Офицеры. Сборник эротических рассказов

Лейтенант 1

Я даже не хотела вылезать из УАЗика.

Ленка, хирург из нашего гарнизонного госпиталя, уже спрыгнула на землю и теперь стояла, щурясь от солнца, поправляя шапку.

У неё вечно шапка съезжала на затылок, обнажая короткие, крашенные в рыжий цвет волосы, и она вечно с ней воевала.

— Кольцова, ты там уснула, что ли? Вылезай давай, приехали уже.

Она говорила громко, почти кричала, хотя стояла в двух шагах.

Привычка — на полигоне всегда шумно, всегда надо перекрикивать то взрывы, то моторы, то чей-то мат. Я вздохнула, взяла свой планшет с бланками и медицинскую укладку, и выбралась наружу.

Полигон встретил меня гулом. Где-то справа, за бетонными плитами и земляным обвалованием, ухали учебные взрывы — глухо, утробно, как будто сама земля кашляла.

Пахло соляркой, пылью и нагретым на солнце железом. Ветер нёс этот запах прямо в лицо, и я невольно поморщилась.

Сколько лет работаю, а привыкнуть к этому букету так и не смогла.

Ленка уже курила, привалившись к капоту нашего санитарного УАЗика.

Белый бок машины был забрызган грязью почти до самых окон — водитель, вечно сонный прапорщик по фамилии Гуськов, никогда не мыл машину после выездов, ссылаясь на то, что «на войне всё равно грязно будет».

Ленка выпустила струйку дыма в сторону и покосилась на меня.

— Третий выезд за месяц, — сказала она. — Как будто у них своих врачей нет.

— У них есть, — ответила я, одёргивая китель. — Просто их врачи тоже хотят иногда поспать. Или выпить. Или и то, и другое одновременно.

Ленка хмыкнула и снова затянулась.

Она была хорошим хирургом, но с ленцой — из тех, кто делает свою работу идеально, но без огонька, без этого внутреннего моторчика, который заставляет тебя бежать к раненому быстрее, чем ты можешь.

Впрочем, я её не осуждала. За пятнадцать лет в военной медицине любой огонёк погаснет.

Я огляделась, давая глазам привыкнуть к яркому свету после полумрака УАЗика.

Полигон жил своей обычной, шумной, мужской жизнью.

Слева от нас, метрах в тридцати, у полосы препятствий толклась группа контрактников.

Они были без кителей, в одних тельняшках или просто по пояс голые, несмотря на то, что ветер был холодный, осенний. Потные, красные, со сбитыми костяшками и грязными локтями.

Кто-то ржал, хлопая товарища по спине, кто-то пил из мятой пластиковой бутылки, кто-то просто лежал на бруствере, раскинув руки, и смотрел в небо.

Мальчики. Все они были мальчики. Даже те, кому под тридцать. Даже те, у кого седина в висках и шрамы через всё лицо.

Я смотрела на них и чувствовала привычную, тупую, застарелую боль где-то под рёбрами. Боль, которая никогда не проходила до конца, а только затихала иногда, чтобы потом напомнить о себе в самый неподходящий момент.

Ленка, видимо, заметила мой взгляд. Она докурила, бросила окурок в грязь и притоптала его каблуком.

— Чего стоишь, Кольцова? Пойдём, что ли. Мне ещё твоих мальчиков смотреть, которых ты забраковала. Говорят, один из них на тебя зуб точит.

— Кто говорит?

— Сорока на хвосте принесла. — Ленка усмехнулась и первой двинулась в сторону штабного вагончика, который виднелся метрах в ста, за рядами палаток и грудой каких-то ящиков. — Штормов этот. Лейтенант. Ты ему в прошлый раз от ворот поворот дала. Весь гарнизон знает, что ты его специально завалила.

Я ничего не ответила. Просто пошла за Ленкой, перешагивая через кабели, лужи и чьи-то брошенные берцы.

Штормов.

Вадим Штормов.

Имя всплыло в памяти сразу, вместе с лицом. Я запомнила его слишком хорошо. Слишком подробно. Так подробно, как не запоминала ни одного пациента за последние десять лет.

Лейтенант 2

Он был красив. Не просто красив — он был из той породы мужчин, при виде которых женщины забывают, как дышать.

Я видела таких раньше — молодых, хищных, с горячими глазами и телами, созданными для войны или для постели. Они редко доживали до тридцати. Они сгорали быстро, ярко, оставляя после себя только фотографии.

Штормов был именно таким.

Высокий, широкоплечий, с узкой талией и длинными ногами.

Он двигался как танцор или как боец — плавно, экономно, каждое движение было точным и выверенным. Лицо у него было... Я даже не могла подобрать правильного слова.

Хищное?

Да, но не только.

Тонкое, с острыми скулами и твёрдым подбородком, с небольшой ямкой посередине, которая придавала ему что-то мальчишеское.

Глаза светлые, почти прозрачные, как зимнее небо перед снегопадом. Они смотрели прямо, не мигая, и от этого взгляда становилось не по себе. И рот — твёрдый, чётко очерченный, с чуть опущенными уголками, как будто он знал что-то такое, чего не знал никто вокруг.

Когда он стоял передо мной в кабинете ВВК три недели назад, я чувствовала, как у меня дрожат пальцы под столом.

Я смотрела на его снимки, на эти дурацкие рентгеновские плёнки с волосяной трещиной, и думала: «Нет. Такого — туда нельзя. Такого надо беречь. Такого надо оставить здесь, в тылу, подальше от осколков и пуль».

Я поставила ему «не годен».

Не из-за трещины. Трещина была смешная, зажила бы за неделю.

Я поставила ему «не годен», потому что не хотела, чтобы этот красивый, злой, голодный мальчик уехал туда, где стреляют. Я хотела, чтобы он был здесь. В тылу. В безопасности. Подальше от всего, что может его сломать, искалечить, погасить этот огонь в его прозрачных глазах.

Чтобы его лицо, это невозможное, хищное, прекрасное лицо, не тронуло ни время, ни что похуже.

Я хотела его. Вот в чём была правда.

Я, сорокадвухлетняя тётка, вдова, мать взрослой дочери, хотела этого мальчика так, как не хотела никого со смерти мужа.

И это было стыдно.

Так стыдно, что я запретила себе даже думать об этом. Заперла это желание где-то глубоко внутри, за семью замками, и выбросила ключ.

Но он, видимо, догадался. Он, видимо, всё понял ещё тогда, в кабинете, когда я слишком долго смотрела на него поверх снимков.

И теперь он был здесь. Где-то на этом полигоне. И Ленка говорила, что он «точит на меня зуб».

Мы дошли до штабного вагончика. Ленка остановилась у двери, потянулась.

— Ладно, я пойду к полосе, посмотрю, что там у них с аптечками. Вечно бинты просроченные, а жгуты рваные. Ты здесь бумажками займись?

— Да, — сказала я. — Списки сверить надо. Давай через час встретимся у машины.

Ленка кивнула и ушла, а я открыла дверь вагончика и шагнула внутрь.

Лейтенант 3

Там было тихо. Пахло старой бумагой, растворимым кофе и нагретой жестью.

Я закрыла за собой дверь, но не на замок — просто прикрыла, чтобы сквозняк не гулял. Стянула шапку, пригладила волосы. Села за стол, разложила бланки.

Список фамилий расплывался перед глазами. Иванов, Петров, Сидоров. Я ставила галочки, стараясь сосредоточиться. За окном ухало, кричали командиры, топали берцы — полигон жил своей жизнью.

Я подняла голову, чтобы размять шею, и машинально глянула в мутное окно вагончика.

Он шёл через плац.

Штормов.

Я узнала его сразу — по развороту плеч, по тому, как сидит камуфляж, обтягивая узкую талию.

Ворот расстёгнут, видна смуглая шея. Он шёл не спеша, пружинистым шагом, и даже в этом обычном движении было что-то хищное, завораживающее.

Солнце подсветило его лицо — острые скулы, твёрдый подбородок с ямкой, светлые, почти прозрачные глаза.

Красивый до невозможности. До какого-то животного, неудобного чувства внутри.

И это чувство пришло.

Жар внизу живота. Тяжесть. Влажность, которая вдруг проступила там, где её быть не должно.

Я сжала бёдра под столом и сама себе удивилась. Испугалась даже.

Что за чёрт?

Мне сорок два. Я врач. Я видела сотни красивых мужиков — молодых, полуголых после полосы препятствий. И ничего. А тут — один взгляд в окно, и я уже мокрая.

Я резко опустила глаза в бумаги. Ручка дрожала. Я слышала, как колотится сердце где-то в горле.

Стыд накрыл горячей волной. Я надеялась, что он пройдёт мимо.

Дверь открылась.

Я не обернулась сразу.

Сначала почувствовала сквозняк — холодный воздух скользнул по шее, забрался под воротник, заставил волоски на руках встать дыбом.

Потом услышала, как закрылась дверь.

Не хлопнула, как это обычно бывает, когда заходят уставшие, злые, спешащие люди. Закрылась мягко, с тихим щелчком защёлки. И почти сразу же — ещё один звук, едва слышный. Металлический скрежет задвижки.

Он запер дверь изнутри.

Я обернулась.

В дверях стоял он.

Руки он держал в карманах, и от этого его плечи казались ещё шире, ещё тяжелее.

— Марина Викторовна, — сказал он.

Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой. Он произнёс моё имя-отчество медленно, растягивая звуки, как будто пробовал их на вкус. Как будто ему нравилось, как они звучат.

— Лейтенант, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы почему не на учениях? И почему дверь заперли?

Лейтенант 4

Он не ответил. Он стоял, прислонившись спиной к двери, и смотрел на меня. Его глаза медленно прошлись по моему лицу, по шее, по плечам, обтянутым кителем.

Я чувствовала этот взгляд физически — как прикосновение. Как будто он провёл пальцами по моей коже.

— Там шумно, — сказал он наконец. — Много людей. Бегают, стреляют, падают в грязь. Кричат командиры. Взрывы каждые пять минут. Никто не заметит, что одного лейтенанта нет на месте. А даже если заметят — подумают, что я в санчасти. Или в штабе. Или ещё где-нибудь, где лейтенантам быть не положено.

— И что же вы делаете в штабе?

Он чуть склонил голову набок. Свет из окна скользнул по его скуле, высветил тонкую белую полоску шрама, которую я раньше не замечала. Наверное, осколок. Или нож.

Интересно, откуда это у него — он же ещё не был в горячих точках. В его деле я не нашла ничего про боевой опыт.

Но шрам был. Тонкий, старый, почти незаметный.

— Пришёл поговорить с вами, Марина Викторовна, — сказал он. — Вы же мой врач, в каком-то смысле. Вы поставили мне диагноз. Вынесли приговор. Я имею право знать подробности. Разве нет?

— Вы всё знаете. Трещина лучевой кости. Ограничение по нагрузкам на четыре недели. Через месяц придёте на переосвидетельствование, и, если динамика будет положительная, я сниму ограничения. Это стандартная процедура, лейтенант. Ничего личного.

Он медленно оттолкнулся от двери и сделал шаг вперёд. Вагончик был маленький — три на четыре метра, не больше. Стол, за которым я сидела, два стула, шкаф с папками, железный сейф в углу, вешалка у двери. И всё.

Его шаг съел почти половину расстояния между нами.

— Ничего личного, — повторил он. Голос стал тише, интимнее. — Вы правда в это верите, Марина Викторовна?

— Это медицинский факт. У вас была трещина. Я вас не пустила, потому что с трещиной в руке на передовой делать нечего. Вы бы не смогли держать оружие. Вы бы не смогли тащить раненого. Вы были бы обузой для своих. Это не моя прихоть, это объективная реальность.

Он сделал ещё шаг.

Теперь между нами было меньше метра. Я сидела на стуле, и он нависал надо мной — высокий, широкий, заполняющий собой всё пространство.

От него пахло потом, пылью, разогретой на солнце кожей и тем самым терпким, горьковатым запахом, который я запомнила с прошлого раза.

Запах, от которого у меня перехватывало дыхание и слабели колени.

— Объективная реальность, — сказал он. — Хорошо. Давайте поговорим об объективной реальности. Я консультировался с другим специалистом. После того, как вы мне отказали. Показал ему снимки. Он сказал, что трещина волосяная. Что с такой трещиной берут в горячие точки. Что она зажила бы за десять дней, если бы руку просто поберечь. Он сказал, что для отказа нужны более веские основания. Более... личные.

Я молчала. Сердце стучало где-то в горле, гулко, часто. В висках звенело.

— Я долго думал, Марина Викторовна, — продолжал он. — Долго вспоминал тот день в вашем кабинете. Как вы на меня смотрели. Как вы держали снимки и смотрели не на них, а на меня. Как у вас дрожали пальцы, когда вы писали заключение. Я всё это видел. Я всё это запомнил. И я понял.

Он наклонился. Его лицо оказалось совсем близко. Я видела каждую ресницу. Каждую пору на его смуглой коже. Каждую капельку пота на виске. Его дыхание коснулось моей щеки — горячее, частое, пахнущее мятной жвачкой и чем-то ещё, чем-то животным.