Ожившие по ошибке

От Автора

‑ «Называй меня Стюля, каждый, кто считает, что банальности типа Юля тут не проканают, ....Так начиналась известная песня Скелетонов из популярной рекламы йогуртов, глазырованных сырков и творожков с кусочками желе. Помню, как мальчишкой, я даже принимал участие в школьных шуточных конкурсах, накрасив себя Скелетоном‑Диджеем, и трое ребят рядом со мной изображали Басту, Жорика и Стюлю, и мы вместе, с восторгом применяя на себя образ этих Скелетов‑Подростков, пели – «Скелетон Я». Да уж, эти Скелетоны были словно идеальным воплощением нас, московских школьников 2000‑ых, которые охотно открывались технологическим новинкам, таким как мобильники вроде – Nokia 3310 (тогда это был просто невероятный супер‑телефон, с игрой в популярную Змейку) или гаджетам вроде всеми обожаемого Тетриса. Что уж говорить о Макдональдсе … Помню себя в футболке с изображением костей, которую надевал в школу – обязательно. Мы пытались подражать этим Скелетонам, сами не зная почему, ‑ они так быстро стали олицетворением нашей московской подростковой жизни, что мы иногда воспринимали их живыми, реально существующими друзьями, которые тусуются с нами каждый день. Удивляюсь, что я до сих пор помню их образ и характеры, и даже черепашку «Ракета» (ручная черепаха‑скелет), которая была неизменным спутником этих Скелетонов. Мне больше запомнился Диджей, носящий кепку задом наперёд, с наушниками на шее, обязательно с пультом или диском в руке, и со своим вечным рэпом, ‑ можно сказать, самый продвинутый из группы, следящий за трэндами, и конечно не мыслящий себя без музыки и вечеринок, с его ‑ клубникокольно (игра на слове «прикольно» + отсылка ко вкусу йогурта) или – забивай на скуку – включи бит, запилим микс, отожжём на тусе .... Именно ему я и подражал, причём можно сказать, ни по своей воле, потому что на конкурсе Скелетонов, где каждый класс исполнял песню и выбирали лучших, мне просто сказали: «так, ты у нас стопроцентный Диджей, встань туда и запили рэп про йогурт». Я даже не знаю, почему так решили, но наверное из‑за внешности, да ещё и волосы у меня тогда были накрашенные, стильные. Но рэп … боже, как я был далёк от этого, вообще не мой жанр. Но слава богу я справился, мои запинки попадали под ритм, и это веселило всех собравшихся и жюри, им доставляло удовольствие наблюдать как я ритмично запинаюсь, произнося слова не полностью.

Именно те воспоминания, те образы из детства и стали далеким, но ярким вдохновением для персонажей этой книги. Но только отчасти, потому что эта книга стала больше, чем я предполагал, и пока я её писал, в ней стрельнули неожиданные краски и другие глубины. История как будто начала жить сама, уже не слушаясь меня, и это очень круто, я люблю такие сюрпризы.

Так что: устраивайтесь клёво и шевелите костями. Погнали!

1. Школа, где Пушкин плачет

Москва 2000‑ых, серые стены школы имени Пушкина ещё помнят те времена … Когда‑то здесь учились, сочиняли, потом уже будущие, порой великие писатели, выводили свои первые строчки; здесь росли выдающиеся математики, люди науки, уже тогда начинали конструировать роботов настоящие гении инженерной мысли, ‑ хотя, если честно, таким инженером был только один, Иван Иванович, но о нём позже … Отсюда выходили и известные профессора, преподаватели: вообще, талантливые люди. Но сегодня эти стены не узнать; тут торопливые шаги двоечников, измученные коридоры терпят постоянную беготню, мат, хулиганьё, орущих, дерзких подростков с их колючими взглядами, и, к сожалению, драки за школой …

Но наши Вика и Дарья, которые сейчас красуются перед зеркалом, не плохие, хоть и решили сгонять в Макдональдс. Вот представьте, стоит перемена: там у зеркала в коридоре, который залит этим скучноватым, тусклым светом от мигающих ламп, застыли девчонки в стиле «Тату», и стоят в чёрных кожаных куртках, делают себе броский макияж, одна в рваных джинсах, другая в красной клетчатой юбке.

– Го в «МакДак»? Спорим, за 15 минут уложимся? – спрашивает Дарья, глядя на подругу с вызовом в глазах, пока Вика ловко наносит помаду.

– Да мы за 20 еле успели в тот раз…

– А слабо за 10? – улыбается Дарья, и её улыбка, яркая и немного опасная, точь‑в‑точь как молния на куртке; будет, наверное, распаривать сейчас школьные коридоры …

– Ты выдумщица, это нереально. – говорит Вика.

Они переглядываются, и в одних этих взглядах целый мир подростковой свободы: виден вызов правилам, жажда приключений, ощущение собственной неуловимости… и всё же лёгкая паника: «А вдруг нас поймают?!»

– Слышь, а «прыщавый» не спалит?

– Ты чё забыла? Ждём, как только наливает себе чай, и бежим, – отвечает Дарья, и поправляет свои прядь волос с движением как у ловкого спец‑агента.

У них в руках старенький кассетный плеер: его пластик уже засален, там куча мелких царапин, и после щелчка кнопки включения, из динамика рвётся любимый ритм: «Нас не догонят!», и девчонки тихонько крадутся к выходу; они как тени в коридоре, идут слегка на цыпочках, втягивают плечи и стараются не дышать, а охранник, которого называют «прыщавым», опять поглощён своим ритуалом: он медленно помешивает сахар в надбитой кружке, уставившись в одну точку, и снова слышен этот противный скрежет. Конечно, для девчонок он просто цепной сторожевой пёс.

– Во повезло! – шепчет Вика.

– Ну что, насчёт трёх… погнали! – не даёт себе времени на раздумья, Дарья.

И по коридору разносится ‑ «Нас не догонят!», плеер орёт на полную мощность и девчонки срываются с места; они оставляют за собой лишь эхо смеха и адреналина, и их смех, сливаясь с ритмом музыки, превращается в нечто вроде победного клича: «Мы покоряем этот мир. Ну или хотя бы Макдак», а охранник замирает с ложкой в руке, увидев их в момент, когда они несутся к двери; и смирился, что уже поздно; он дрожащей рукой продолжает помешивать чай, и бубнит себе под нос – «Ну вот опять, нашли момент …».

Москва пасмурная, она встречает беглянок холодным ветром, но подружки смелые и шире распахивают куртки, подставляют воздуху свои разгорячённые лица; как будто холод смешивается с адреналином и остужает после побега щеки, ‑ он пьянит девчонок, а не пугает.

«Нас не догонят!» – продолжают они скандировать.

Тут спотыкается одна из девчонок, и книгу, вылетевшую из расстёгнутого портфеля, подхватывает случайно проходивший мужчина: он немного лощёный, с каким‑то журнальным лоском.

– Девчонки «Тату», будете такими яркими, возьму вас в рекламу. – говорит и улыбается, взгляд немного игривый. ‑ Я как раз планирую съёмку с подростками. Будем йогурты выпускать.

– Да какие йогурты, вы чё…

Хоть девчонки и смеются, но в их глазах мелькает искра интереса, ‑ прямо как у котят, увидевших лазерную указку.

– Ну смотрите… Только уроки часто не свистите … Беглянки …

– А вы как узнали?

– Так вы же из Пушкинской школы выбежали. Моя дочь Ксюша там же учится. Может, слыхали – Ксения Петрова? .

– А, не… чё‑то не видела …

– Понимаю, школа у вас большая. Ну ладно, летите. Только осторожнее, а то опасно так нестись под «Тату» …

Сначала девчонки переглядываются, смеются, затем напоследок подхватывают ритм своей победной песенки, и чуть ли не перекрикивая шум большого города, летят дальше по московским улицам, пока их дерзкий смех ни тает в сумерках.

Теперь, переместимся в следующее утречко, там уже стоит привычный школьным гул, коридор школы имени Пушкина превратился в стадион, и сразу рюкзаки полетели на пол, потому что это не рюкзаки ‑ это ворота; а Лёха фонтанирует на весь коридор своей энергией, ‑ он сделал мяч из носков ...

– Ну чё? До пяти голов? ‑ выкрикнул он, пиная свёрток с носками, и вид у него прям как у профессионального футболиста …

Но тут послышался грохот ведра, и из‑за угла пожаловала уборщица: вся злая, стоит в мыльных брызгах, лицо бедной женщины багровеет; и подростки отлетели – «вот блин..», Лёха тоже отшатнулся, но улыбку как‑то на лице удержал, и началось:

– Опять тут футбольный матч устроили?! Я тут коридоры мою, а они… Вам что, физкультуры мало?! Ты что тут свои грязные носки пинаешь?! Или идите к чёрту на седьмой этаж, там места больше, ради бога!

Ещё и вовсю подростки потешались над уборщицей, но та, уже, кажется, забыла о них, потому что взгляд застрял в окне, а там …

Вот они, рыжие от ржавчины, исписанные мелом любимые гаражи за школой, и по ним, как стайка воробьёв, скачут первоклашки; эти гулкие «бумы» слышны во дворе и чуть ли не по всей школе, будто играет огромный барабан, и каждый прыжок младшеклассника сопровождается весёленьким воплем, пока уборщица у окна холодеет.

– Мама дорогая! Они опять по крышам прыгают! Чего домой не идут, у них уроки уже закончились… Сейчас опять допрыгаются! Ну что с ними делать…

И допрыгались! Один из мальчишек, родом кстати из Тбилиси, наш смешной Вахтангчик, конечно нехотя, но раз уж заставили, решил перепрыгнуть с одного гаража на другой, и в том самом месте, где расстояние между гаражами было приличным.

2. Черепаха-Иваныч и Сочинение Бориса

Что же происходит у Черепахи‑Иваныча?

В воздухе витает запах озона и перегретого металла, его лаборатория будто живёт своей жизнью и пульсирует в такт его безумным идеям, и учёный сейчас мечется по комнате с фанатичным блеском в глазах. Его пальцы судорожно перебирают кипы бумаг, чертежи, старые приборы; он то и дело останавливается, будто собирается спасти человечество, а затем снова срывается с места и бормочет что‑то о «великом возрождении».

Постоянно Иван Иванович бросает восхищённый взгляд на металлические лица под тусклым светом старой лампы. В углу лаборатории стоят четыре робота‑скелета; облик у них, не поверите, как у подростков: две девочки и два мальчика. В руках у Иваныча картонки‑таблички с именами. «Так, так, это у нас Юлечка» ‑ говорит Иваныч под нос и вертится на месте, боясь что‑то спутать; затем подходит к одному из Скелетов и вешает на «шее» табличку с надписью – «Юлия». Рядом на лабораторном столе устроилась искусственная черепаха‑скелет: такой игрушечный вариант логотипа института, и также сконструированная Иванычем. Учёный берёт черепаху, аккуратно ставит её в руку Скелета, прозванной Юлией, и пытается бережным движением руки найти идеальное расположение черепахи в костлявых пальцах. Минуту он любуется Скелетом с Черепахой и оглядывается в поисках остальных табличек с именами.

В этот момент, в дверях лабораторной, появляется Кирилл: молодой, подтянутый учёный с ироничной полу‑улыбкой, который приходится сыном Иванычу, ‑ его аккуратный костюм контрастирует с хаосом лаборатории. Он вздыхает, наблюдая за отцом, и начинает:

– Пап, перестань. Это уже другая эпоха. Твой научный эксперимент рассмешит всю страну! Какой СССР? Даже если ты превратишь эту школу в советскую, это не повлияет на страну глобально. Выброси это из головы. Давай жить в наше время и смотреть в будущее.

Но Иван Иванович не слышит; вместо этого он подходит к роботам и обращается к ним, как к живым детям:

– Татьяна, Юлия, Георгий, Дмитрий… ну что, мои хорошие? Не расстраивайтесь. Час наш близок, я чувствую. Да, Козловский противится, но сам не ведает, что творит. Ничего, всё ни за горами. Школа уже на грани. Рано или поздно моё предложение заинтересует…

Он говорит с такой нежностью, что Кириллу хочется рассмеяться, если бы ситуация не была такой абсурдной.

– Сыночек, – Иван Иванович оборачивается к сыну, и его голос становится писклявым, почти детским, – мы на грани великого возрождения! Страна моя советская вернётся, и школа моя – великий дом, откуда я родом! Видишь этих молодцев? Это мои дети, моё творение. Всё продумано: характер, культура, реакции. Они будут лучшими учениками в истории школы имени Пушкина!

– Пап, представим, что тебе разрешили провести этот эксперимент «советизации». Но как ты объяснишь всё детям? Пойдёшь, встанешь перед ними и представишь этих скелетов? Ты знаешь, какие сейчас подростки? Да они разберут этих роботов на части на второй день! А эта черепаха… зачем она?

Но Иван Иванович лишь снисходительно улыбается; он уверен, что разговаривает с неразумным ребёнком:

– Сынок, всё хорошо. Не надо их представлять. Они сами пойдут в школу, как живые подростки. Поверь мне, так будет эффектнее. Рано или поздно все воспримут их как людей. Так будет проще для их психики. А черепаха… ну, сын, это же наш логотип! Пусть будет в руках у Юлии, как её любимая игрушка. Как домашнее животное. Пускай носит с собой в школу. Поверь, эта черепаха ещё прославит наш институт во всём мире!

Кирилл устало трёт переносицу:

– Пап, я знаю, что институт заставил тебя сделать эту черепаху. Им лишь бы свой логотип прославлять…

И снова Иван Иванович не слушает и гладит одного из робота по металлической голове, нежно шепча:

– Я вас одену, я вас подготовлю. Настанет этот день, мои хорошие…

И дверь лаборатории со скрипом закрывается, оставляя Ивана Ивановича наедине с его фантазиями и четырьмя молчаливыми «детьми».

***

Теперь познакомимся с Борисом Макаровым и Вовой Савельевым.

Старая деревянная скамейка, потрескавшаяся от времени, приютила Бориса Макарова, худого и темноволосого мальчика в очках – которого, к сожалению, пол‑школы привыкло называть ‑ очкариком; и сейчас он весь погружён в мир своих фантазий; его пальцы порхают над страницами тетради, с ловкостью фокусника выводят строки. Он бросает взгляд то на проезжающие вдалеке машины, то на здание научно‑исследовательского института; время от времени он таинственно улыбается рисунку ‑ огромной черепахе в очках; и кажется, будто этот рисунок на стене, Бориса завораживает. Он смотрит, ‑ или скорее созерцает, ‑ затем снова уплывает в тетрадь и черкает слова. Но тишину разрывает громкий хохот. К Борису приближается весёлая банда: это Вова Савельев, крупный светловолосый хулиган в окружении двух дружков. Вова, который выглядит в два раза крупнее своих лет, останавливается в шаге от Макарова, и его глаза искрятся насмешкой.

– Ты чё в натуре выиграл конкурс по литературе? – расхохотался Вова. – Ахах… Да я слышал, типо роботы оживают среди людей. Ну ты и фантазёр, Макаров, ну реально дурак… Чё ты там опять пишешь? Новую повесть? Ахаха…

Борис оторвался от тетради, посмотрел на Савельева с лёгкой грустью; в его взгляде читалась беззащитность учёного, столкнувшегося с невежеством толпы. И голос Макарова зазвучал спокойно, почти отстранённо, будто доносился из другого измерения:

– Наш учёный Иван Иванович хотел внедрить роботов в человеческие семьи… Чтобы они помогали людям с хозяйством: были няньками для детей, ходили в магазины за продуктами, и облегчили жизнь людей. Но государство запретило ему проводить такие эксперименты. Они посчитали, что это ведёт к деградации человека, что люди станут лентяями и потребителями, забудут о ручном и даже умственном труде…

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово:

– Если бы вы интересовались историей, то знали бы об этом. А я вот уверен, что роботы, живя среди людей, могли бы ожить. Моё сочинение рассказывает о том, как робот оживает, работая в семье прислугой, и становится членом семьи…

3. Познакомьтесь, Товарищи! Татьяна, Георгий, Юлия и Дмитрий.

Что творилось в школьном буфете … От их смехов, от криков и звона тарелок, казалось, аж воздух дрожал. Уже по всему буфету школьники швыряли друг в друга еду; они орали последние словечки, какие только выучили за последнее время, и пытались сражаться столами, толкая их друг в друга.

И всё началось с того, когда один из учеников, с ухмылкой на лице, подошёл к девушке‑спортсменке, которая спокойно ела кашу.

– Ты ешь мой понос! – выкрикнул он и, не дожидаясь реакции, рванул прочь.

И спортсменка, сжав кулаки и взревев от ярости, бросилась за обидчиком. Этот взрыв эмоций и стал искрой; подростки, уже оскорблённые испорченным аппетитом, начали швырять вслед беглецу всё, что попадалось под руку: язычки – пирожные в форме языка; компоты, разлетающиеся алыми брызгами; тарелки с сосисками и горохом …

А буфетчицы, как маленькие островки спокойствия в этом урагане, в ужасе прижались к стене; их крики «Мамочки!» тонули в общем гвалте, как мольбы о помощи в шторм.

В этом хаосе затерялся Борис Макаров; он был весь сосредоточенный, опять в своих бумагах, и пытался записать идеи для нового сочинения, но не вышло: чей‑то бутерброд с силой врезался прямо ему в лицо. Тут же Борис схватил свои листки и спасаясь, рванул к выходу. А когда буфетчицы, доведённые до предела, схватили швабры, словно средневековое оружие, и угрожающе шагнули вперёд, подростки восприняли это как вызов, с хохотом и криками:

– Да блин, они реально идут на нас с швабрами, капец!

– Кто не успел – тому трындец!

И грохот отодвигаемых стульев слился в единый гул; сразу же толпа школьников синхронно бросилась вон из буфета. Потом, в дверях образовалась шумная пробка: кто‑то перепрыгивал через порог, кто‑то, смеясь, втискивался плечом между соседями.

В коридор они выплеснулись бурным потоком и разлетелись в разные стороны. Там, в центре этой беготни, появилась завуч; она растерялась с зажатым в руке журналом, но попыталась как‑то взять ситуацию под контроль:

– Так что происходит?! А ну ЦЫЦ!

Но похоже, она только подлила масла в огонь; её призыв к тишине утонул в издевательском вое; подростки подхватили её слова как фанатскую кричалку и заорали на весь этаж:

– Она сказала «ЦЫЦ»! ахаха… ЦЫ‑Ы‑ЫЦ!

А бедный Борис Макаров всё метался в этом людском водовороте, уже окончательно потеряв ориентацию; отовсюду на него летели потные локти, рюкзаки, ругательства. Не успел он увернуться от летящей мимо группы пятиклассников, как на него налетела толстушка старшеклассница, и удар плечом был такой силы, что Борис буквально вылетел из ботинок и плашмя рухнул на кафель.

– Ну ты и тормоз, Макаров! Смотри, куда встал! – прошипела она, даже не обернувшись.

И Борис теперь попытался срочно закрыть собой драгоценные листы, барахтаясь в липкой жиже, принесённой на подошвах из буфета. Чей‑то грязный кроссовок едва не впечатался в его лучшее вступление, и уже не оставалось ничего, как сжаться в комок. Борис ожидал, что его сейчас просто раздавят. И вдруг…

Тишина! Будто в школе выключили звук. На несколько секунд коридор словно вымер; и затем, в этой звенящей пустоте, раздался голос, ‑ и такой чистый, глубокий и спокойный, словно прозвучал удар серебряного колокола:

– Товарищ, эта мочалка вас не сильно ушибла?

В первую секунду Борис побоялся даже пошевелиться. Потом медленно поднял глаза; и чуть сердце не пропустило удар от увиденного. Прямо перед ним стоял… СКЕЛЕТ. К Борису тянулась костная рука, белесая и пугающе детальная; она тянулась изящно, предлагая помощь, ‑ но Борис не двигался. Тогда голос, доносящийся из‑за черепа, мягко продолжил:

– Вы бумаги не растеряйте. Я Юлия, а это моя Черепаха.

И тут, крик пронёсся по толпе, и такой, каких даже эти стены ещё не слышали.

– Аааа, это же Скелет разговаривает!

– Блин, она сказала что‑то, она с Борей разговаривает, я видел!

– Смотрите, ещё трое идут!

И действительно: у входа в школу виднелись ещё три Скелета; они приближались. И они одетые … в стиле советских школьников? Да, похоже на то: у них портфели, и аккуратно застёгнутые куртки, и даже парики, но… черепа вместо лиц. Они двигались с неестественной грацией; на первый взгляд, когда они приближались, многим показалось, что это гуманоиды, сошедшие только что с космического корабля; в тот момент оставалось только в страхе затаить дыхание. Борис какое‑то время стоял весь зачарованный, сжимая свои бумаги; но потом наконец осознал себя и тихонько отступил назад. Где‑то с краю, за группой школьников, спрятались Вова Савельев с дружками, и тоже застыли, как статуи. Охранник «Прыщавый» забыл о своём чае, который теперь украшал пол.

Напряжение в коридоре достигло апогея; все продолжали стоять с широко открытыми глазами; но потом вдруг ворвался громкий, знакомый голос:

– А ну тихо!

И в центр коридора влетел Семён Козловский; и сейчас, он будто стал вдвое меньше и круглее, чем обычно, с его бликующей лысиной в свете ламп. Сначала, дрогнув от Скелетов, директор потерял равновесие и приземлился на пятую точку; затем пружинисто вскочил, поправил штаны и провозгласил:

– Сохранять спокойствие! Это всего лишь Роботы, роботы …. Это научный эксперимент, … это … пугаться не надо… просто научный эксперимент …

И после этих слов, страх немного растворился. Где‑то стоящая между крупными школьниками, маленькая Ксения Петрова, прошептала:

– Круто, почти как Мега‑Пекачу в школьной форме!

Скелеты уже стояли в идеально ровной линии.

Неподалёку стояли подружки Дарья и Вика, ‑ те самые фанатки «Тату»; одна из них, хоть и испытывала лёгкий страх, но не подавала виду, и приняв храбрый вид, громко жевала жвачку, раскрывая при этом рот вовсю, и поигрывала брелоком в форме пистолета.

– Научный эксперимент… А чё, прикольно. – сказала она подруге.

Наконец, один из Скелетов, напоминающий девочку, как‑то торжественно выдвинулся вперёд; и немножечко всех отбросило назад, на пару сантиметров, когда Скелет сделал шаг; все смотрели, не моргая – «Что же Скелет собирается произнести?».

4. Они здесь!

Табличка на двери кабинета географии, криво висящая и наполовину скрытая слоями мятной жвачки, словно насмехалась над самим понятием «урок». Сквозь липкие наслоения едва проступали буквы: «Кабинет географии. Л.А. Чумакова».

Пока ещё, коридор школы имени Пушкина старался жить своей привычной жизнью, и коридор бурлил, шумел, смеялся. Здесь царил хаос из щелчков раскладушек, ритмичных звуков музыки «Руки Вверх» и резких воплей: «не толкайся!» И теперь, среди этого водоворота внимания учеников притягивал необычный объект – Скелет‑Юлия. Она напоминала музейный экспонат с табличкой «Не прикасаться!», но любопытные школьники всё равно пытались спровоцировать её; они подходили и щёлкали пальцами перед холодными линзами, проверяя ‑ «Моргнёт ли?»

Видимо, остальных её товарищей Скелетов распределили в другие классы.

Скелет‑Юлия двигалась с почти человеческой осторожностью, так, как будто её металлические локти‑кости боялись задеть невидимые преграды. В руках она бережно держала маленькую черепаху‑скелета, это хрупкое чудо с крошечными светодиодами; и этот робот‑компаньон выглядел как золотая корона в руках королевы, настолько трепетно Юлия его несла.

Вдруг тихий, почти неуловимый звук заставил одного из школьников подпрыгнуть так резко, будто пружина выстрелила из‑под ног.

– Эй! Она что, живая?! – взревел он.

Скелет‑Юлия склонила голову, да ещё и с видом какого‑то древнего мудреца, который сейчас будет анализировать загадку Вселенной. Её голос, холодный и точный, прозвучал как приговор:

– Писк не соответствует протоколу хранения. Возможно, требуется профилактика эмоционального чипа.

И коридор взорвался хохотом. Только Борис Макаров хранил молчание, внимательно изучая острым взглядом Скелета‑Юлию, словно пытаясь прочесть её.

Дверь кабинета распахнулась, на пороге возникла Лидия Алексеевна. Бедная географичка, она вся бледная.

‑ Заходим. Быстро. Не толпимся… и робот… тоже… заходит…

Она явно надеялась, что Скелет‑Юлия почувствует смущение, может отступит. Но робот не знал значения слова «стесняться». Она вошла в класс с такой уверенностью, что дверь, казалось, отступила в испуге.

Урок быстренько начался, без лишних слов, и Лидия Алексеевна вцепилась в карту Африки; но сегодня сделала это так, как утопающий хватается за спасательный круг. А судьба уже готовила свой финальный аккорд.

Скелет‑Юлия подняла металлическую руку; это был идеальный, математически выверенный жест. Учительница побледнела ещё сильнее.

– Согласно карте 1986 года, – произнесла Скелет‑Юлия голосом, лишённым эмоций, – ваши данные устарели.

– Что?..

– Эффективнее начать с климатических зон. Рост усвоения информации – двадцать семь процентов.

Учительница оглядела класс, и с отчаянной надеждой, словно ища поддержки:

– Дети… ну скажите ей… что у нас… нормальный урок…

Но дети уже склонились над тетрадями, послушно записывая слова робота. В их движениях уже читалась обречённость.

Мальчишка шепнул соседу с трагизмом в голосе:

– Всё. Мы попали. Нас будут учить роботы.

Затем, Скелет‑Юлия встала, подошла к доске, а потом изящно взяла указку из рук учительницы. Та даже не попыталась сопротивляться.

– Разрешите показать, – прозвучал голос скелета‑девочки, чёткий, как удар метронома.

Лидия Алексеевна бесшумно опустилась на первую парту, и похоже, силы уже покинули её; ученики никогда не видели учителя, сдающегося так быстро.

Можно сказать, Скелет‑Юлия превратила урок в шоу. Её голос звучал, как у диктора на радио, а проекционный луч превратил доску в волшебный экран, где засиял контур Африки. Класс ахнул, поражённый этим представлением.

А учительница уже не могла даже ахнуть. Её голос дрожал:

– Мне… мне плохо…

Скелет‑Юлия, словно заботливый доктор, констатировала:

– У вас повышено артериальное давление. Рекомендую посетить медпункт.

– Нет! Я сама! – вскрикнула учительница и вылетела из кабинета.

Дверь хлопнула. Скелет‑Юлия прижала черепаху к груди, как талисман, и объявила:

– Урок продолжается. Африка – богатый культурами материк!

Где‑то в углу раздался тихий голос азиатского мальчика:

– Если роботы начнут ставить оценки – я уеду в Казахстан.

‑ Я тоже свалю. – сказал другой мальчик.

‑ Не отвлекаемся! – прозвучал голос Скелета‑Юлии, и тут же все выпрямились.

***

Ольга Фридриховна Ваккер, учительница истории, российская немка из той особой этнической группы русских немцев, что когда‑то переселилась в Москву из Сибири, сейчас испытывала небывалое волнение, ведь ей предстояло вести урок в классе со Скелетом‑Татьяной.

Когда она перешагнула порог класса, тут же несколько подростков вскочили с мест, и разразились привычной пошлой шуткой:

– Хай, Гитлер, ахах… – донеслось из дальнего угла класса.

Ольга Фридриховна привычно сдержала вздох; она уже давненько смирилась с этими подколками. Но подростки, в моменте своих привычных смешков, упустили из виду то, что в классе восседала Скелет‑Татьяна. И едва учительница успела присесть, как хохот внезапно стих, и атмосфера в классе изменилась. Ольга Фридриховна вскинула голову, её вопросительный взгляд метнулся по классу, и она увидела, что Скелет‑Татьяна приподнялась. Её неподвижный, пронизывающий взгляд устремился на пошутивших одноклассников, и в этом взгляде не было ни злости, ни насмешки, а только холодная, непостижимая внимательность, и подростки заёрзали на местах. Один из них, не в силах выдержать этот взгляд, сорвался с места:

– Чё она уставилась?! – его голос дрожал.

Теперь мальчик метался взглядом между учительницей, друзьями и Скелетом; он словно уже искал спасения, но Скелет‑Татьяна не отвечала; она просто смотрела; её взгляд словно проникал под кожу. Класс затаил дыхание, и казалось, помещение сгустилось, став вязким и давящим.

И прозвучал голос, очень ровный и механический:

– Ольга Фридриховна, покиньте, пожалуйста, класс.

5. Неожиданные Сбои

Во дворе школы имени Пушкина царил знакомый хаос. Здесь урок физкультуры давно утратил всякий смысл: вместо строгих физкультурных форм – джинсы, майки, кое‑где даже худи, будто ученики собрались на неформальную тусовку, а не на занятие.

Кто‑то пинал мяч, не особо заботясь о правилах игры. Где‑то группа смельчаков затеяла «СИФУ» – с азартом швыряла тряпку, позаимствованную из школьного кабинета, целясь друг в друга. Несколько младшеклассников расселись прямо на асфальте и погрузились в баталии «Фишек» (соток), ‑ эти пластиковые и картонные кружки с героями мультфильмов, игр и блокбастеров лежали россыпью, и юные стратеги ставили фишки на кон, и с размаху лупили по ним ладонями. Выигрышные фишки ценились на вес золота, ими можно было расплатиться за игрушки, обеды в столовой, даже выкупить освобождение от домашнего задания. А физрук, отстранённый от урока, как какая‑то далёкая декорация, и небрежно опершись о стену школы, наблюдал за этим бедламом, и с философским спокойствием. Ему было абсолютно всё равно, чем занимаются подопечные, он милостиво разрешил даже младшеклассникам, чьи уроки давно закончились, присоединиться к физкультуре.

Неподалёку между мальчиками развернулась целая драма; трое младшеклассников вели ожесточённую битву за сотки. Мальчишка турецкой национальности по прозвищу «Таркан» (в честь популярного европейского певца) рискнул сыграть на последние фишки; и проиграл. Два русских мальчугана, не скрывая злорадства, хохотали, тыча в него пальцами.

– Отдай мои сотки! – Таркан вскочил, и глаза его горели неистовым огнём.

Два старшеклассника инстинктивно схватили его за плечи, пытаясь удержать.

– Неа, – лениво протянул один из соперников, демонстративно перебирая фишки.

– У тебя уже 100 соток! Отдай мои!

Русский мальчишка, застигнутый безумным взглядом противника, сначала нервно сглотнул, потом быстро взял себя в руки:

– Я отдам, если ты отдашь деньги на завтрак. Согласен?

– Даже сейчас жадничаешь! – прошипел Таркан, и взгляд становился всё безумнее. – Отдавай мои сотки.

Но русский мальчишка, сохраняя хладнокровие, твёрдо произнёс:

– Дай слово, что отдашь деньги на завтрак. Перед всеми.

И лицо Таркана теперь исказила мучительная борьба. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем он выдавил:

– Даю слово. Отдай сотки.

‑ Скажи – Клянусь. – приказал русский мальчишка.

Таркан уже еле дышал, он так и хотел ударить по чему ни будь рукой, чтобы успокоиться, но из последних сил усмирил ярость и снова выдавил:

‑ Клянусь. Отдай сотки.

В этот момент, из‑за угла появилась Скелет‑Татьяна. Она выпорхнула из раздевалки, словно балерина, в белоснежной футболке и чёрных спортивных шортах. Её появление было подобно удару колокола; вся атмосфера затихла.

– Товарищи, это что такое?! – прозвучал голос Скелета‑Татьяны. – Это урок физического труда! Я пожалуюсь директору на вас! Вы абсолютно не формируете дисциплину и командную работу!

Физрук стоял так, будто сам превратился в младшеклассника.

Одна из девочек‑младшеклассниц, которой эти слова пришлись по душе, весело подпрыгивая на скакалке, воскликнула:

– Да, да, теперь у нас снова будет физкультура, наконец!

И вдруг случилось нечто неожиданное: Скелет‑Татьяна издала странный звук, напоминающий писк неисправного робота. Её тело на мгновение застыло, словно зависший компьютер. Она не отрываясь смотрела на девочку со скакалкой.

– Что она таращится? – невинно поинтересовалась малышка, перебрасывая скакалку.

В следующее мгновение Скелет‑Татьяна рванулась вперёд с ловкостью пантеры, выхватила скакалку и… начала прыгать! Причём не просто прыгать, а исполнять настоящий театральный номер. И её голос взмыл ввысь:

– Я любовь свою нашла, я полсвета обошла! Под собою ног не чую …

Затем, не сбиваясь с ритма, она добавила с театральным пафосом:

– Бейбутов, АХ‑ Бейбутов!

Детишки смотрели на неё, разинув рты. А Скелет‑Татьяна продолжала скакать, и из её костяных губ лилась некая информация, которую она будто смаковала:

‑ Товарищи, в далёкие 40‑ые, фильм «Арши мал алан» и голос Рашида Бейбутова стали светом на фоне войны и разрухи. Да‑да, девочки по всей стране нашей, от Москвы до Баку, прыгали со скакалками во дворах и пели его песни из чудной картины. Ах ты, моя дорогая, ааххх золотая!

По толпе прокатился шёпот. Побледневший физрук решил прокомментировать происходящее для своих подопечных:

– Это, кажется, модуль сороковых годов, культурное наследие, ей конец …

Потом физрук рискнул обратиться к Скелету, и осторожно пролепетал:

‑ Эм … да, Бейбутов – свет нашего детства. Верните мне скакалку, пожалуйста.

И тут Скелет‑Татьяна снова замерла, словно отключившись. Затем снова раздался писк, и она «ожила», и послышалась ровная речь:

– Прошу прощения, технический сбой, объект: Рашид Бейбутов! Так, урок сегодня провожу я. Друзья, начинаем с разминки: бег и приседания!

В то же самое время «сбой» произошёл со Скелетом‑Георгием на уроке рисования. В момент, когда звонок прозвенел, и класс испарился в мгновении ока, Скелет остался на месте. Его костлявая рука продолжала наносить краски на холст, и очень плавно, почти гипнотически, с мастерством; его кисть слишком профессионально скользила по холсту.

Учительница, заметив неподвижного Скелета, просто растерялась; её глаза расширились, а пальцы нервно сжали край стола. В голове у неё проносилось: «Что делать? Подойти? Как обратиться к роботу? Но ведь это же подросток… вроде бы…»

Затем она несколько раз громко произнесла:

– Урок окончен! Урок окончен!

Но никакой реакции, Скелет‑Георгий был словно полностью поглощён своей картиной; его череп слегка был наклонён, глазницы неподвижно устремлены на холст.

Тогда учительница стала медленно приближаться к нему; её шаги были почти бесшумными, как у кошки; любопытство, смешанное с тревогой, овладело ею. Она внимательно наблюдала за движениями Скелета, за тем, как точно и выверено он наносит мазки. И вот, добравшись до холста, она увидела… Школу? Да, похоже, это была школа имени Пушкина, но в какой‑то невероятной симфонии жёлто‑синих оттенков, будто художник смешал рассвет и грозовое небо. Школа словно уплывала в ветру; её контуры дрожали и переливались, как мираж в пустыне; здание казалось одновременно знакомым и чужим, будто существовало в другом измерении; крыльцо плавно изгибалось, окна мерцали, а крыша терялась в вихре красок.