Огонь и кровь: Запретный союз

Глава 1.

Месяца спустя.

Я была наивной дурой, веря, что однажды он сможет полностью раскрыться. Но нет… Все секреты всплыли только после нашей свадьбы. И все ли? Я вышла за него по собственной воле — никто не принуждал, не давил, не связывал мою судьбу заклятиями. Это было мое решение. Я ведь любила его… люблю до сих пор. Но скрывать такое — за гранью дозволенного.

Династия ДаркВэйнов оказалась самой древней и могущественной семьёй в мире, где магия — не роскошь, а сама ткань реальности. Все они без исключения — не просто древний род. Они носители самой разрушительной и всепоглощающей магии тьмы. И я стала частью их семьи.

За многовековое существование они нажили себе достаточно врагов — но их всё равно боялись. Боялись настолько, что даже шёпот о ДаркВэйнах отдавался эхом в чьих-то кошмарах. Но почему же война началась сразу после нашей свадьбы?

Наш союз стал катализатором. Теперь мой муж и я связаны не только клятвой — наши силы сплелись в единый симбиоз, резонируют одним дыханием. Теперь Александр — самый могущественный тёмный маг нашего мира, даже среди себе подобных, и сила его растёт… Я — светлый маг, даже не подозревавшая, какая история скрывалась в моих венах. Никто не знал. Кроме Александра.

Нарушив запрет Совета, Александр спровоцировал другие династии действовать, ведь теперь баланс сил нарушен. Зная, насколько амбициозные тёмные маги, способные пойти войной на других, они решили действовать первыми — пресечь на корню.

Как же другие тёмные маги не знали о моём присутствии? Всё очень просто. Подаренное чёрное ожерелье блокировало мою магию, чтобы другие не могли «учуять» меня. Да, как выяснилось, тёмные маги без исключения чувствительны к присутствию светлых в округе. Но… вся династия светлых магов была кем-то уничтожена более двадцати лет назад. Те кошмары, что я видела… происходили на самом деле. Остаётся вопрос: кто же я? И в какую смертельную игру играет Александр? Сколько ещё будет секретов и недосказанных вечеров?

Не в состоянии доверять ему, я сбежала. Боль и предательство — единственные чувства, которые я испытываю сейчас, стоя на краю леса, недалеко от маленького домика - мое временное пристанище. Достаточно далеко от него, но я знаю — он чувствует меня. Теперь отчётливее, чем когда-либо. Я словно хожу с встроенным GPS навигатором, и у него есть мои координаты.

Но, как я и говорила, всегда есть «но»: я умею перемещаться на расстояния. Это случайное открытие случилось во время очередной ссоры. Сначала я могла перемещаться на маленькие дистанции, затем способность стала раскрываться, медленно, как цветок на солнце — мягко и нежно. И всё же я так и не поняла, как ею управлять.

Чтобы не потерять меня, он попытался раскрыться — начать историю так, как должен был ещё тогда.
Наше знакомство начиналось как случайная искра, простое любопытство… но со временем эта искра разгорелась во что-то древнее, животное, тянущее нас друг к другу. Так появилась связь. Так появилась любовь.
Но имею ли я право называть это любовью, если он скрывал истину с самого первого дня?

В какой момент реальность начала растворяться?
Я ведь должна была заметить знаки: не работала мобильная связь, отсутствие элекричества, мир вдруг стал ярче, чем привычная Земля; люди — словно из другой эпохи, с иными манерами и обычаями… Всё вокруг было другим.
А я — всего лишь слепой ключ, открывший дверь туда, к чему-то большему, и чем-то ужасному...

Стоя где-то на краю света, далеко от цивилизации, далеко от него я все ещё металась между чувствами и тревожностью ума.
Ветер медленно колышет мои волосы. Я делаю вдох, долгий, почти болезненный, и так же медленно выдыхаю. Стараюсь не думать больше, чем могу выдержать — иначе голова просто расколется.
На горизонте — закат, от которого перехватывает дыхание: розовые, оранжевые и фиолетовые краски растянуты длинными мазками по небу. Невероятное зрелище. До дрожи.

Из-за деревьев доносится шум. Я резко оборачиваюсь — тишина. Пусто.
Может, показалось… или просто зверь пробежал?
Смотрю настороженно, не зная, к чему готовиться: бежать или попытаться телепортироваться?
Вот только беда — я не понимаю, как это делаю.
И боюсь, что после очередного прыжка окажусь внутри камня… или на дне какого-нибудь озера.

— Может, вернёшься? — раздаётся знакомый голос.

По спине пробегает холодок. Это он. Нашёл меня. Бежать? Но куда?

Я медленно поворачиваюсь. Передо мной — точная копия Александра. Но взгляд падает на коня. Не Ноктюрн. Значит, это не он.

— Алексис… и тебе привет, — выдыхаю с облегчением.

— Он переживает.

Алексис — брат-близнец Александра. Как две капли воды похожи внешне, но внутри — абсолютная противоположность.
Он уже приносил извинения после того провалившегося похищения, и я больше не держала на него злости. Но его появление сейчас не могло означать ничего хорошего.

После свадьбы другие тёмные маги — точнее, вся семья ДаркВэйн — перестали ощущать меня по-особенному.
Себастьян и Дамиан тоже извинились за своё поведение, объясняя тем, что не знали, во что играет их брат… и кем являюсь я. Как оказалось, они вообще мало что знали о светлых магов — уже не говоря о том, что никогда их не встречали.

И всё же присутствие Алексиса я могла стерпеть.

— Это он тебя послал? — мои кулаки сами сжимаются от напряжения.

— Нет, — он качает головой. — Я здесь ради тебя.
В его глазах — сожаление. Опасное, слишком честное.

Что же у него на уме?
Единственное, что хоть как-то успокаивает в данный момент — мы оба не можем поддаться искушению нашей древней силе, что течет под кожей.

— Александр — наименьшая из твоих проблем, — он делает шаг вперёд, медленный, осторожный. Я не двигаюсь. — На тебя объявлена охота.

— Ты знаешь, что я не могу… — выдыхаю я, без злости и без страха. Просто истина.

Безрассудные действия Александра поставили меня в крайне опасное положение.
Теперь охотились не только за ним — за мою голову тоже была назначена награда.
До этого момента я умела хорошо убегать… но как долго мне ещё будет везти?

Глава 2.

Так тихо. Невероятно тихо.
Воздух пахнет весной — розами, ромашками, пионами. Замок сияет, будто соткан из света; он снова живёт, дышит, улыбается всеми окнами. И от этого на душе становится странно тепло.

Луна — как верная подруга — висит над озером, окружённая своей блестящей свитой из звёзд. Где‑то позади звучит музыка, мягкая, торжественная. Придворные дамы входят в зал одна за другой, свет льётся им вслед золотыми потоками. Стража склоняет головы.

Мне кажется, я уже была здесь.
Да… точно была.

Я провожу ладонью по лепесткам цветов — они тихо колышутся, будто отвечая на прикосновение. Но почему взгляд всё время возвращается к озеру?

И к тому, что за ним.

На дальнем берегу стоят фигуры. В плащах. Лица скрыты. Их восемь… десять… и с каждым мгновением лес отдаёт всё новых и новых. Они не двигаются, только смотрят — прямо на замок.

Я делаю шаг на гладкую поверхность озера. Вода даже не дрогнула.
Ещё шаг.
Ещё один.

Замок остаётся позади, словно отдаляется, уплывает. А фигуры становятся ближе. Их лица всё ещё скрыты, но взгляд — ощутим. Как холодный ветер по коже.

Подхожу к ближайшему. Он стоит неподвижно… пока медленно не поднимает руку и не отводит в сторону капюшон.

Я замираю.

— А… Александр?

Это его лицо. Точно его. Только настолько неподвижное, будто высечено из камня.
Остальные фигуры начинают сближаться. Круг смыкается вокруг меня, плотный, бесшумный. Капюшоны падают один за другим — и под каждым одно и то же лицо.

Лицо моего мужа.

— Что… что это?.. — вырывается у меня.

Они приближаются. Тень, плотная, как дым, начинает закручиваться вокруг. Свет замка позади меркнет, будто его съедает ночь. Фигуры растут, множатся, лица Александра растворяются в темноте и снова проявляются, будто плавают в ней.

— Стойте… пожалуйста…

Но их шаги становятся тяжелее. Мир вокруг гаснет. Воздух сгущается так, что им невозможно дышать.

Кто‑то делает шаг вперёд — совсем близко.
Слишком близко.
Я чувствую чужое холодное присутствие, будто оно заполняет всё пространство вокруг меня.

Я пытаюсь отступить, но земля исчезает.
Тьма смыкается как кольца.

— НЕТ! — кричу я, и голос разрывает пространство, словно тонкую ткань.

Горячие руки тут же перехватывают меня за плечи, удерживая, будто вырывая из тьмы.

— Всё хорошо. Это я, — тихо произносит Александр. Его голос низкий, знакомый, обволакивающий.

Я выдыхаю — тяжело, прерывисто — пытаясь прийти в себя. Его ладонь тепла, уверена, и от его присутствия на мгновение становится спокойнее. Оглядываюсь — мы в комнате, наполненной мягким ночным светом. Луна висит у окна, словно подсматривая за нами.

— Мне… кажется, это был кошмар, — шепчу, чувствуя, как по коже всё ещё пробегает холодок сна.

— Ты в безопасности. Я рядом, — отвечает он мягко, как никогда.

Его рука мягко приподнимает мой подбородок, позволяя, заглянуть в мои глаза, и я поддаюсь. Губы горячие, манящие, не могу оторваться. Он медленно опускается, хочет поцеловать, но во мне что-то рвется на части.

— Нет. Не… трогай меня, — говорю я, голос дрожит, но я заставляю себя быть твёрдой.

Он замирает. Медленно отнимает руку. В его взгляде — поражение, смешанное с отчаянием.

— Лиза?.. — едва слышно. Пытается рукой дотянуться, но замечает какое отторжение это вызывает у меня. Рука безвольно падает на постель, глухо отбивая звук в одеяле. Голова опускается в знак поражения.

— Не подходи, — повторяю я, собираясь в комок, словно пытаясь удержать себя от рассыпания.

— Мы так и будем дальше общаться?, — спрашивает он, почти шепотом.

— Я вернулась не к тебе, и общаться нам не о чем, — голос становится твердым, более жёстким.

— Дай мне хотя бы шанс все исправить...

— Я больше не могу тебе доверять, разве ты этого не видишь?, — как крик души вырывается из моей груди., — Возможно нам стоит расстаться. Все это было ошибкой.

Его лицо резко поднимается, в глазах больше чем страх, в них не просто разочарование, в них боль, тоска, тяжелая, мрачная, беспроглядная. И от нее у меня холодеет внутри. И в тот же момент его лицо меняется, словно сменив маску: этот взгляд пустой, в нем нет ни любви ни тяги к жизни.

Поднимаясь с кровати, он отступает, медленно, будто каждое движение причиняет ему боль. Перед тем как выйти, он останавливается у двери.

— Жаль, — произносит он равнодушно, будто читает чужой текст. — Ночи проведенные вместе были невероятными. Я надеялся, что будет иначе. Как раньше.

— И не надейся, — отвечаю резко, сама не понимая, откуда взялась эта злость.

Он делает вдох.

— Поэтому я призвал Анну ко двору. Теперь она будет согревать мою постель по ночам..., — дверь открывается.

У меня перехватывает дыхание. Анна. Та самая, которая пыталась меня убить.

Он говорит это спокойно. Холодно. Будто ставит точку.

— Какого черта, Александр? — вскидываю одеяло и пытаюсь подняться, но что-то удерживает меня. Глаза сами опускаются вниз — на ногах кандалы.

— Что это?.. — с ужасом осознаю, что буквально прикована к кровати.

— Ах да… теперь тебе не сбежать, — с холодной иронией произносит он, и тут же исчезает, захлопнув дверь так громко, что дрожь пробегает по всему телу.

Бросаюсь к ногам, отчаянно пытаясь снять их, но тщетно. Невозможно. Просто невозможно. Сердце не верит: мой муж никогда бы не поступил так необдуманно, так резко. Не верю. Не верю.

Пальцы сжимают кожу на руках до боли, до дрожи, а в горле поднимается тяжесть — смесь отчаяния и горького осознания новой реальности. Мне нужно заручиться помощью. Аделина… Сильвия… Себастьян… кто-нибудь должен услышать меня.

На утро я просыпаюсь в той же комнате. Ноги все ещё прикованы — затекшие, с неприятными покраснениями. Терпеливо жду Александра, решив, что на этот раз выясню всё сама. Он не имеет права так со мной поступать.

Глава 3.

Утром он появился — как ни в чём не бывало. Не запылился. Красивый, ухоженный, будто провёл ночь на балу, а не…
С таким довольным выражением лица, что от одного его вида мутит. И эта коронная полуулыбка на губах — как пощёчина.

Я смотрю на него с презрением, не скрывая.

— Как спалось? — он присаживается рядом, его пальцы скользят к моей щеке, но я резко отворачиваюсь.

— Ну что ж… — равнодушие в голосе режет хуже ножа. Он сразу встаёт, будто ему здесь больше нечего делать.

— Стой! — мой голос дрожит от отчаяния, почти как от молитвы.

Он останавливается. Медленно разворачивается — эта ленивая, раздражённо‑усталая пластика мужчины, которому уже надоело ждать, когда я «выговорюсь». Бровь чуть приподнята, глаза холодные.
Ждёт.

— Сними кандалы. Я… я никуда не сбегу, — сама не верю в свои слова. Но я прикована больше суток, всё тело ломит, ноги сводит судорогой, кожа под браслетами уже синяя.

— Не могу, — бросает он коротко, даже не подумав. И выходит.

— Нет! НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА! — кричу так, что голос срывается в хрип.

Но он не возвращается.
Оставляет меня одну — снова.

Бессильно бьюсь головой, словно могу вытрясти эту реальность из собственного черепа. Ему было мало того ада, который он устроил с Анной. Мало унижения, боли, цепких рук на моей шее той ночью.
Теперь ещё и это.

Зачем я ему? Он ведь уже получил всё, что хотел. Мысли роятся, перепутываются, как клубки змей, жалящие по очереди. И вдруг накатывает холодное, липкое осознание: Он не закончил. Со мной — ещё нет.

От этой мысли внутри всё проваливается, ломается, и слёзы проступают сами, как если бы в теле открылась невидимая трещина. Я рыдаю. Тихо, громко, в пустоту — без разницы. От безысходности, от приземленной, человеческой боли, которую уже не спрятать под бронёй магии, даже если бы она работала.

Время тянется вязко, как густая смола.
Еду приносят регулярно, но я отворачиваюсь. Аппетита нет — не выношу сам факт, что меня кормят, как пленницу. Что я есть пленница.

Где я ошиблась? В какой момент проморгала всё? Как могла быть настолько слепой, чтобы не заметить истинного лица человека, к которому прижималась ночами? Неужели я правда жила в иллюзии, созданной им? Неужели не видела его мотивов?

Перед глазами вспыхивают наши моменты — смех, тепло, прикосновения, ночные разговоры… И от этого становится только больнее. Как будто всё хорошее — теперь тоже против меня.

Он спасал меня не раз, от отца, от его громил, от Артема, от меня самой.

Не может быть. Невозможно играть настолько убедительно. Просто… не может. Но реальность говорит иначе.

Очнувшись от внезапного сна, я села, осмотрелась. Солнце уже садилось, скоро наступит ночь — холодная, как тысяча морозов.
Руки тянутся к ногам. Осматриваю раны — кожа вся синяя, кровь запеклась, боль жгучая, ноющая, неприятная. Сижу неподвижно, пока день не сменяет ночь.

Дверь медленно отворяется. Взгляд невольно устремляется к ней. Он входит, как тень.
Жду. Молчу. Слушаю.

Он подходит ближе, смотрит мне в глаза. Присаживается рядом. Моя спина напрягается, как струна, я не отрываю глаз от него. Взгляд его всё тот же — пугающе красивый, холодный.

Его рука тянется ко мне, осторожно касается. Вздрагиваю. Глаза опускаются. Принимаю это как должное. Его касание горячее, крепкое, настойчивое. Он тянет меня к себе. Я невольно открываю глаза и встречаю взгляд его ореховых глаз — раньше я тонула в них, а теперь вижу в них надзирателя.

Он смотрит на мои губы, замирает, затем на глаза. Я внимательно слежу, ничего не предпринимаю. Его лицо опускается и целует меня — горячо, страстно, как прежде. Я поддаюсь, но с опаской, нужно притвориться, что передумала.

Он осторожно опускает меня на кровать, нависает надо мной. Поцелуи становятся ещё жарче, скользят с губ к шее, к ключице. Я вздыхаю больше от страха, чем от приятных ощущений.

— Сними с меня кандалы… Я хочу быть сверху, — голос звучит чуть увереннее, или мне просто слишком тяжело.

Его глаза вспыхивают:
— Хорошая девочка.

В ту же секунду он поднимается резким движением, как будто всё это и правда было частью его игры. Достаёт ключ, освобождает мои ноги. Холод металла исчезает, но свобода ощущается такой же далёкой, как и прежде.

Он сбрасывает рубашку и откидывается назад, ожидая, уверенный, что я подчинилась.
Я медленно поднимаюсь, будто тело моё больше не моё, и сажусь сверху. Его глаза следят за каждым моим движением. Я наклоняюсь, лишь слегка касаясь его губ, а в воздухе повисает напряжение, от которого хочется кричать.

Но я только скольжу ладонью по его груди — и в этот момент взгляд цепляется за тяжёлый подсвечник рядом.

Сердце гремит в ушах так громко, что я боюсь, он услышит.

Пока он закрывает глаза, будто смакуя момент, моя рука тянется в сторону. Кажется, вечность проходит прежде чем пальцы касаются холодного металла. И прежде чем он открывает глаза — я поднимаю подсвечник и ударяю изо всех сил, что во мне остались.

Он вскидывается, издаёт резкий, яростный звук — и это всё, что я слышу, прежде чем бросаюсь к двери. Пол кажется вязким, ноги дрожат, каждая боль в теле будто рвёт меня в стороны, но я бегу.

Дверь совсем рядом.
Рука уже тянется к ручке —

И вдруг мир просто… гаснет.

Тело застывает, будто воздух вокруг стал твёрдым. Ни шагнуть, ни вдохнуть глубоко. Паника поднимается мгновенно как пожар.

— Лиза… Лиза… — его голос звучит прямо за спиной. Низкий. Холодный. Сдержанный.
В нём нет ярости — только что‑то гораздо хуже. Разочарование. И власть.

Я не могу даже повернуть голову. Его магия держит меня, как невидимые цепи.

Он медленно подходит ближе.
Чувствую его присутствие, ощущаю, как воздух вокруг густеет. Он не прикасается — и от этого страшнее.

— Я уже почти поверил, — тихо, почти спокойно. — Ты умеешь быть убедительной.

Глава 4.

Глаза распахиваются так же тяжело, как и тело, которое всё ещё не слушается. Ни повернуться, ни поднять голову — будто я прикована собственным обмороком. Медленно осматриваюсь: лежу на кровати, напротив мерцает огнём камин, солнечные лучи осторожно пробиваются сквозь окно. Губы пересохли, словно покрылись песком Сахары, язык — сухой, чужой.

Спустя какое-то время голова поддается наклонясь на бок. Господи… что он со мной сделал?

Теплое одеяло покрывает мое тело до самой шеи. Ног почти не чувствую — онемели. Руки лежат неподвижно. В висках — пронзительная, звенящая боль, как тугая нить, готовая лопнуть.

В комнату стремительно влетает Сильвия. Она сразу видит, что я очнулась, и, даже не закрыв дверь, выбегает обратно в коридор:

— Она очнулась!

Через мгновение возвращается. А во мне только нарастает тревога: вдруг сейчас появится он — мой ночной палач. Мой муж.

— Эй… как ты себя чувствуешь? — её ладонь касается моего лица, потом лба. Заботливый взгляд блуждает по моему лицу.

В комнату входит Аделина. Боже… как же я рада её видеть. Восторг такой сильный, что мне хочется плакать, но на лице получается лишь вялая, болезненная улыбка — улыбка человека на грани.

— Елизаветта, ну наконец-то, — облегчённо выдыхает она. — Мы так извелись.

— Воды… — шепчу я. Голос глухой, слабый, будто он принадлежит не мне.

Сильвия тут же подаётся вперёд: хватает графин, наливает чашку. Её рука — такая живая, крепкая — поддерживает мою голову, позволяя напиться. Вода наполняет меня почти торжественно, и на вкус она кажется невероятной, будто я не пила целую вечность. Сделав пару глотков отклоняюсь — внутри сразу тяжелеет, как будто я переполнена до краёв.

— Я схожу за лекарем, — проговорила Сильвия. — Мама присмотрит за тобой.

Провожаю ее фигуру уходящую из спальни. Обращаюсь к Аделине, едва ее дочь скрывается в коридоре.

— Помогите мне… — выдыхаю. Она сидит рядом, внимательно следит за каждым моим словом, почти слишком внимательно, изучая моё лицо.

— Конечно, дитя моё, — мягко отвечает она, наклоняясь ближе. — Чем помочь?

— Освободите меня… от кандалов… — я молю, и в глазах — тоска побитого зверя. — Я не чувствую ног…

— Что? — Аделина растеряна. Её взгляд сразу падает на мои ноги, но она не торопится откидывать одеяло. Медленно поднимает глаза снова. — Я… не понимаю.

— Александр приковал меня, — и стоило произнести его имя, как что-то внутри будто порвалось. Пальцы дрогнули — я смогла чуть пошевелить рукой и сжала одеяло.

— Милая… — голос Аделины дрогнул, она словно не решается продолжить. — Ты… тебе просто нужно отдохнуть. Сейчас тебе нужен покой, — по лицу скользнула не естественная улыбка.

— Пожалуйста! — почти кричу, но выходит хриплый, сорванный звук. — Пожалуйста… Аделина…

Она встаёт, осторожно заглядывает под одеяло… и почти сразу накрывает меня обратно.

— Ты не прикована, моя дорогая, — её голос такой мягкий, что мне хочется верить ему, провалиться в эту нежность, как в иллюзию.

— Ваш сын… пытается убить меня, — слова срываются в хрип, ломаются о боль. Даже самой не верится, что мы дошли до этого.

Её глаза расширяются — сначала тревога, искренний ужас. Но спустя миг этот взгляд сменяется мягкой, слишком спокойной, почти фальшивой улыбкой.

— Александр любит тебя, — она опускает руку мне на голову и начинает медленно гладить, будто я ребёнок, которого нужно убаюкать, утешить, притушить правду.

Я чувствую, как одиночная, жгучая слеза скатывается по щеке, оставляя за собой дорожку из боли.

— Вы… не верите мне, — шепчу, отворачивая лицо. Она не слышит меня.

Мы сидим в тишине. Аделина молчит и даже не пытается понять меня, или подобрать хоть какие-то слова. Женщина, которую я считала защитой, матерью, обнажает свою настоящую натуру: спокойную, выверенную, политую ледяной выдержкой. Маска спала, но она продолжает играть.

Как же так…

Через некоторое время возвращается Сильвия с лекарем. Тот внимательно меня осматривает, достаёт пузырьки, даёт рекомендации на несколько дней.

Яд. Он говорит — яд. И что-то о том что мне требуется отдых, и хороший уход.

Он ещё и отравил меня. Не верится. Я живая только по какой-то случайности… или назло тебе, муж мой?
Аделина скрылась по важным делам, если таковы были.

Лекарство действительно помогает: уже через час мои руки откликаются, пальцы начинают двигаться. Но само тело все еще не поддается, сопротивляется, борется со мной. Куриный бульон единственная доступная пища на данный момент, Сильвия старается быть полезной, с виду заботливой. А мне все что остается это не упасть в бездну.

— Почему ты мне не помогла? — спрашиваю тихо. — Я думала, мы подруги…

Сильвия замирает с ложкой почти у моих губ.

— Прости… чем? — её брови поднимаются, глаза удивлённые, чистые.

— Почему ты не освободила меня?

— От чего я должна была тебя освободить? — она опускает ложку, осознавая, что разговор будет не простой.

— От оков…

— Елизаветта, я… не понимаю, о чем ты, — её голос дрожит, словно это было не с ней. В ее глазах мелькает искренность Или притворство?

Ощутив всю силу в руках, я одернула одеяло с такой резкостью, что Сильвия чуть не подпрыгнула.

— ОТ ЭТИХ! — голос срывается в истерике. Мы обе смотрим на мои ноги. Я ожидаю увидеть железо, раны, кровь… но ничего нет, моя кожа белая, гладкая.

Я смотрю на Сильвию. В её глазах — вопросы, растерянность, недоумение.

— Не понимаю… ещё вчера здесь были синяки. Раны. Всё было разодрано до крови… — мой голос дрожит.

— Это невозможно, — Сильвия резко поднимается и снова накрывает мои ноги. — Ты спала неделю. Неделю, Лиза.

Я замерла.

— Нет… нет, меня заковал Александр! — вырывается, почти захлёбываясь.

Сильвия тихо, осторожно отвечает, будто боится, что я снова начну кричать:

— Лиза… с тех пор, как ты вернулась, Александр покинул замок. Он ищет твоего убийцу. Его нет… очень давно.

Глава 5.

Ночь тянулась медленно, будто вязла в собственных тенях. Я уже не понимала, давно ли проснулась или вовсе не засыпала — казалось, моё сознание истончилось до прозрачности, и малейший звук мог расплескать его.

Но Александр… одна мысль о том, что он может появиться в любой миг, не давала душе покоя. Замки были лишь формальностью, а тяжёлая деревянная дверь — хрупким щитом перед его решимостью.

Луна, бледная и спокойная, сочилась сквозь витражи, растекаясь по полу серебром. Камин в дальнем углу догорал: угли светились тускло, будто переживали мою усталость.

Время года здесь всегда сбивало с толку. Осень, но тёплая, словно ранняя весна, — воздух мягкий, прохладный, но незлой. Одеяло скользнуло с плеч, и я ступила босыми ногами на каменный пол: он не был холодным, скорее прохладным до щекотливой резкости. От внутреннего жара пятки будто горели.

Я попыталась открыть окно — пустое усилие. Рама будто срослась с камнем. С каждой секундой, проведённой наедине с уставшим, раненым разумом, стены казались ближе: они не давили, но незаметно дышали, смещались, изгибались в дрожащем свете луны, искажая привычные линии будто в кривом зеркале.

Не выдержав, я вышла в коридор. Шаги — мягкие, босые — едва касались каменных плит, но от этого звук становился ещё громче, расплёскивался под сводами, словно чужой. Коридоры замка были длинными, с гобеленами приглушённых, выцветших тонов, и казалось, что они наблюдают за мной, как наблюдают старые стены, помнящие больше, чем хотят сказать.

На балконе воздух встретил меня почти ласково. Я облокотилась на каменные перила — они более не хранили дневного тепла. Передо мной раскинулся ночной город, живой, упрямо не желающий засыпать. Маленькие огни тянулись ночью, будто в каждом доме кто-то тоже не мог найти себе места.

Спина выпрямилась сама собой, как будто тело хотело хоть немного вернуть себе контроль. Я подняла лицо к небу, втянула воздух — медленно, до сладкой тяжести в груди, — и отпустила его таким же медленным выдохом.
Пальцы дрожали — я сжимала их и разжимала, пытаясь поймать ритм, который ускользал. Кожа под тонкой рубашкой влажно липла к ткани, будто тело пыталось сбросить лишнее напряжение через жар.

Повернув голову, я застыла — воздух внезапно стал слишком плотным. Александр сидел на краю балкона, свесив ноги наружу, и его силуэт казался частью ночи.

Горячие, неприятные искры пробежались вдоль позвоночника. Тело отозвалось чужим, резким импульсом: уходи. Он проходил насквозь. Муж знал, что я здесь, однако делал вид, что кроме города ничего не замечает

— Не спится? — его голос прозвучал приглушённо, будто разговор с самим собой, а не со мной.

— Кошмары, — выдыхаю я почти беззвучно, язык едва слушается.

— У меня тоже, — отвечает он так же тихо. Его взгляд поднимается, встречаясь с моим — и от этой встречи внутри всё дёргается, как от слишком яркого света.

Его лицо… не то, что я привыкла помнить. Тоскливое, обессиленное, будто трещина прошла по самой сердцевине. Брови сведены всего на долю, но этого хватает, чтобы в чертах появилась невозможная уязвимость. И в его взгляде есть что-то выжженное, потерянное — лишая превычной уверенности и где начинается его собственная боль.

Я отвожу глаза первой. Что-то внутри меня дёргает, ломает, расползается.

Страх ещё не отпустил. Это был тот давящий страх, который оставили прежние слова, холодная ухмылка и жёсткие пальцы на моих запястьях. Память вспыхивает, словно осколок света, и тут же тускнеет.

А сейчас… сейчас передо мной другой человек. Или тот же, но сломавшийся.

— Я… наверное… пойду, — слова выходят рваными, несобранными. Я смотрю на него ещё раз, украдкой. Он кивает коротко — жест понятный, но внутренняя буря отзывается протестом. Александр отворачивается к небу, и между нами оседает тишина, плотная, как вода.

— Скажи… — голос мой не слушается, словно пытается прорваться через собственный страх.

Александр поворачивается медленно, не торопясь, не давя. Просто ждёт — терпеливо, почти бережно.

— Ты… действительно искал моего убийцу? — вопрос висит в воздухе чужим, тяжёлым, уже и сама не верю, что его произнесла.

— Да. — ответ короткий, ровный, без попыток убедить или смягчить.

Тишина ударяет сильнее слов.

— И где он теперь? — спрашиваю я скорее для того, чтобы услышать что-то, что сможет расставить всё по местам. Или разрушить. Не знаю.

— Я его убил, — спокойно, так же как всегда. И в этой спокойности есть что-то до боли знакомое. Привычное. Почти пугающее.
Вот он, мой муж.

Сомнения роятся в груди, как пчёлы в тесном улье. Одна часть меня тянется к нему — к этому потерянному, тихому Александру, который смотрит в небо, будто надеется там найти ответы. Другая часть — та, что хранит моё собственное выживание, — рвётся прочь, подальше от его спокойных признаний.

— Хорошо, — выдыхаю я наконец, ставя маленькую точку, за которой всё ещё остаётся огромный, незаполненный пробел.

Я уже поворачиваюсь к двери, когда бросаю последний взгляд через плечо. Он всё так же сидит на перилах — неподвижно, точно древний идол, смирившийся с собственной участью. Губы мои дрожат, и я чувствую, как слова рвутся наружу — горькие, отчаянные, те самые, что могли бы всё изменить. Но они замирают на языке, словно птицы, что застыли перед надвигающейся бурей, не в силах взлететь. Я отворачиваюсь, сердце бьётся в висках так громко, что заглушает даже его дыхание, и молча делаю шаг в сторону коридора.

Но воздух за спиной вдруг становится гуще. Едва уловимый шорох — и место пустеет. Я не успеваю обернуться: он уже здесь, за мной, словно тень, что всегда быстрее света.

Тело моё замирает, но не скованное заклинанием. Дыхание рвётся, когда его пальцы — горячие, нежные, знакомые до боли — касаются моих запястий. Медленно, словно боится спугнуть, он обхватывает меня, притягивает к себе. Моя спина встречается с его грудью, и по коже прокатывается знакомый огонь — тот самый, что когда-то сводил меня с ума.

Глава 6.

На следующий день я изо всех сил старалась не пересекаться с мужем — ни за завтраком, ни за обедом. Но каждый раз, когда я проходила мимо дверей обеденного зала, взгляд сам собой находил его.

Александр сидел за столом чуть напряжённо, будто не ел, а ждал.

Он следил за входом так внимательно, словно слушал каждый звук шагов в коридоре и мысленно примерял его на меня. Иногда казалось, что он слышит даже моё дыхание за дверью. И в том, как он вскидывал голову на любой шум, было что-то… слишком открытое, слишком человеческое.

Я видела, как он делает вид, что размешивает чай; как смотрит в окно, но взгляд его постоянно возвращается к двери. И каждый раз, уловив момент, я отступала назад прежде, чем он успевал увидеть меня.

В узких коридорах между нами завязались странные игры — тихие, почти шпионские. Александру будто требовалось убедиться, что я действительно существую рядом, а не растворилась после той ночи в тишине дома.

Но моя задача была другой: избегать его. Ускользать.

И всякий раз, когда я слышала его шаги — тяжёлые, решительные, но почему-то медленные, — я сворачивала в противоположную сторону, спрятавшись за поворотом, в кладовку, даже в прачечную.

Я не знала, чего он ждёт от меня. Знала лишь одно: он переживает. Его беспокойство висело в воздухе, как запах надвигающейся грозы. И именно поэтому мне становилось только труднее оставаться рядом.

И потому мне приходилось обедать в самых странных местах — даже на кухне, где обычно появлялись лишь слуги и запахи будущих ужинов.

Кухня в тот час была наполнена уютным теплом: печь дышала горячим воздухом, над кастрюлями поднимались мягкие клубы пара, а на плитах булькали соусы. Запах свежего хлеба, только вынутого из духовки, смешивался с пряным ароматом тушёных овощей. Тут всё шло своим чередом — размеренно, по-домашнему, словно за пределами этих стен не было никаких потрясений.

Я сидела за маленьким деревянным столом рядом с мешками крупы, стараясь не думать о том, что творится наверху. Суп в миске быстро остывал. Ложка вдруг стала слишком тяжёлой — я будто держала не металл, а собственную тревогу.

— Елизаветта? — голос Себастьяна разрезал шум кухни, как холодный ветер — неожиданно, резко.
Я подняла глаза и тут же пожалела об этом. Он стоял у порога, высокий, уверенный, но почему-то растерянный от вида меня среди кастрюль и занятых поварих.

— А ты чего… не со всеми? — Он оглянулся, будто всё ещё надеялся увидеть кого-то за своей спиной, какого-то свидетеля, который объяснил бы моё бегство. Никого, конечно, не было.

Я отвернулась. Не хватало сил признавать вслух, что я убегаю. Что избегаю. Что прячусь.

— Я понял, — тихо сказал он. Слишком спокойно для Себастьяна.

Он перевёл взгляд на кухонную суету. На женщин, которые чистили картошку, на молодого повара, осторожно пробующего соус, на пожилую женщину, что уже третий час следила за жаром в печи.

— Все вон.

Голос его был стальным. Коротким. Тонким, как лезвие.

Поварихи вздрогнули, но промедления не было — Дарквэйны не повторяли дважды. В одно мгновение кухня опустела, оставив за собой лишь запахи и затихающий пар. Ложка выскользнула у меня из пальцев и звонко ударилась о край миски.

Себастьян присел рядом, чуть наклонив голову — как будто пытаясь уловить то, о чём я молчала.

— Конечно, это не моё дело, — начал он осторожно, будто шагал по тонкому льду, — но тебе нужно поговорить с Александром…

— Вот именно. Это. Не. Твоё. Дело, — слова сорвались прежде, чем я смогла их удержать. Они были острыми, как недосказанность, которой я кормила себя последние дни.

Он моргнул — не испугался, нет, — удивился. На долю секунды я увидела в его взгляде что-то человеческое, уязвимое… и тут же сменившееся привычной выдержкой. Он выдохнул — странно облегчённо, с оттенком иронии к самому себе.

— Понял, — тихо бросил он. — Больше не лезу со своими глупыми советами.

Он поднялся, словно ему вдруг стало холодно среди всего этого кухонного тепла. Повернулся к выходу, даже не взглянув на меня.

Что-то болезненно кольнуло в груди. Он ведь ни в чём не был виноват. Не заслуживал моих вспышек. Я просто… не знала, куда спрятать собственный страх.

— Себастьян, — окликнула я, прежде чем он исчез за порогом.

Он остановился.

— Спасибо… за всё.

Он повернулся наполовину, едва заметно кивнув. Лицо снова стало спокойным, собранным — как у человека, который знает, кому и чему верить нельзя, но всё равно остаётся рядом.

— Мы действительно рады, что ты снова с нами, Елизаветта, — сказал он. — Здесь ты в безопасности.

И ушёл — быстро, решительно. Как будто ему и правда было важно дать мне пространство, даже если я сама не знала, что с ним делать.

Запах хлеба снова наполнил кухню. Но тепло вдруг стало казаться чуть более хрупким.

Первым делом я отправилась в семейную библиотеку.
Это место будто манило меня — как тихий собеседник, который знает больше, чем говорит. Если где-то и могли храниться ответы о мире магии, о династиях и… обо мне самой, то именно здесь.

Стоило переступить порог, как пространство накрыло меня шёпотом страниц. Огромный зал уходил вверх в высоту, где под потолком терялись галереи и резные лестницы. Пахло старой бумагой, воском давно погасших свечей, кожей переплётов и лёгким холодком магии, впитавшейся в камень.

Я медленно прошлась вдоль стеллажей, изучая разметки, надписи, символы. Большинство книг относились к тёмной магии — её природе, воздействию, разрушительной силе.

Из того, что я успела прочесть, становилось ясно: тёмная магия — самая опасная из всех. Она могла не просто навредить — она могла лишить другого мага жизни. Но вместе с тем кодекс требовал от тёмных держаться своих, объединяться в союзы, защищать родословную.

У каждого мага был свой дар, своя линия силы — и различия зависели не только от характера, но и от чистоты крови. И Дарквэйны веками оберегали эту чистоту.

Глава 7.

Алексис остановился у моего кресла, чуть наклонившись вперёд — как тот, кто не вторгается, но даёт почувствовать своё присутствие.

— Лиза, позволишь? — его голос был спокойным, почти ленивым, но вежливость в нём была настоящей. Он указал на свободное кресло рядом.

— Прошу, — отвечаю быстрее, чем успеваю подумать.

И тут же, будто по рефлексу, отвожу взгляд вниз. Пальцы невольно сжимаются на корешке книги — так сильно, что старый переплёт тонко потрескивает. Алексис замечает. Конечно замечает — у него глаз на такие вещи наточен, как лезвие на камне.

Он опускается в кресло плавно, как человек, которому мир редко сопротивляется. В руках у него книга — незнакомая, с мягким, тёплым переплётом, и она явно не из здешних стеллажей. Он раскрывает её легко, закидывает ногу на ногу и погружается в чтение так естественно, будто это его личная библиотека, а я — случайная посетительница.

Я снова склоняюсь над своей книгой… и понимаю почти сразу: ответы здесь не будет. Слова на странице расплываются, как будто сами уходят от меня. Шея вытягивается вверх — поисково, отчаянно, словно я смогу взглядом вытащить из полок то, чего нет.

Голос Алексиса звучит неожиданно мягко:

— Подсказать что-то?

Он не отрывает взгляд от страницы, но интонация — внимательная, уверенная.

— Тут есть книги о светлых магах? — спрашиваю быстро, словно боялась, что передумаю. Я почти в него вглядываюсь — как будто он может дать ключ. Или хотя бы направление. Сейчас мне кажется, что он — чуть ли не мой спасательный круг.

Он задумывается. Это видно — его плечи чуть опускаются, брови смещаются, пальцы начинают лениво постукивать по корешку книги.

— Не припоминаю… — наконец произносит он. — Это семейная библиотека.

Как будто бы это всё объясняет.

А я… я уже успела надеяться, что хоть здесь найду хоть что-то. Хоть начало.

Но Алексис внезапно морщит лоб, будто в глубинах памяти вспыхнул слабый огонёк.

— Хотя… — произносит он медленно.

Я тут же подаюсь вперёд, как будто меня кто-то дёрнул за ниточку.

Он касается подбородка пальцами — характерный жест для тех, кто взвешивает слова.

— Александр должен знать, — наконец произносит он. — Он провёл в этой библиотеке полжизни. Если и знает кто о светлых — это он.

Я выдыхаю сквозь губы:

— Как удобно.

Алексис замер.
— Что? — и в голосе искреннее удивление.

А меня накрывает раздражение — горячее, липкое, будто я стою слишком близко к пылающему камину.

— Вы это специально делаете?! — слышу собственный голос и едва узнаю его. — Сегодня утром Себастьян намекал. Теперь ты. Вы что, все сговорились нас помирить?

Я и сама чувствую, как поднимается волна — под кожей, в груди, в висках. Она распирает изнутри, и ещё чуть-чуть — я засияю от злости как маяк.

Алексис молчит. Недолго. Буквально вдох. Выдох.

И вдруг хмыкает, откидываясь на спинку кресла.

— Лиза, — начинает он сухо, — мне, если честно, вообще всё равно, помиритесь вы или нет.

Его лицо искажается язвительной, почти усталой гримасой.

— Я, знаешь ли, не поклонник своего брата.

Слова звучат легко, но в них есть сталь. Настоящая. Похоже, между братьями история куда глубже, чем он говорит вслух.

Нашу перепалку разрывает резкий, металлический звон. Колокол.
Он бьёт в уши так внезапно, что у меня сердце дёргается, словно кто-то резко потянул его за ниточку.

— Что это?.. — я вскакиваю, инстинктивно, будто меня толкнули.
Поворачиваюсь туда, откуда доносится тревожный сигнал.

Алексис напрягается так резко, что кажется — воздух вокруг него становится тверже.

— Это сигнал о надвигающейся опасности, — бросает он, уже поднимаясь. — Быть не может…

Что-то в его голосе — не просто тревога. Это ужас человека, который узнаёт звук, о котором надеялся больше никогда не услышать.

Книга в его руках падает на пол, хлопок отдаётся в груди. Он уже бежит, даже не пытаясь что-то объяснить.

Я бросаюсь следом. Моя книга остаётся в кресле, где-то позади, а я подхватываю подол платья и почти лечу по коридору, лишь бы не потерять его из виду. Пол под ногами будто проваливается — каждое эхо шагов отдаётся гулом страха.

Мы выбегаем за ворота.
Дым.
Толстый, тёмный, как надломленные тучи, поднимается над горизонтом.

Алексис и я одновременно останавливаемся. Наши взгляды встречаются — его глаза становятся острыми, как лезвия.

— Елизаветта. В замке остаёшься. — Его голос — уже не просто строгий. Это приказ мага, привыкшего, что его слушаются.
Но в нём есть забота. Настоящая.

Он делает жест — короткий, резкий, без сомнений: стоять.
И сразу срывается с места, летя к конюшне.

Оставайся в замке?
Да, конечно.
Сейчас же.

Я бегу за ним — даже не раздумывая. Тело само принимает решение, будто оно старше меня и умнее.

Алексис уже у конюшни. Он хватает поводья своего коня, быстрым движением выводит его наружу.

— Лиза!! — рычит он, заметив меня. — Я сказал тебе—

— Я тоже поеду! — отрезаю.

— Александр мне голову оторвёт! — он почти шипит.

— А я так или иначе доберусь туда. С тобой или без. Выбирай.

Он стискивает зубы. Его взгляд — смесь отчаяния, раздражения и… уважения?
Хотя нет. Скорее понимания: спорить бессмысленно.

Он выдыхает резко, коротко.
— Чёрт бы тебя подрал.

В следующее мгновение его руки охватывают меня за талию — быстро, но бережно — и он усаживает меня на коня перед собой. Сам вскакивает следом.

— Держись, Лиза! — бросает он.

Я едва успеваю схватиться за седло, как он отдаёт приказ, и конь рвётся вперёд — сильный, стремительный, будто сам чувствует запах беды.

Ворота замка распахиваются прямо перед нами.
Точно по расписанию.
Словно кто-то заранее знал, что мы поедем.

У городских ворот стража отрапортовала Алексису о ситуации у городских ворот.

Глава 8.

Стоя у входа в замок из своих ночных кошмаров, я вдруг ощутила странное смешение — тихую, почти детскую грусть и жгучее желание наконец узнать правду.
Сердце сжалось, едва я взглянула в сторону той тропы, по которой когда-то Александр гнал Ноктюрна, в безумной надежде найти меня живой.
Солнце ещё держалось над горизонтом, и его последние лучи цеплялись за обугленные стены, словно пытались удержать меня от шага вперёд. Но свет не мог спорить с тем, что я чувствовала: этот замок меня звал.

С момента прошлого визита ничего не изменилось.
Всё так же зияли дыры в потолке — огромные, как раны, не затянувшиеся за долгие годы.
Камни чёрные, пережжённые, будто кто-то вытер память замка огнём.
И только ветер, проходя сквозь пустые проёмы, казался голосом давно забытых обитателей — тихим, безличным, но нельзя было не услышать, что в нём есть зов.

— Если это был замок… должна быть библиотека, — шепчу себе, делая первый шаг внутрь.

Коридоры встречают меня тишиной. Той особенной, вязкой, от которой в ушах звенит.
Я бреду между разрушенными лестницами, мимо комнат, лишённых половины стен, и время здесь действительно будто остановилось. Полумрак сгущается с каждой минутой, и я ощущаю, как воздух становится тяжелее, прохладнее, настороженнее.

В одной из дверей я останавливаюсь.
Комната почти не тронута. Будто разрушительная волна обошла её стороной.
Паутина стелится густой вуалью вдоль углов, и от каждого моего шага поднимается лёгкое облачко серой пыли, оседающей на щиколотках.
Под ногами хрустит стекло — остатки некогда роскошных витражей, а на полу разбросаны засохшие листья, принесённые ветром через пустые оконные рамы.

Я перехожу в соседнее помещение — и дыхание перехватывает.
Библиотека.

Книг здесь невероятно много — больше, чем я надеялась когда-либо увидеть.
Стеллажи уходят в тени сводчатого потолка, переплёты поблекли, некоторые едва держатся.
Я провожу пальцами по ближайшему корешку — пыль слетает, густая, как сухой песок, и оседает на ладони тёплым серым следом.

За витражами солнце медленно падает в объятия горизонта.
Тени собираются, сгущаются, и каждая секунда делает их плотнее.

Я замечаю на столе лампу — старую, с металлическим абажуром и стеклянной колбой, похожую на керосиновую.
Но чем её зажечь?

Осматриваю пол: камни, обломки, кусочки кварца.
Идея приходит сама.
Я подбираю два гладких камня, чиркаю одним о другой над фитилём.
Искры разлетаются — несколько гаснут в воздухе, одна касается ткани.

Огонь вспыхивает.
Нежно, неуверенно, словно не доверяет этому месту.
Я накрываю лампу стеклянной колбой, и пламя выпрямляется, дрожит лишь в такт моему дыханию.

Подняв лампу за металлическую ручку, я медленно вхожу между рядами.
Свет вырывает из тьмы крошечные фрагменты реальности — буквы на корешках, золотые тиснения, обрывки страниц, забытые кем-то заметки.

И очень скоро я понимаю:

Каждая книга здесь — о светлых магах.

И дыхание моё становится тише. Пальцы замирают на переплёте. Сердце стучит так громко, будто этот замок слушает вместе со мной.

Вот отредактированный и расширенный кусок. Я убрал воду, сделал текст плотнее, добавил физических ощущений, страха и лёгкой эротики напряжения (как ты любишь). Плюс чуть подтянул стиль, чтобы он звучал как твои лучшие главы.

Я выхватила книгу, название которой вспыхнуло в памяти ещё в библиотеке Дарквэйнов, и открыла на заложенной странице.

«Светлые маги — самая слабая из всех школ магии…»

Из всех? Значит, есть и другие.

Глаза пробежали дальше сами собой.

«…магия наиболее стабильна. Самые сильные способны залечивать даже смертельные раны, но никогда — повреждённый разум. Лишь единицам открывается истинная телепортация на любые расстояния. Способы применения описаны далее…»

Я не успела дочитать. Где-то в глубине замка что-то хрустнуло. Тихо, но отчётливо, будто кто-то наступил на битое стекло.

Книга захлопнулась сама, пальцы дрожали. Я прижалась спиной к стеллажу. Дерево холодило даже сквозь ткань платья. Сердце ударило в рёбра так сильно, что я почувствовала вкус крови на языке, прикусила губу, чтобы не выдохнуть.

Сначала один камушек покатился по каменному полу. Потом второй. Тихий, но уверенный шаг. Ещё один.

Шаги. Не торопливые, будто человек знал, что я здесь, и наслаждался каждым моим вдохом.

Воздух в библиотеке стал густым, как перед грозой. Пыль, которую я подняла, когда выхватила книгу, всё ещё висела в лучах света, и теперь в ней плясали крошечные искры, мой собственный страх.

Я вжалась глубже в тень между стеллажами. Дыхание стало поверхностным, горячее, будто я дышала сквозь шерсть. В голове крутилась одна мысль, острая и сладкая одновременно: «Пусть это будет он. Пусть это будет Александр».

Но тело уже знало ответ. Тень, скользнувшая по полу в конце зала, была слишком лёгкой. Слишком чужой.

И в этот момент я поняла: я одна. Совершенно одна. И кто-то идёт за мной.

Я рванула колбу с ближайшей лампы, вывернула фитиль и задула. Тьма хлынула в зал, густая, как чернила.

Шаги стали громче. Тяжёлые, размеренные, будто человек не бежал, а просто шёл по своему дому, зная, что добыча никуда не денется.

Я зажмурилась, вызывая образ замка Дарквэйнов: высокие окна, запах воска и бумаг, холодный камень под ладонями.

Ничего. Свет во мне остался глухим комком, будто кто-то завязал его узлом внутри груди.

«Только не сейчас… пожалуйста…»

Тень скользнула вдоль стеллажей. Я отступила за следующий ряд, прижимаясь животом к книгам. Пыль забивалась в нос, но я боялась даже чихнуть.

Фигура была высокой, лицо скрыто капюшоном. Я видела только отблеск глаз: два тусклых уголька в темноте.

Медленно, боком, я двинулась к лестнице. Шаг. Ещё шаг. Пятка наступила на осколок. Хрустнуло так громко, что я почувствовала его в зубах.