Огни Стормхолла

Глава 1

Смолистый дым от догорающих дубовых поленьев в камине смешивался с густым ароматом сигары, сплетаясь под сводчатым потолком королевского кабинета в осязаемую пелену. Она оседала на гобеленах, изображавших сцены охоты, впитывалась в тяжелые бархатные портьеры, глушившие звуки ночной столицы. За стрельчатыми окнами Стормхолла давно властвовала ночь, но десятки свечей в серебряных канделябрах горели яростно, их пламя отражалось в отполированной до зеркального блеска столешнице из дуба и в рубиновых глубинах кубков с недопитым бургундским.

Король Генрих откинулся на спинку своего массивного кресла, больше похожего на трон, сбросив расшитый золотом и драгоценными камнями камзол. Под тонкой батистовой рубашкой, расстегнутой на груди, проступали рельефные мышцы человека, который проводил в седле и на ристалище не меньше времени, чем в тронном зале. Он лениво вращал в пальцах тяжелый золотой кубок, но его взгляд, обычно острый, как лезвие кинжала, сейчас был затуманен скукой и вином.

— Клянусь ранами Господними, Дориан, я задохнусь, — его голос был низким, с привычными властными нотками, но сейчас в нем слышалось неприкрытое раздражение.

— Задохнусь в этом проклятом болоте из мускуса, лести и отточенных до идиотизма улыбок. Каждая дама пахнет, как цветочная лавка, а каждый придворный — как ее сводник.

Дориан Торнлей, герцог Мальбург, полулежал в кресле напротив. Его длинные ноги в сапогах из мягчайшей кожи, стоивших больше, чем годовой доход иного барона, были небрежно закинуты на инкрустированный слоновой костью столик. Длинные, выгоревшие на солнце светлые волосы, падали на высокий лоб, затеняя глаза. Он медленно выпустил колечко дыма и с ленивым интересом проследил, как оно тает, достигнув сводчатого потолка.

— Болото и есть болото, Ваше Величество, — его голос был спокойным, с легкой хрипотцой от сигарного дыма. — В нем всегда дурно пахнет. Но зато в нем иногда попадается любопытная дичь. Хоть какое-то развлечение, чтобы не завыть от тоски.

— Дичь? — Генрих презрительно фыркнул и отхлебнул вина. — Нынешняя дичь? Это не ястребы, Дориан, это комнатные куропатки. Выхолощенные, напудренные, с мозгами размером с горошину. Поймаешь — а под перьями ни мяса, ни огня, ни духа. Одна пустая болтовня о сонетах Петрарки и новых фламандских кружевах. Мне осточертело. Я хочу услышать крик, а не жеманный вздох.

— С леди Фэйнворт, можно поговорить не только о кружевах, — заметил Дориан, и в уголке его глаза дрогнула почти незаметная, хищная усмешка.

Скука на лице Генриха на мгновение сменилась живым интересом.

— А! Эта? С глазами лани и мужем-ростовщиком, который больше озабочен своими бухгалтерскими книгами, чем супружеским ложем? — король усмехнулся. — Слухи и до меня дошли. Говорят, ты чуть ли не прописался в их поместье. Рассказывай, не томи.

Дориан лениво пожал широкими плечами, которые даже под тонкой льняной рубахой выглядели как высеченные из камня.

— Слухи, как всегда, преувеличивают. Не прописался. Но навещаю… да. И муж ее не ростовщик, а казначей, что, впрочем, почти одно и то же. И книги его интересуют вполне обоснованно: он должен мне три тысячи фунтов золотом. Так что его супружеское ложе, — герцог сделал глоток вина, — интересует меня куда больше, чем его самого.

Грубый, раскатистый смех Генриха потряс тяжелый воздух кабинета. Он хлопнул ладонью по столу так, что свечи затрепетали.

— Дьявол! Так вот как ты теперь ведешь дела! Ссужаешь деньги бездельникам, чтобы получить доступ к их женам? Гениально, Мальбург, просто гениально! И что же, лань в постели оказалась тигрицей?

Дориан потянулся к графину, подливая себе вина. Его движения были плавными и точными, как у фехтовальщика, — ни одного лишнего жеста.

— «Тигрица» — слишком громко сказано. Скорее, кошка, которая долго голодала и наконец дорвалась до сливок. Но скучать не приходится. Она… изобретательна. И очень благодарна. Муж ее, кстати, на следующей неделе отбывает в Антверпен по своим долговым, прости Господи, «делам». На целый месяц.

— На месяц! — Генрих восхищенно присвистнул. — Ты же сбежишь на третий день от скуки, я тебя знаю.

— Возможно, — спокойно согласился Дориан. — Но пока это лучше, чем выслушивать на приемах, как твоя королева коверкает английские слова и топчется в гавоте, словно медведица на ярмарке.

Лицо короля мгновенно окаменело. Все веселье слетело с него, как позолота с дешевой монеты. Он со стуком швырнул кубок на стол. Вино плеснуло на полированное дерево, растекаясь кроваво-красной лужицей.

— Не говори мне о ней. Ради всего святого, не начинай.

— Отчего же? Тебя тоже тошнит от этого пудинга? — в голосе Дориана не было сочувствия, лишь констатация факта.

— Пудинг? — Генрих вскочил и заходил по кабинету. Его тяжелые шаги тонули в ворсе персидского ковра. — Пудинг хотя бы сладкий! А она… она безвкусная. Холодная, и от нее пахнет… благочестием и пивом. Она не умеет смеяться, Дориан! Не умеет кокетничать! Она смотрит на меня своими честными коровьими глазами и спрашивает, доволен ли я ужином. ДОВОЛЕН ЛИ Я УЖИНОМ! Я — король этой проклятой страны, а она спрашивает меня, понравилась ли мне оленина!