразу и я дергаю ее с такой злостью, что ломаю собачку, но мне плевать.

– Ты куда? – увидев меня с сумкой, Юсупов переступает в сторону, чтобы не пропустить меня к выходу, – Маша, ночь на дворе!

– Пусти.

– Куда ты пойдешь?! Городок закрытый, никто тебя ночью не выпустит!

– Значит, к соседке пойду, к кому угодно, хоть на лестнице лягу, но здесь с тобой не останусь!

Огибаю мужа, пользуясь тем, что он с ребенком на руках не особо поворотливый, и бросаюсь к выходу.

На пороге, подхватив куртку, оборачиваюсь.

Рома стоит посреди прихожей с орущим ребенком в одной руке и бутылочкой Катюшиного молока в другой. Сильный властный мужик сейчас донельзя растерян и, кажется, первый раз за весь вечер не знает, что сказать. Не знает, какой приказ отдать.

– Маш, – просит он с мольбой, – Маш, не уходи.

– Нагрей молоко под водой, – я надеваю куртку и вновь подхватываю сумку, – Чтобы градусов тридцать семь было, не горячее. Проверь на запястье. И держи бутылку под углом, чтобы воздух не глотал.

Выхожу на лестничную клетку и захлопываю дверь. Сбегаю по ступенькам вниз, не обращая внимания на текущие по щекам слезы. Сумка бьет по бедру, а во мне такая пустота, что страшно становится.

На улице минус двадцать и я только сейчас обнаруживаю, что выскочила в тапках на босу ногу. Пронизывающий ветер забирается под куртку, которую я даже не застегнула, а вокруг ни одного горящего окна. Военный городок спит, здесь все живут по режиму.

Я обессиленно приваливаюсь плечом к стене подъезда и запрокидываю голову, надеясь так справиться со слезами.

Нашариваю в кармане телефон. Уже двенадцать, до утра, когда приедет водитель, целая вечность.

Пальцы не слушаются от холода, но я все-таки набираю номер.

– Мам… – говорю, и голос сразу ломается, я начинаю горько-горько плакать, – Мам, ты можешь приехать?

_____

Дорогие читательницы, если вам интересно, пожалуйста, не забудьте добавить книгу в библиотеку, поставить ей лайк-звездочку и оставить свой комментарий! Мне очень важна ваша поддержка!

Глава 5

– Что такое?? Что-то с Катюшей? – мама хоть и сонная, но пугается не на шутку.

Я всхлипываю, хочу ответить, но рыдания сами рвутся из горла.

– Господи боже… она…

– Нет, – сдавленно бормочу я в трубку, – Нет, Катюша в порядке… относительно… это… это Ромы касается.

Мне насилу удается ее успокоить не срываться ко мне прямо сейчас. Договорились встретиться уже в больнице. До столицы края маме и так добираться еще сутки на поезде, но это хотя бы не военный городок, куда нужен пропуск.

После короткого разговора с мамой я возвращаюсь в подъезд, потому что холод за каких-то пару минут пронизывает до нитки.

Звоню в дверь соседки Лены, она живет на два этажа ниже нас. Мы не то чтобы подруги, скорее приятельницы, но сейчас мне больше не к кому идти.

О том, чтобы вернуться в квартиру к мужу не идет и речи.

Проходит минута, может две. Я уже переминаюсь с ноги на ногу – в тапках на босую ногу слишком холодно даже в подъезде. Но как только решаю позвонить снова, за дверью тут же раздаются шаркающие шаги и щелкает замок.

Лена выглядывает в приоткрытую щель, сонно осматривает меня с ног до головы.

Мой нелепый вид в куртке, домашних тапках и со спортивной сумкой в руке ее явно шокирует, потому что глаза Лены становятся по пять рублей.

– Маша?! Господи, ты чего так оделась? Заходи скорее, ты же синяя вся!

Она хватает меня за руку и затаскивает в теплый коридор.

Я мнусь неловко на пороге. Знаю, что ее муж Паша сейчас в командировке, но мне все равно безумно не по себе.

– Лен, прости, что так поздно… мы с Ромой поругались, – выдавливаю я и голос предательски дрожит. – Сильно поругались, я… не могу сейчас там быть. Можно я у тебя переночую?

Моих заплаканных глаз ей явно достаточно, так что она ничего не спрашивает. Просто кивает в знак согласия и тащит меня на кухню.

Вот за что я люблю других жен военных – они умеют не задавать лишних вопросов. Все без слов понимают.

– Садись давай. Чайник поставлю, хоть отогреешься. На вот тебе новые теплые тапочки, а то эти в снегу все.

Лена заботливо приносит мне тапочки из прихожей. Мужские, они больше моей ноги на несколько размеров, но все равно в них теплее, чем в моих.

– Спасибо, – выдыхаю я сдавленно, боясь расплакаться от простого человеческого жеста со стороны приятельницы.

Лена ставит передо мной чашку с горячим чаем, пододвигает сахарницу и садится напротив.

Я обхватываю кружку обеими ладонями и пальцы, онемевшие от холода, начинает покалывать. Горячий чай согревает внутренности и меня постепенно отпускает озноб.

– Мне завтра утром к Катюше в больницу ехать, – бормочу я. – Водитель в семь приедет, так что надолго я тебя не стесню…

– Да не переживай ты, все в порядке. Мне на смену в магазин вставать, я тебя разбужу, – отмахивается Лена.

И все. Никакого “что случилось”, ни “может помиритесь” и тому подобного. Лена не лезет в душу и я ей безумно за это благодарна.

Я не выдержу пересказывать случившееся вслух. Даже сейчас при одном воспоминании о подлом предательстве мужа у меня ком к горлу подступает. Если хоть слово вслух скажу, я разрыдаюсь так, что долго не остановлюсь, а Лене самой вставать рано…

Подруга стелет мне на диване в гостиной. Приносит одеяло, подушку, даже шерстяные носки, потому что понимает, что я замерзла. Я в который раз горячо ее благодарю. Не знаю, что бы делала, если бы не она.

Я ложусь, натягиваю одеяло до подбородка, надеясь заснуть, но в наступившей тишине, когда ни перед кем не надо держать лицо, грудь сдавливает от беззвучных рыданий.

Мой муж, мой Рома. Человек, с которым я сидела на приеме у врача, когда нам сказали, что у нас будет девочка… когда мы вышли из больницы, он обнял меня так крепко, что я не могла дышать, и шептал в макушку: "Принцесса у нас будет, Машка, самая красивая".

А сегодня Юсупов принес мне младенца от другой женщины и попросил покормить его грудью. Еще и предложил заменить им нашу дочь, если та не выживет.

Как? Как он мог?

Я переворачиваюсь набок и утыкаюсь лицом в подушку, чтобы моих тихих рыданий совсем не было слышно. Стены тут тонкие и не хочется, чтобы Лена или еще кто бы то ни было услышал.

Перед глазами снова возникает лицо Ромы. Не виноватое, а спокойное и рациональное. Вот что самое страшное. Он рассуждал как офицер, привыкший принимать тактические решения в условиях ограниченных ресурсов.

Как будто теперь этот ресурс я, ведь у меня есть молоко для младенца. А Катюша так, неудачное вложение, которое можно списать.

Когда Юсупов успел стать таким? Или он всегда таким был, а я просто не видела?

Я вспоминаю, как последние месяцы он все чаще задерживался на службе. Как отводил взгляд, когда я спрашивала, почему снова пропал на целые сутки.

Как перестал класть руку мне на живот по вечерам, хотя раньше засыпал только так – с ладонью на моем округлившемся животе, прислушиваясь к толчкам.

А я списывала все на службу, на усталость, на мужской характер. Мужчины ведь не такие эмоциональные как мы, женщины – так я думала.

Дура. Какая же я дура.

И ведь Рома даже не попросил прощения… за все время, что мы кричали друг на друга он даже не попытался сказать "прости".

Сказал "я виноват, я знаю", но так, между делом, как констатацию факта, после которой сразу перешел к следующему пункту повестки.

Виноват, знаю, но давай к делу. Покорми ребенка.

Молоко снова приливает к груди, и я сжимаю зубы от боли. Тело не понимает, что происходит. Оно слышало плач младенца и теперь решило, что пора кормить, и с каждым часом грудь наливается все сильнее.

Я сажусь в темноте, придерживая грудь рукой. Нужно сцедить, иначе будет мастит, а мне завтра ехать к Катюше.

Стиснув зубы, чтобы не расплакаться снова, я на ощупь нахожу свою сумку. В ней есть стерильные пакеты для сцеживания. Купила, чтобы использовать если что в дороге.

Тихонько выхожу на кухню, стараясь не шуметь, но Лена уже стоит у раковины, наливает себе воду. Увидев меня, все понимает без слов.

Глава 6

Мир вокруг на мгновение будто замирает. На секунду пропадает и ветер, и звук, и какое-либо движение, словно мой мозг отказывается принимать за реальность.

Незнакомка бесстыдно целует моего мужа. Прямо здесь, в нашем дворе, у нашего подъезда, не заботясь о том, что кто-то может увидеть. А ведь наш городок маленький и слухи разлетятся со скоростью света, если их увидят.

Или Юсупов решил больше не прятать любовницу? Решил напоследок меня еще больше перед людьми опозорить?

Но хуже всего, что Рома не отстраняется сразу.

Да, он не обнимает ее в ответ, одна рука занята ребенком, а вторая свободно висит вдоль тела. Но он и не делает шага назад или хотя бы не пытается отодвинуть от себя девушку.

Мое сердце словно тысячи иголок пронзают, настолько больно оказалось увидеть доказательство измены мужа своими глазами.

Значит, это она. Та самая мать ребенка, которого она якобы подбросила на пост и сбежала. А теперь стоит, виснет на моем муже и целует его, как будто имеет на это право.

Не похоже, что эта девка кого-то, бросала. Скорее похоже на очень продуманный план.

Сумка соскальзывает с плеча и глухо ударяется об асфальт. Звук негромкий, но в утренней тишине его достаточно, чтобы застать врасплох.

Роман резко оборачивается ко мне.

На его лице никакого испуга или тени раскаяния, даже секундной заминки нет, словно он даже не удивлен нашей встрече. Будто не с любовницей перед нашим домом стоит, а что-то обыденное делает.

– Маша… – выдыхает он и после секунды молчания раздраженно добавляет: – Ты не должна была этого видеть.

Мне сдавливает горло. Юсупов хоть бы попытался сделать вид, что ему неловко, ради приличия бы отшатнулся, но нет. Стоит, расправив плечи, лишь брови нахмурены.

– А что, – цежу сквозь зубы, стискивая кулаки, – Если жене не видно, то и изменять можно?

Перевожу взгляд на любовницу. Та тоже разглядывает меня, только отсутствию стыда или страха в ее глазах я не удивляюсь.

Эта девка вся такая кроткая, милая, послушная. Вот только когда Рома на нее не смотрит, любовница слегка склоняет голову набок и смотрит на меня с брезгливым сочувствием, как на больного котенка.

Еще и полуулыбка на губах чуть виноватая, идеально отрепетированная.

– Ой, вы Маша? – хлопает блондинка глазками невинно. – Ромочка мне столько о вас рассказывал! Мне… мне так жаль вас с дочкой, правда. Но вы не переживайте, не у всех с первого раза получается рожать здоровых доношенных деток.

– Что ты сказала? – севшим от гнева голосом переспрашиваю я и даже вперед подаюсь.

И тут же эта змеюка снова превращается в хрупкую невинную фею, испуганно хлопает глазками и подается поближе к Юсупову, будто бы ища защиты от неадекватной грымзы-жены.

Еще и жалобный взгляд на него бросает снизу вверх, и в этом взгляде столько показной беззащитности, что меня мутит.

Она играет. При Юсупове строит из себя робкую, тихую и нежную, но я вижу эту сучку насквозь. Потому что женщина, которая целует чужого мужа у подъезда, не бывает робкой. Скорее наглой и беспринципной.

Рома не замечает этого. Или просто не хочет видеть?

– Лучше заткнись и никогда про мою дочку и слова не говори, – тихо, с угрозой в голосе говорю я, глядя в глаза этой грымзе. – Пока я тебе замолчать не помогла.

Глаза любовницы распахиваются еще шире, нижняя губа чуть вздрагивает и она смотрит на Рому с выражением “она меня обидела”.

От этих кривляний мне еще больше хочется вцепиться в эти блондинистые волосы и выдрать их с корнем. Но я стою на месте.

Держу себя в руках, как могу, потому что где-то в глубине души понимаю, что стерва этого и добивается – чтобы я вышла из себя и набросилась на нее, такую бедную и несчастную. А я не дам ей воспользоваться моими переживаниями.

Рома на мои слова еще больше хмурится, но не говорит мне ничего. Вместо этого зыркает на любовницу волчьим взглядом и та мгновенно опускает глаза и делает крошечный шажок в сторону. Вся такая послушная, покорная, идеальная.

Тошнит от этого.

– Маша, она пришла за ребенком. Сейчас она его заберет и уйдет, – муж переводит внимание на меня и говорит тоном, не терпящим возражений: – И мы с тобой поговорим. Сядем и нормально все обсудим, как взрослые люди.

Юсупов это так буднично сообщает, как будто просто планы на день озвучивает. Сначала любовницы заберет ребенка, потом мы поговорим, потом обед по расписанию, потом развод.

Развод. Впервые это слово проносится в моей голове и от него становится так холодно внутри, что февральский мороз кажется ласковым.

Я и подумать не могла полгода назад, что все так обернется…

– Нормально поговорим? – переспрашиваю я и с губ слетает истеричный смешок. – О чем мы будем нормально разговаривать, Рома? По-моему все и так прекрасно понятно. Можешь не переживать, на развод я сама подам.

Юсупов меняется в лице, оно приобретает жесткие черты и он рычит:

– Какой развод, Маша?! Да, у меня есть еще один ребенок, но кто тебе сказал, что у нас будет развод? Я ни от тебя, ни от дочки не отказывался и не собираюсь.

Глава 7

Я ошарашенно смотрю на мужа во все глаза.

– Не отказывался от дочки? – переспрашиваю глухо.

Ногти до такой степени впиваются в кожу, что на ладони точно останутся следы.

Я сдерживаюсь из последних сил, потому что понимаю: нельзя говорить вслух, что еще ночью муж предлагал заменить Катю на ребенка от другой. Нет уж, при этой стерве я не скажу ничего, не дам ей повода издеваться и злорадствовать.

– Именно так. Если Катя… если с ней все будет в порядке, все будет по-прежнему, – уверенно кивает Роман.

Лицо любовницы тут же перекашивает, будто она целиком лимон в рот засунула. Очевидно, планов она уже настроила огромных и мы с дочкой в них явно не значимся.

Мелочь, а приятно.

– По прежнему? Это значит, что ты будешь жить со мной и дочерью, а потом тайком бегать к этой? – я киваю в сторону любовницы, имени которой до сих пор не знаю. – Как ты замечательно все придумал! Прям даже не знаю, как мне повезло.

Юсупов и бровью не ведет на мой сарказм, смотрит невозмутимо. Будто ждет, когда я перебешусь и приму его решение. Да только не будет теперь так, как хочешь ты, милый! Не после этой ночи.

– Дорогой, а как же я? – подает любовница дрожащий голос.

В глазах застыли слезы, реснички трепещут, губы надуты. Ну прямо-таки актриса погорелого театра.

Юсупов бросает на нее ледяной взгляд и передает ребенка девушке на руки. Она вроде пытается слабо отнекиваться, но Роман безапеляционно заявляет:

– С тобой поговорим после.

Жестко, холодно, твердо, ни намека на какую-то ласковость. На этот раз провернуть трюк с большими глазками не получается и Юсупов не ведется.

Даже жаль, потому что он оборачивается ко мне и машет в сторону подъезда.

– Маш, я серьезно, пойдем домой, сядем, поговорим. Я все объясню.

– Что ты мне объяснишь?! – голос от злости в конце срывается. – Что ты трахал другую, пока я ждала тебя дома? Что твоя дочь родилась на три месяца раньше, потому что я с ума сходила, переживая за тебя, а ты в это время развлекался? Что ты объяснишь мне, Рома, что?!

Любовница тихонько ойкает и прижимает к себе младенца, изображая испуг. Качает его, приговаривая что-то нежно-успокаивающее, и посматривает на меня из-под ресниц с таким кротким укором, будто это я здесь единственная проблема.

Буйная жена устраивает сцену, а она, бедняжка, просто оказалась рядом.

Рома шагает ко мне и я поспешно отступаю, но муж оказывается быстрее. Он перехватывает меня за предплечье и нависает, закрывая от всего мира.

Раньше я с ума сходила от того, какой Юсупов широкоплечий, сильный, мускулистый. От его запаха и близости у подкашивались колени даже спустя несколько лет брака.

Сейчас же приходится сцепить зубы, когда чувствую знакомый запах одеколона, и полосую его взглядом снизу вверх.

– Пусти, – требую тихо, но твердо.

– Маша, – вкрадчиво произносит муж, чтобы только я слышала его, – Я не собираюсь тебя терять из-за одной дурацкой ошибки, что совершил. Ты моя жена – и точка. Это не изменится.

– Уже изменилось, Рома. Благодаря твоим же усилиям.

– Я сказал: нет, – повышает Юсупов тон и говорит уже жестче. – Никакого развода не будет. Это просто кризис в отношениях, многие пары этот этап проходят и мы переживем. Если хочешь, можем походить к мозгоправу. Ты же предлагала недавно.

Я коротко смеюсь.

Ну да, предлагала. Как раз где-то год назад, когда ссоры участились и буквально каждый разговор заканчивался скандалом и хлопком входной двери. Теперь-то понятно, почему.

– Доверься мне, Маша. Я решу этот вопрос и больше нам никто не помешает жить счастливо.

Решит вопрос, ну конечно. Как решает вопросы с поставками, с нарядами, с рапортами. Жена истерит, дочь в реанимации, любовница с внебрачным сыном у подъезда на руках, но капитан Юсупов все решит. Разрулит. Построит всех по стойке “смирно” и раздаст всем указания.

– А что, уже не собираешься заменять дочку нагулянным сыном, м? Ты же уже вчера ночью все решил, когда пришел ко мне с ним и попросил покормить. Когда сказал, что Катюша может не выжить, а сын даже лучше. Что сегодня-то решать? Ты уже крутой молодец.

Муж стискивает челюсть, впивается в меня взглядом, сузив глаза.

– Вчера я погорячился. Ты же знаешь, я сейчас толком не сплю из-за работы, да и… неважно, – отмахивается он. – Алина сама будет воспитывать сына, так что никто не заставляет тебя это делать.

Он не просит прощения, не пытается даже его попросить. Он погорячился! Погорячился, мать его, как будто неудачную шутку ляпнул невовремя, а не говорил гадости о своей дочери! Будто это норма – пытаться заставить родную жену покормить ребенка от любовницы.

– А, да? – закипаю и выплевываю со злостью. – Не надо воспитывать чужого ребенка вместо дочки? Вот это да, спасибо за милость! Даже не знаю, как благодарить, такой ты благодетель! Может в ноги тебе упасть?

Юсупов скрипит зубами. Прежде я никогда особо ему не перечила, старалась слушать. Он ведь мой муж и хочет мне только счастья. Дурочка такая! Влюбилась и совсем голову потеряла. И вот, что я получила в итоге!

Муж не успевает отреагировать на мое злое ехидство, потому что в наш разговор вклинивается та самая Алина.

– Рома, – всхлипывает любовница, с трагичным видом качая младенца. По ее лицу текут крокодиловы слезы. – Прости меня, пожалуйста, я не хотела создавать тебе проблем… не хотела, чтобы все так вышло… мне наверное лучше уйти, да? И вы простите меня, Маша… я просто хотела, чтобы у моего малыша был папа. Простите за все!

И принимается горько рыдать.

Глава 8

Я смотрю на этот цирк и чувствую, как внутри закипает что-то темное.

Надо же, какая она несчастная! Как красиво плачет, как трогательно прижимает к себе ребенка, будто перед зеркалом репетировала.

– Ой, хватит уже, – бросаю с неприязнью. – Выключай фонтан, тут не театр.

Алина вздрагивает и на секунду с ее лица слетает маска, таким она злобным взглядом меня полосует. Правда почти сразу она берет себя в руки и снова принимается реветь в три ручья.

– Я понимаю, вы злитесь на меня, – лепечет она, шмыгая носом. – Вы имеете полное право… я такая дура, что влюбилась в женатого мужчину…

Складываю руки на груди. Не знаю, на кого этот спектакль рассчитан, но лично я как Станиславский: не верю.

– Влюбилась она, ну конечно. Ты не влюбилась, милая. Ты целенаправленно залезла в чужую семью и родила ребенка, чтобы привязать к себе моего мужа. Так что не надо тут строить из себя жертву.

Алина на секунду даже про плач забывает. Распахивает рот, чтобы что-то сказать, но Роман ее опережает.

– Маша, хватит, – рявкает он. – Она уже уходит.

– Вот и пусть уходит! А лучше пусть бежит, пока я ей эти крашеные патлы не выдрала!

Любовница пятится назад, прижимая к себе ребенка как щит. Губы дрожат, глаза как у олененка, вся такая хрупкая и беззащитная. Но я вижу, как дергается уголок ее рта в едва заметной усмешке, когда Юсупов отворачивается ко мне.

Она добилась своего. Вывела меня из себя, заставила орать посреди двора, как базарная баба. А сама стоит вся такая белая и пушистая.

– Рома, – тянет Алина жалобно, – Мне страшно… она такая агрессивная…

– Я сказал, иди домой, хватит морозить ребенка, – цедит Юсупов. – Я позвоню.

Позвонит он. Ну конечно позвонит. И придет. Уверена, как только я уеду снова в больницу, к крошечному кювезу с дочкой, он тут же прибежит к ней.

С любовницей же никаких проблем – она, вон, в рот ему заглядывает, вся такая послушная, мозги не пилит. И ребенок у нее здоровый, сын к тому же. Его бы он не заменил на нашу Катю.

– Хорошо, Ромочка, – с придыханием соглашается Алина.

А перед тем, как уйти, бросает на меня последний взгляд. Смотрит с превосходством и торжеством, решила видимо, что победила. Уходит Алина медленно, неторопливо даже. Покачивает бедрами, несмотря на скользкую дорожку, будто по подиуму идет. И мне становится безумно жалко малыша. Нормальная мать давно бы кроху в тепло побежала занести, а эта за мужика тут дерется…

Когда остаемся с Юсуповым одни, я зыркаю на него исподлобья. Даже сейчас он выглядит непоколебимым и уверенным в себе. Будто просто накосячил, а не предал таким гнусным образом.

Роман вскидывает руки в примирительном жесте.

– Маша, давай зайдем в дом и…

– Нет.

Широкие брови сходятся у переносицы. Муж недовольно уточняет:

– Что значит нет?

– То и значит. Я никуда с тобой не пойду, меня от твоего общества вообще тошнит. Мне в больницу надо, к дочери. К нашей дочери, Рома, если ты вдруг забыл, что она существует.

Юсупов морщится, будто я сказала что-то неприятное.

– Я не забыл, Маша, хватит меня таким козлом выставлять. Но нам надо поговорить до твоего отъезда и все уладить.

– Поговорить? О чем, Ром? Что ты собираешься уладить и как? Будешь между двумя семьями мотаться? Или может график составишь: в понедельник с женой, во вторник к любовнице, среда – выходной. А то вдруг член сотрешь от такого усердия.

Юсупов выходит из себя, прищуривается зло.

– Обязательно язвить? Я нормально обсудить все хочу, Маша, зачем ты паясничаешь? Какие, к чертовой бабушке, графики?!

– Посещения жен, – отвечаю все так же ядовито, игнорируя недобрый огонек в глазах мужа. – А то вдруг потом на каждый день недели себе найдешь.

Роман глухо рыкает. Пинает в сердцах скамейку и сверлит меня тяжелым взглядом.

Ну конечно, я же всегда: “Ой, Ромочка, вот твой любимый борщ”, “Ромочка, парадную форму я вычистила и отгладила”, “Ты же устал, туфли к завтрашнему дню натерла”. Заботливой женой старалась быть, чтобы сослуживцы всегда завидовали, как ему повезло.

Вот и плата подоспела за все мои усилия. Успевай только полной ложкой черпать.

Шумно выдохнув, Роман делает над собой явное усилие и с трудом признает:

– Маш, я накосячил. Сильно накосячил, я знаю. Но это не повод разрушать семью.

– А ее я, выходит, разрушаю? Не ты?

Я даже не удивляюсь такой наглости. Юсупов всегда таким был, правда раньше я, дурочка, это за напористость принимала.

– Маша, твою мать… ну зачем ты усложняешь? Дай нормально объяснить! – гаркает Роман.

На первом этаже едва заметно колышется занавеска. Видимо, своими разборками с утра мы все-таки кого-то разбудили. Отлично. Теперь весь городок на ушах от сплетен стоять.

Впрочем, какая разница? После сегодняшнего утра и так все узнают. Алина позаботится, чтобы слухи расползлись как можно скорее. Раз она даже ребенка подбросила, значит, действует решительно. Конкурентку устраняет.

Я полосую мужа взглядом и, развернувшись, подхватываю с земли спортивную сумку.

– Машина меня уже у КПП ждет, так что свои объяснения себе оставь. А мне к дочке пора.

Роман решительно шагает ближе и выхватывает сумку с вещами из рук. А потом заявляет твердо:

– Я поеду с тобой.

Глава 9

Полосую мужа взглядом и тут же твердо отрубаю:

– Нет.

– Маша…

– Я сказала нет! – ору я ему в лицо, уже не заботясь, что кто-то может услышать. – Не смей ехать со мной! Не смей приближаться ко мне! И к Катюше тоже не смей!

Рома хватает меня за плечи и встряхивает. Не сильно, но достаточно, чтобы зубы клацнули.

– Хватит истерить! Катя и моя дочь тоже, я имею право ее видеть!

– Право?! Ты говоришь мне о правах?! После того, как предложил заменить ее на своего ублюдка?!

Слово вылетает раньше, чем я успеваю его осознать. Знаю, что так нельзя говорить о ребенке, он ведь ни в чем не виноват. Но сейчас мне все равно. Сейчас я хочу только одного – сделать Юсупову так же больно, как больно мне.

Лицо Ромы каменеет.

– Не смей так говорить о моем сыне, – цедит он, склоняясь ниже.

– А ты не смей говорить о моей дочери! Не смей даже думать о ней! Ты для нее больше не отец!

Юсупов вздрагивает, как от удара.

– Маша, ты сейчас на эмоциях, потом пожалеешь о своих словах.

– Не пожалею. Никогда не пожалею. Знаешь, о чем я жалею? Что вышла за тебя. Что поверила в твою любовь. Что потратила на тебя лучшие годы своей жизни!

У меня из глаз текут слезы, но я их даже не вытираю, несмотря на мороз. Все равно сейчас на холод, ведь я стою перед человеком, которого любила больше жизни и понимаю, что нашей семьи больше нет. За одну ночь мы стали чужими людьми.

– Маша, – Рома пытается обнять меня, но я отшатываюсь.

– Не трогай меня. Никогда больше не трогай.

Из-за поворота появляется машина – внедорожник для нужд офицерского состава. Именно на нем я должна уехать в больницу к Катюше. Видимо, возле КПП водитель меня не дождался и решил подъехать к дому.

И очень хорошо, потому что теперь можно прекратить выматывающий душу разговор.

Я подхватываю сумку и шагаю навстречу машине. Спина прямая, плечи расправлены, подбородок гордо вскинут, хотя внутри меня колотит.

Хорошо, что Юсупов не пытается меня остановить. Видимо не хочет пересудов между подчиненными. Зато говорит вслед:

– Учти, Маша, что мы наш разговор не закончили.

Не отвечаю и даже не оборачиваюсь. Для меня все закончено. Я сюда не вернусь с дочкой. Зачем? Если Роман может легко заменить одного ребенка другим, значит и с женой так поступит. Просто жену теперь Алина будут звать, а так все то же самое: крутиться вокруг него будет, обожать, в рот заглядывать.

Пока ее так же, как меня, реальность об асфальт лицом не приложит.

Ставлю сумку назад, а сама сажусь на переднее сиденье. Водитель, молодой солдатик из части, бросает на меня обеспокоенный взгляд. Кажется, его зовут Дима… или Денис? Имя совсем вылетело из головы.

– Все хорошо, Мария Анатольевна? Я подождал вас у КПП, но вы не пришли и я решил приехать. Надеюсь, вы не сердитесь.

Вымученно улыбаюсь.

– Нет, все хорошо. Наоборот, спасибо, что подъехал сюда. Поехали.

Паренек бросает взгляд в боковое зеркало. Видимо ждет, что может командир подойдет или что-то скажет, но Юсупов стоит, не двигаясь с места.

Плечи напряженные, каменный весь, брови у переносицы сведены. Я оглядываюсь и впервые за все утро на лице Ромы вижу что-то похожее на растерянность. Будто он не понимает, что же сделал не так.

Я отворачиваюсь и закрываю глаза. Сердце колотится так, будто я марафон пробежала, а не пережила скандал с мужем.

Бывшим мужем. Надо привыкать.

Мотор заводится и машина плавно трогается с места.

– Мария Анатольевна, не хотите воды? Вы бледная, вам не плохо?

– Нет, все… хорошо. Просто… немного отравилась, видимо, что-то несвежее на ужин съела, – вру я.

Меньше всего мне хочется, чтобы сейчас кто-то лез в душу, даже если с искренним сочувствием.

Впереди четыре часа дороги. За это время надо хоть как-то собраться с мыслями и приехать к Катюше не разбитой женщиной, а ее матерью. Сильной и уверенной, готовой бороться за нее до конца. Я теперь одна у нее…

Горло сдавливает от этой мысли. Все эти месяцы счастья, когда я подбирала, какую коляску хочу, составляла список, что нужно купить для дочки – это все теперь перечеркнуто одним махом.

Как не думать, что радости от моей беременности муж не испытывал, а только активно ее изображал? Что не ждал ее на самом деле, ведь другая там тоже была беременна. Сыном, о котором каждый мужик мечтает.

Машина сворачивает на соседнюю улицу и водитель резко бьет по тормозам.

Я даже испугаться не успеваю, когда меня бросает вперед. Ремень безопасности срабатывает, блокируясь, и только благодаря этому я не ударяюсь с размаху лицом об панель или стекло. Он врезается больно, сдавливает грудь и я громко со стоном выдыхаю.

– Твою мать… – шипит парень. – Совсем сдурела, под колеса кидаться?!

Я поднимаю голову и холодею.

Посреди дороги стоит Алина с ребенком на руках. Она прижимает сверток к себе и буравит меня взглядом через лобовое стекло.

– Выйди, Маша. Поговорим, – кивает она на тротуар рядом с собой.

Глава 10

Вместо того, чтобы поскорее унести ребенка в тепло, Алина что, караулила меня? Настолько сильно ей хочется отстоять право быть с Юсуповым, что даже на малыша плевать?

Хотя неудивительно… она ведь уже сплавила младенца на всю ночь, даже не позаботившись о том, что он голодный будет. Для каких-то женщин мужик всегда на первом месте.

– Мария Анатольевна, мне что делать? – растерянно спрашивает водитель. – Объехать ее?

– Стой. Она не даст объехать, – вздыхаю я обреченно, отстегивая ремень безопасности.

– Может не будете выходить? Эта… – паренек осекается и заканчивает мягче, – в общем, она известная скандалистка. Надо оно вам?

Мне не надо, но я же понимаю, что раз Алина такая настырная, то вполне преградит дорогу машине. Видимо той очень надо разобраться с соперницей раз и навсегда, а то уеду я и не показать, кто тут главная. А при Романе она ведь только глазками невинно хлопать может.

Выхожу на мороз и застегиваю куртку до самого верха. Поднимается ветер и становится уже куда холоднее, чем просто при морозе.

Я бросаю сочувственный взгляд на сверток. Ребенок вроде завернут хорошо в плед, но он же маленький, ему простуду подхватить при такой погоде – раз плюнуть.

– Чего тебе надо? – спрашиваю резко. – Иди домой лучше, а то ребенка заморозишь. Чем тогда Юсупова у своей юбки держать будешь?

Алина поджимает губы, надменно хмыкает.

– Не надо тут из себя заботливую корчить. Когда у подъезда на меня орала, ты о ребенке не сильно-то и думала.

– Ну хоть кто-то из нас должен мыслить здраво. А то сын у тебя просто как брелок, трясешь им только когда тебе нужно. Говори, чего хотела, и проваливай. Мне сейчас вообще не до тебя.

– В больничку торопишься к дочке своей недоношенной? – улыбается ядовито Алина.

Кровь ударяет в голову. Я делаю шаг вперед, сжимая кулаки, но эта стерва тут же прижимает к себе ребенка, прикрываясь им.

– Только тронь меня. Я потом в полицию заявление напишу, что ты на меня с кулаками бросилась при свидетеле, – злорадно обещает она.

Останавливаюсь, стиснув кулаки. Ладно, Маша, спокойнее, эта дурочка просто хочет вывести тебя из себя.

– Нормальная мать никогда бы не сказала так про чужого ребенка и не радовалась бы чужому горю. Но тебя хорошей мамой и не назвать, правда? Что тебе надо, говори уже.

Алину будто и не задевают мои слова, она явно считает иначе. Я же ее соперница, а значит и ребенку моему можно желать зла. Словно он виноват хоть в чем-то.

– Я хочу, чтобы ты исчезла из его жизни. Насовсем.

– Я и так ухожу, если ты не заметила.

– Ухожу, – передразнивает Алина писклявым тоном, – ну конечно, верю! Сейчас уходишь, а потом вернешься. Все вы, жены, такие. Поорете, поистерите, а потом приползете обратно, потому что идти некуда.

Я молчу, вскинув бровь. Отчасти, конечно, она права, потому что кроме как к маме в небольшой городок, мне не к кому вернуться. Но лучше так, чем снова жить с Юсуповым и делать вид, что ничего не было.

Алина видимо принимает мое молчание за согласие с ее словами и довольно улыбается шире.

– Вот видишь, ты понимаешь, о чем я! Так что давай договоримся по-хорошему, Маша. Ты подаешь на развод, отказываешься от алиментов и квартиры и мы с Ромой тебя больше не трогаем. Даже видеться с дочкой ему разрешу иногда. Если она выживет, конечно. А то может твой недоносок и не доживет до выписки.

Последние слова она произносит, пожав плечами с такой издевкой и равнодушием, что у меня темнеет перед глазами.

Я оказываюсь рядом быстрее, чем эта змея успевает среагировать, и со всей силы влепляю ей пощечину. Ладонь обжигает от удара, голова Алины мотается в сторону. На щеке практически сразу расцветает ярко-красное пятно.

Пискнув, любовница мужа отшатывается от меня с круглыми глазами. У нее даже губы дрожат, настолько она выглядит ошарашенной и застигнутой врасплох.

– Ты… сучка! Ты еще пожалеешь об этом! – верещит она. – Я тебе обещаю! Я…

Но угрозами меня больше не проймешь. Алина видит что-то такое в моем взгляде, что заставляет ее споткнуться на полуслове и умолкнуть.

– А я обещаю, что если ты еще раз скажешь что-нибудь про мою дочь, я тебе не только по морде дам. Так легко больше не отделаешься, – чеканю раздельно, с ненавистью глядя на Алину. – Можешь жаловаться в полицию, Роме, хоть Папе Римскому, но запомни: если услышу от тебя хоть слово о Кате, ты пожалеешь. Чтобы я даже намека на нее не слышала из твоего поганого рта! А про Юсупова не переживай – можешь забирать себе, я на этого козла не претендую!

Выпаливаю это в лицо оторопевшей Алине и возвращаюсь к машине.

За спиной плачет ребенок и сердце снова болезненно сжимается от этого плача. Но нет, я теперь тоже буду думать лишь о своей малышке!

Сажусь в машину и со злостью захлопываю дверь.

– Поехали отсюда! – рявкаю резче, чем нужно.

Притихший парнишка тут же заводит двигатель. На этот раз Алина уже не пытается перегородить дорогу и мы свободно проезжаем к КПП, а вскоре после проверки покидаем и городок.

Гнев и негодование постепенно укладываются внутри. Я ни капли не жалею, что ударила Алину. Даже если время вспять повернуть, все равно бы так сделала.

Эта зарвавшаяся гадина иначе не понимает, а за такие гнусные слова о моей Катюше она еще легко отделалась.

Водитель молчит, сосредоточенно глядя на дорогу, но я вижу, как он то и дело бросает на меня взгляды. Явно хочет что-то сказать, но не решается.

– Говори уже, – вздыхаю устало и потираю переносицу, – вижу же, что сказать что-то хочешь.

Парень мнется, барабанит пальцами по рулю.

– Да я просто… в общем, Мария Анатольевна, вы это… правильно сделали.

Я удивленно вскидываю брови.

– В смысле?

– Ну, что врезали ей, – он смущенно кашляет. – Эта Алина… она же всему городку уже плешь проела. Вы не думайте, что никто не знает. Все знают. И как она за капитаном долго бегала, и как специально залетела, чтобы его захомутать.

Глава 11

Несколько дней пролетают как в тумане. Я почти не выхожу из больницы. Сплю урывками, а все остальное время провожу в реанимации, когда позволяют, или возле нее.

Катюша такая крошечная, бедненькая моя малышка. Я с ней постоянно тихонько разговариваю, держу маленькую ручку через окошко кювеза.

В голубоватом свете кожа дочки кажется совсем прозрачной, будто даже каждую венку видно.

Но несмотря на то, какая Катюша маленькая, она все равно борется, как настоящая воительница.

Врачи говорят, что динамика положительная, что она понемногу набирает вес и дышит уже чуть лучше. Но до выписки еще, конечно, очень далеко.

Недоношенные детки проводят в больнице месяцы, иногда до самого срока, когда должны были родиться. А Катюша появилась на свет на двадцать восьмой неделе, так что впереди долгий путь…

Но все равно каждое доброе слово врача для меня как глоток воздуха.

Мама приезжает на второй день. Влетает в больницу растрепанная, с безумными глазами, сразу сгребает меня в объятия и долго не отпускает.

– Доченька моя, – шепчет она мне в макушку. – Девочка моя бедная…

Я не плачу. Кажется, за эти дни я выплакала все слезы, что были. Просто стою и впитываю мамино тепло, как губка, обнимая ее в ответ.

В тот же вечер мама снимает комнатку в частном доме недалеко от больницы.

Сама я там почти не бываю, все время провожу рядом с Катюшей, но мама носит мне оттуда домашнюю еду и чистую одежду.

Про Рому она не спрашивает. Один раз только смотрит на меня долгим взглядом, когда я коротко бросаю "мы расходимся", и кивает.

– Потом расскажешь. Когда будешь готова. – добавляет она в конце.

А я не знаю, когда буду готова.

За три дня нахождения в больнице от Юсупова приходит сорок два сообщения. Сначала короткие: "Давай поговорим", "Маша, ответь", "Как Катя?".

Потом длиннее: "Хватит игнорировать своего мужа", "Давай обсудим все как взрослые люди", "Эти истерики и игнор никак тебе не помогут".

И наконец требовательное: "Ты же знаешь, как я ненавижу, когда люди не выполняют приказы? Ответь хоть на один звонок, Маша"

Я не отвечаю ни на одно.

Звонки идут по три-четыре раза в день. Телефон вибрирует в кармане, на экране высвечивается "Рома", и я каждый раз сбрасываю.

Иногда он перезванивает сразу же, будто не верит, что я посмела не ответить. Тогда я просто выключаю звук и убираю телефон подальше.

Пусть звонит. Пусть пишет. Мне все равно.

Сегодня Катюше еще лучше. Врач говорит, что показатели стабильные, а это уже хорошо.

Я выхожу из реанимации и иду по коридору к своей палате. Час посещения закончился, следующий только вечером. Можно попробовать поспать, хотя сон в последние дни приходит урывками, тяжелый и без сновидений.

– Юсупова! – окликает меня медсестра с поста. – К вам посетитель внизу. Спуститесь на первый этаж.

Посетитель? Мама обычно сама поднимается, ее уже все тут знают. Кто еще мог прийти?

Спускаюсь по лестнице, на ходу пытаясь пригладить растрепавшиеся волосы.

В холле первого этажа несколько человек, пожилая женщина с пакетами, молодая пара у окна регистратуры, и…

Ну конечно, кто же еще.

Мой чертов муж, видимо уставший терпеть мой игнор, бедненький.

Мы встречаемся взглядом с Романом и он тут же делает тяжелый шаг вперед, едва ли не сшибая мужчину рядом.

Я не сбегаю, в этом нет смысла.

Он оказывается рядом и протягивает мне букет, что я и до этого заметила, но на что-то совершенно плевать.

Никакие цветы меня не задобрят.

– Это тебе. Белые розы, твои любимые. – говорит Юсупов твердо и даже сунуть их пытается.

Просто смотрю на цветы и не двигаюсь с места. Хочется отхлестать его этим веником, если честно.

– Зачем ты приехал? – спрашиваю вместо этого.

– Поговорить. Ты игнорируешь меня, хотя знаешь, как я ненавижу подобное. – голос Юсупова грубеет, а его взгляд холодеет.

Букет сжимает так, будто уже выбросить готов. Врубает командира, когда злится.

Плохо реагирую, видите ли.

– Ты изменил мне, хотя знаешь, как я ненавижу подобное. – задираю подбородок, не стесняясь других людей.

Вообще плевать уже на все, кроме Катюши.

– Хватит. – не выдерживает, рыкает на меня. Юсупова люди тоже мало волнуют.

– Оставь меня в покое.

– Это не вариант. – он делает шаг ближе, и я инстинктивно отступаю, – Я все обдумал лучше и мы можем найти компромисс.

– Да ну? – спрашиваю, скрещивая руки на груди, хотя хочется жестоко рассмеяться.

– С Алиной я больше не встречаюсь. Сына буду обеспечивать, но жить с ней не собираюсь. Ты и Катя моя семья, и я хочу ее сохранить.

Несколько секунд молчу, просто не могу поверить, что Рома действительно считает, что вот это его "великодушие" сработает.

– Сколько раз мне нужно будет повторить? Я не хочу сохранять семью после того, что случилось.

– Маша, не руби с плеча. Скольео можно? – муж стискивает челюсть, его желваки ходят под кожей.

Ему плевать, что я буду отвечать, он не просит, не спрашивает, он требует себя простить по быстрому и угомониться.

Привык, что всегда идёт все так, как только он хочет.

Но мне надоело быть идеальной женой. Терпилой, что принимает его любовниц и других детей, я не собираюсь быть.

– Иди к черту, тебе там самое место. – цежу сквозь зубы, прожигая взглядом, полным ненависти.

Юсупов сам выжег во мне драгоценную любовь. Пусть и пожимает теперь плоды.

Несколько секунд молча смотрит на меня. Вижу, как в его глазах что-то меняется, твердеет, а кулаки сжимаются.

Люди вокруг делают вид, что не слушают, но косятся в нашу сторону.

– Хорошо, – Роман делает глубокий вдох и вдруг разом выдает, – Хорошо. Прости меня, Маша. За все. За Алину, за ту ночь, за все, что наговорил. Я был неправ. И я прошу прощения.

Это не в его духе, извиняться. Он никогда не извиняется. Не положено, считает.

Смотрю ему в глаза, не веря.

Глава 12

Ноги ослабевают и я оседаю на один из стульев, в ряд стоящих у стены. Заявление о побоях? На ум приходит одно-единственное имя. Конечно это Алина, больше просто некому.

Вот только заявление за пощечину? Каким образом его вообще приняли? Я же не боксер какой-то в супертяжелом весе, чтобы пощечину к побоям причислить.

– Я… я не могу сейчас явиться, – прочищаю горло, но все равно голос севший. – У меня ребенок в реанимации недоношенный, дочка. Я не могу оставить ее.

На том конце провода замолкают ненадолго.

– Насколько серьезное состояние у ребенка? Сотрудника к вам пустят?

– Я… я не знаю. Дочка родилась на двадцать восьмой неделе, сейчас лежит в кювезе под аппаратами. Я не могу уехать, понимаете?

Снова пауза. Слышу, как женщина что-то печатает на клавиатуре.

– Хорошо, мы свяжемся с вами позже. Оставайтесь на связи, пожалуйста, не отключайте телефон.

– Да, конечно…

Вызов сбрасывается и я еще несколько секунд смотрю на потухший экран смартфона.

Алина написала заявление. Обещала же, что я пожалею и вот, пожалуйста.

Интересно, Рома знает? Или это ее личная инициатива? Хотя какая разница. Результат-то все равно один – теперь у меня еще и проблемы с полицией, будто других бед мне не хватает. И что теперь будет?

Возвращаюсь в палату и без сил опускаюсь на застеленную кровать. Девочки, что лежат со мной в палате, тут же спрашивают, все ли хорошо, но я только отмахиваюсь. Никакого желания нет рассказывать. Такое чувство, что в грязи копаюсь, когда имя Алины упоминаю.

Господи, за что мне все это? Мало мне было преждевременных родов, предательства мужа, так еще и это…

Телефон снова вибрирует. Я вздрагиваю, но это оказывается всего лишь сообщение от мамы:

"Доченька, как там моя внучка? Как ты?”

Пишу ей, что все в порядке и никаких ухудшений нет.

Хоть и успокаиваю себя, но все равно нервничаю, ожидая звонка из полиции. Чем теперь все обернется? Надо было не выходить, сказать парнишке-водителю, чтобы на тротуар выехал или по сугробам бы эту Алину объехал… но теперь уже не изменишь ничего.

Звонок раздается через полчаса с того же самого номера.

– Мария Анатольевна? Это снова из полиции. Мы связались с больницей, подтвердили информацию о состоянии ребенка. Допрос состоится, когда самочувствие вашей дочки стабилизируется. Мы с вами свяжемся.

– Хорошо, – выдыхаю с облегчением. – Спасибо вам.

– Всего доброго. Здоровья малышке.

Отключаюсь и несколько минут просто сижу, приходя в себя. Хоть что-то хорошее за этот день. Я больше не хочу отлучаться от Кати, а уж тем более возвращаться назад в городок, где все всё знали, но в глаза улыбались.

Наверняка сплетничали за спиной, как только я уходила, переглядывались многозначительно. Какой же круглой дурой я теперь себя чувствую…

Смотрю на часы и вздыхаю. Ладно, это все уже неважно. Скоро время вечернего посещения и можно будет снова увидеть Катюшу, подержать ее за крошечную ручку, поговорить с ней тихонько.

Когда подходит время, переодеваюсь в чистое, что принесла мама, собираю волосы в хвост и иду в реанимацию знакомым маршрутом. Надеваю бахилы, халат, обрабатываю руки антисептиком, чтобы не дай бог не занести с собой бактерии или инфекцию.

Распахиваю дверь и застываю.

Возле катюшиного кювеза уже кто-то сидит. Лица не видно, только широкую спину в стерильном халате. Этот кто-то оборачивается на звук и, несмотря на надетую маску и медицинскую шапочку, я узнаю Романа.

Одна рука Юсупова просунута в окошко кювеза, он касается крошечных пальчиков дочери и это поднимает во мне настоящую бурю.

– Маша, – обращается он ко мне тихо, будто и не было никакой ссоры внизу, – я знаю, ты не хочешь меня видеть, но я пришел навестить свою дочь. И на это я, как ее отец, имею полное право.

Глава 13

Стою в дверях, не в силах сдвинуться с места, настолько меня шокирует эта картина.

Роман сидит рядом с моей дочерью, касается ее крошечной ладошки, будто имеет на это право. Будто не он недавно приволок нагулянного ребенка и хотел заменить им Катю!

Я едва не скриплю зубами, потому что умом понимаю, что Юсупов ведь и правда имеет право здесь быть, несмотря на все. В документах-то в больнице он вписан, как отец, паспорт показал, вот и пустили. Да только от этого не легче ни черта.

Я вхожу внутрь и глухо требую:

– Уходи.

– Нет.

– Рома, я серьезно.

Не могу кричать здесь. Ряд кювезов с малышами, такими же крохами, как дочка, стоит в комнате. Тут и другие мамочки переживают за своих деток и уж точно здесь не место для скандалов.

Муж этим решил воспользоваться? Понял, что я буду бессильна и не смогу кричать, как там, внизу?

– Я тоже серьезно.

Юсупов отворачивается назад к кювезу, разглядывая дочку. Вижу, как он нежно поглаживает большим пальцем маленькую ладошку. По сравнению с ней палец кажется просто огромным.

– Она такая крошечная и беззащитная… я даже не думал, что настолько…

“Да!” – хочется крикнуть мне: “Да, крошечная, да, беззащитная, и она так нуждалась в твоей заботе и защите, а ты променять на другого ее хотел!”.

Но вслух ничего не говорю. Не время и не место. Хотя взглядом невольно ищу, что потяжелее, чтобы уж огреть так огреть изменщика.

– Время посещения здесь ограничено, – цежу сквозь зубы, – и я не хочу тратить его на скандал с тобой. Я еще с дочкой хочу побыть.

– Побудь. Я не мешаю.

– Мешаешь. Одним своим присутствием мешаешь.

Роман оборачивается, бросает на меня усталый взгляд. Круги под глазами залегли, наверняка почти не спал, едва вырвался сюда. Прям пожалейте бедненького!

Так и представляю, как он в кабинет к начальнику части пришел и с порога: “Отпустите, командир, срочно надо дуре-жене побольше лапши на уши навешать, чтобы вернулась домой меня обстирывать и обслуживать”.

– Маша, я не собираюсь уходить. Если хочешь, зови медсестер, устраивай скандал. Но я пришел к дочери и побуду с ней столько, сколько положено.

Стискиваю кулаки. Я буквально в шаге от того, чтобы не закричать на него прямо здесь. Повезло Роме, что здоровье и самочувствие дочери для меня важнее.

Молча подхожу к кювезу с другой стороны и сажусь на свободный стул. Просовываю руку в окошко и касаюсь второй Катюшиной ладошки. Буду просто игнорировать Юсупова.

Мы сидим в тишине, разве что только аппараты мерно пищат, отсчитывая дыхание и сердцебиение деток.

– Она на тебя похожа, – вдруг говорит Роман. – Нос твой и губы.

Не отвечаю, даже взгляд не поднимаю, упрямо глядя только на дочь.

– Маша…

– Не надо.

– Я просто хочу…

– Я сказала, не надо, – резко отрезаю я, полоснув Юсупова взглядом. – Ты пришел к дочери? Вот и сиди рядом с ней молча. А со мной разговаривать не надо, ты уже все сказал.

Роман замолкает. Из-за маски не видно его мимики, но глазами он меня прожигает. Зато хотя бы не спорит и действительно сидит в тишине.

Катюша спит. Крошечная грудка мерно поднимается и опускается благодаря аппарату искусственного дыхания. Ее пальчики иногда подрагивают, будто она что-то видит во сне.

– Кстати, – не выдерживаю я, – твоя Алина написала на меня заявление в полицию. О побоях.

Роман резко вскидывает голову. Судя по искреннему изумлению в голосе, он явно не в курсе ситуации.

– Что?

– А ты не знал? Мне сегодня звонили, вызывали на допрос.

По глазам вижу, что и правда не знал. Ну или очень хорошо притворяется – от него всего можно ждать.

– Какие еще побои, что за бред?

– Пощечина. Видишь ли, твоя Алина, – ядовито выделяю последние слова, – поджидала меня на соседней улице. Поперек дороги встала, машину не пропускала, так поговорить хотела. Ну мы и поговорили. Я дала ей пощечину, когда она назвала нашу дочь недоноском и сказала, что та может не дожить до выписки.

Несколько секунд Роман молчит. Потом медленно произносит:

– Она так сказала?

– А ты думаешь, я просто так ей по лицу влепила? Ради развлечения?

Брови мужа сурово сходятся у переносицы, глаза мечут молнии. Ну надо же, как задело! А как самому гадости говорить про дочь, так что-то возмущений не было.

– Я поговорю с ней.

– Не надо мне твоих одолжений.

– Это не одолжение. Она не имела права так говорить о Кате.

Захлебываюсь воздухом, настолько возмущение внутри клокочет.

– А ты имел? – спрашиваю вкрадчиво и взглядом в него вцепляюсь.

Роман не выдерживает, уводит взгляд на Катюшу. Лишь спустя десяток секунд, качнув головой, тихо отвечает:

– Не имел. Знала бы ты, как я об этом жалею.

– А я вот не жалею, Рома. Зато теперь знаю истинное лицо того, с кем жила все эти годы и считала своей опорой и каменной стеной.

Юсупов вытаскивает руку из кювеза и открывает рот в попытке заговорить.

– Не надо, Рома. Не надо своих оправданий и лжи здесь, возле дочки. Хотя бы рядом с ней не выкручивайся.

Я хорошо знаю своего мужа, отлично понимаю, как ему сейчас в руках приходится себя держать. Он же командовать привык, а тут баба ему рот затыкает. По одной ауре, исходящей от него, чувствуется, насколько он на взводе.

– Хорошо, тогда поговорим потом, – он поднимается с места, – мне уже пора, служба. Но я еще скоро приеду.

Ничего не отвечаю, даже не смотрю в сторону Романа.

– И еще, я разберусь с заявлением, можешь не переживать.

– Не утруждайся. Сама справлюсь.

Заставляю себя не сверлить спину мужа взглядом, когда тот направляется к двери и выходит за нее. Лишь выдыхаю, когда наконец возле бокса остаюсь я одна.

Даже эмоции тратить не хочу. Злость выматывает, а я хочу все свое время посвятить Катюше. Ей сейчас моя поддержка и любовь важнее.

Когда время посещения заканчивается, возвращаюсь вместе с другими мамочками в палату. Сегодня уже поздно, но завтра я обязательно схожу к заведующей отделения.

Глава 14

Утром первым же делом иду караулить заведующую отделением. За ночь я успела прошерстить кучу юридических форумов и узнала, что девочки в палате правы: я и правда могу запретить Роме посещать дочь.

Да, он отец и имеет право, но Катюша сейчас в реанимации, а это значит, что больница будет руководствоваться мнением матери. Если она считает, что для ребенка так будет лучше и безопаснее, то отец никак не пробьется. Если только через суд, а на него, как известно, уйдет время.

Выпросив у постовой медсестры листок и ручку, я уже набросала заявление. Тоже примерный образец в интернете нашла, но если не подойдет, перепишу заново.

Я хоть двадцать таких написать готова, лишь бы Юсупова к дочке не подпустить. Потому что не заслужил. Он уже от нее отказался, когда попытался уговорить заменить сыном от другой. Так что пусть теперь пожинает плоды.

– Не успела прийти на работу, а меня уже поджидают. Хоть кофе дайте выпить, – фыркает беззлобно Нина Павловна, появляясь возле своего кабинета.

– Извините, – сконфузившись, улыбаюсь от неловкости, – я много времени у вас не отниму, правда. Мне вот, только заявление отдать. Это очень важно.

Заведующая качает головой, отпирая кабинет. Входит внутрь, на ходу расстегивая верхнюю одежду.

– Ну раз важно, входите, Юсупова. Присядьте, подождите, я только переобуюсь и халат надену.

Киваю быстро и ныряю внутрь. Нина Павловна вообще женщина строгая, если что и отчитать может. Но я ее понимаю, у нее должность важная, она тут за всех отвечает. Если и пожурит, то скорее по-матерински, не со зла совсем.

Да и специалист она замечательный, а то, что уважают и побаиваются, только подчеркивает этот факт.

Сажусь на стул, складываю листок с заявлением перед собой. За спиной раздается сосредоточенное сопение и вскоре Нина Павловна, приглаживая прическу после шапки, занимает свое кресло.

– Слушаю. Что такое за дело важное с утра? С Катенькой что-то ночью случилось?

– Нет-нет, что вы! Слава богу нет, – я в сердцах даже по столешнице трижды стучу. – Тут другое… вот…

Придвигаю заявление к завотделением. Она нацепляет на нос очки, пробегается глазами по бумаге. Хмыкает неопределенно и смотрит поверх толстых линз.

– Поссорились что ли? Учтите, Юсупова, это, – она трясет заявлением в воздухе, – вам не шуточки. Личные отношения выясняйте за дверями больницы. Если обижены, ребенка сюда не приплетайте.

– Мы не ссорились! Точнее… все гораздо сложнее, чем вам кажется.

– Дорогая моя, я за тридцать лет работы здесь столько всего повидала. Нас, женщин, обидеть легко и мы в ответ тоже мстить готовы. Но ты сегодня напишешь запрет, а завтра прибежишь умолять, чтобы сняли его. Вот скажи, зачем мне этот геморрой? Думаешь, дел у меня мало? Да у меня таких нервных мамочек, как ты, которые с мужьями каждый вечер ссорятся и разводятся по пять в каждой палате! Только через пару дней у вас уже любовь опять, а мне опять бумажная волокита.

Чувствую, как шея и уши краснеют, хотя ситуация у меня точно другая.

– Я понимаю, как это выглядит, но я имею на это право, Нина Петровна. И заявление я не отзову, не переживайте.

Завотделения тяжело вздыхает, качает головой, глядя на меня с явным осуждением.

– Это ведь серьезный шаг. Отец имеет законное право на посещение ребенка.

– Да, но если я запрещу, вы его сюда не пропустите, несмотря на все эти права.

– Это так.

Нина Павловна откидывается на кресло, барабанит пальцами по столешнице, разглядывая меня.

– Отговорить не получится?

– Не получится, – упрямо мотаю я головой.

– Хорошо, – снова тяжелый вздох. – Но можно хотя бы узнать причину? Поссорились?

Я не хочу выворачивать душу перед чужим человеком, каким бы хорошим спецом Нина Павловна ни была. Но и понимаю, что без объяснений не обойтись.

– Мой муж мне изменял. У него есть ребенок от другой женщины. И когда я приехала собрать вещи… в общем, кое-что случилось. Я тогда узнала обо всем, поэтому вот. Не хочу, чтобы муж приближался к дочке.

Я умалчиваю самое болезненное. Не хочу, чтобы хоть кто-то из медработников узнал и обсуждал это, даже жалея меня. Мне и без того паршиво.

Нина Павловна молчит некоторое время. Снимает очки, трет переносицу.

– Я понимаю. Сама когда-то развелась по той же причине и тоже беременна сыном была. – заведующая возвращает на нос очки и кивает. – Я распоряжусь, чтобы мужа не пропускали. Но, Маша, имейте в виду, что он через суд может оспорить. Если принесет решение, тут я уже ничем помочь не смогу…

– Пусть оспаривает, сколько влезет. Мне судье тоже будет что сказать.

Нина Павловна ставит на заявлении размашистую подпись и штамп, откладывает его в сторону.

– Я распоряжусь, чтобы сотрудники не пускали вашего мужа. А вы держитесь. Думайте о дочке, она у вас боец. Главное, чтобы детки здоровые были, а мужики… дело наживное, как говорится, вы молодая еще, красивая, найдете еще хорошего.

Я хмыкаю.

– Да мне уже хватило. Лучше я теперь как-нибудь сама, с дочкой. Спасибо вам Нина Павловна!

– Да не за что. Заходите, если будет какой-то вопрос.

Выхожу из кабинета с чувством выполненного долга.

Я сделала это. Отрезала еще одну ниточку, связывающую меня с Юсуповым. Теперь ему придется смириться с тем, что он больше не рулит ситуацией, а то пришел и требовать еще себе позволяет что-то.

Хотя кого я обманываю? Рома никогда и ни с чем не смиряется. Он будет давить, угрожать, искать лазейки. Но это будет потом. А сейчас у меня есть хотя бы передышка.

День проходит как обычно: я навещаю Катюшу, разговариваю с мамой, хожу на обед и ужин. Даже умудряюсь подработку найти удаленную, буду карточки для товаров делать.

Оплата не сильно большая, тем более у меня только телефон, но сейчас любая копейка нужна. Не могу же я на маминой шее сидеть, а так пока в больнице хоть подкоплю немного.

На следующий день мне снова звонит номер, по которому со мной связывались из полиции. Не зная, чего ожидать, я поднимаю трубку с замирающим сердцем.

Глава 15

– Иду.

Стремительно выхожу в коридор и направляюсь к лестнице. С каждым шагом голос Романа становится громче и злее.

– Я отец ребенка! Вы не имеете права меня не пускать. Где ваше начальство?! Позовите его! Иначе я вам сейчас тут такое устрою!

Спускаюсь в приемный покой и застываю в дверях, когда наталкиваюсь на Юсупова. Он весь красный от бешенства.

Своей массивной фигурой муж нависает над перепуганной женщиной в белом халате, а двое охранников топчутся рядом, не решаясь вмешаться.

– Рома, – зову негромко, но он тут же слышит, словно бы только и ждал, когда я появлюсь.

Резко оборачивается и теперь я вижу, какие у него глаза бешеные, а ноздри аж раздуваются.

– Ты! – он идет ко мне широким шагом, оказывается рядом в считанные секунды, – Ты написала заявление, чтобы меня не пускали к моей дочери?!

– Да. – отвечаю незамедлительно, приподнимая подбородок и всем видом показывая, что не боюсь мужа.

– Ты в своем уме?! – рявкает он так, что эхо отскакивает от стен.

Охранники дергаются было к нам, но замирают, когда Юсупов бросает на них волчий взгляд. Им явно не хочется связываться с разъяренным офицером, и я с одной стороны их понимаю, но не одобряю.

– В своем. – чеканю твердо, складывая руки на груди, – Впервые за долгое время.

– Отзови, – Роман цедит это слово сквозь зубы, нависает уже надо мной всей своей массой, давит взглядом, пытается сломать, – Сейчас же.

Но я не поддаюсь. Сейчас только я на страже своей дочки.

– Нет.

– Маша! – голос Юсупова срывается на рык. – Я сказал, отзови!

– Хватит орать, тут больница, а не твоя казарма. Твои приказы тут ничего не значат.

– Да как ты можешь так поступать? – он хватает меня за плечо, сжимает до боли, – Как ты можешь запрещать мне видеться с моей родной дочерью?!

– Ты сам в этом виноват. – вырываюсь из его хватки, отступаю на шаг.

– Я столько для нашей семьи делал... – Юсупов смотрит на меня так, будто я сошла с ума. – Сутками напролет работал, обеспечивал тебя, защищал! А ты… ты устраиваешь этот цирк из-за одной ошибки!

– Одной ошибки? – переспрашиваю, едва удерживаясь от того, чтобы издать горький смешок, – Ты называешь это одной ошибкой?

– Да, одной! Я оступился, признаю. Но это не повод лишать меня права видеться с ребенком!

– Ты думаешь, так легко забыть твои слова о моей малышке? Забыть то, как ты, можно сказать, похоронил ее?

Вижу, как охранники переглядываются, явно слыша наш разговор. И даже они выглядят осуждающе, а Юсупов вот ничего такого в этой ситуации не видит.

– Я уже извинился за те слова. – Роман стискивает челюсти, – Ты до гроба это вспоминать будешь?

– Да, буду. Думаешь, одних извинений достаточно? Ты стоял надо мной и говорил, что Катя может не выжить, зато у тебя есть сын! А теперь хочешь, чтобы я пустила тебя к ней?! Она твоя дочь только когда тебе удобно!

После моих слов повисает тишина. Мы сверлим друг на друга взглядами с мужем и в его глазах видно, какая буря сейчас в нем происходит.

Охранник постарше, с седыми усами, делает шаг вперед.

– Товарищ капитан, – обращается он спокойно, но твердо, – Прошу вас покинуть здание. У нас запрет вас не пускать. Иначе придется вызвать полицию.

Юсупов смотрит на него так, будто сейчас размажет по стене. Но охранник не отступает, наконец-то набрался смелости.

– Я сам уйду, – наконец цедит Роман, не сводя с меня взгляда – Уйду сейчас, но знай, Маша, я оспорю твой запрет, а если ты попробуешь еще что-то такое учудить... я ведь Катю вообще у тебя забрать могу.

Слова Юсупова прибивают как бетонной плитой, настолько внезапные они и жестокие.

У меня пересыхает во рту от шока. Не могу поверить, что слышу это от человека, которого когда-то любила. В один момент он не верит в то, что дочь выживет и готов ее заменить на другого ребенка, а теперь угрожает забрать...

Будто увидев, что на меня подействовала его угроза, муж обещает:

– Я подам в суд, Маша, и заберу у тебя Катю, если ты не одумаешься и мы снова не станем семьей. Подумай об этом.

А потом разворачивается и уходит.