Огонь, вода и чужая ведьма

Пролог

Токио. Полночь.

За окном моей квартиры на пятом этаже старушка Сибуя дышала неоном. Огни рекламных щитов переливались красным и синим, отражаясь в мокром после вечернего дождя асфальте, а бесконечные вереницы такси ползли по улицам, как светлячки в банке, – суетливые, беспокойные, ни на секунду не замирающие. Город никогда не спал, но в этом не было ничего удивительного; удивительным было то, что я всё ещё здесь находилась, хотя чувствовала себя чужой в этой бесконечной гонке за призрачным счастьем.

Я сидела на полу в центре гостиной, скрестив ноги, и смотрела на пустое пространство перед собой. Свечи ещё лежали в шкатулке – я не решалась достать их, будто пока они были спрятаны, у меня оставался путь к отступлению.

Девять свечей. Бабушка всегда говорила, что девять – это число переходов, число границ между мирами. ««Если ты зажжёшь их в полночь и сожжёшь своё желание, написанное на рисовой бумаге», – говорила она, – то Вселенная услышит тебя. Но будь осторожна, Юкиэ. Вселенная редко отвечает так, как нам нужно».

Бабушка умерла пять лет назад. Её голос я помнила лучше, чем её лицо, – низкий, чуть хрипловатый, с вечной усмешкой в конце каждой фразы, будто она знала какой-то секрет, который мне ещё только предстояло разгадать. Она была единственной, кто понимал, почему я шепчу над чайником перед тем, как его включить, и почему я никогда не захожу в квартиру с левой ноги. Она была единственной, кто учил меня магии – не той, что показывают в кино, с огненными шарами и летающими метлами, а той, что живёт в трещинах между обыденностью и чудом. Зажечь свечу взглядом. Найти потерянные ключи, проведя рукой над порогом. Завязать узел на красной нити так, чтобы он притянул удачу.

В реальном мире магии почти не осталось. Бабушка говорила, что когда-то, очень давно, воздух был плотным от неё, как вода в океане, и люди дышали Ци так же естественно, как дышат сейчас кислородом. Но потом что-то случилось – она не уточняла, что именно, возможно, сама не знала, – и магия начала утекать, как песок сквозь пальцы. Теперь её осталось так мало, что даже самое простое заклинание высасывает силы до головокружения. Я могла зажечь маленький огонёк на ладони – не дольше чем на три секунды, не ярче чем спичка. И после этого у меня минуту кружилась голова.

И всё равно я продолжала. Потому что это было единственное, что связывало меня с бабушкой. И потому что без этого я не знала, кто я.

Я вздохнула и потянулась к шкатулке. Тёмное дерево, потускневшая бронза на углах, внутри – бархатная подкладка цвета запёкшейся крови. Я достала девять свечей, связанных красной лентой; горсть риса в маленьком шёлковом мешочке; старый нож с костяной ручкой, которым бабушка резала травы для своих отваров; и потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте, которую она называла «Дневник ветров».

Тетрадь я открыла в последнюю очередь. Бабушкин почерк – мелкий, аккуратный, с наклоном вправо, будто буквы всегда куда-то спешили, – заполнял страницы до краёв. Я пролистала до нужного места, где тонкая закладка из выцветшего шёлка отмечала ритуал, который я обнаружила около полугода назад.

«Призыв предназначения, – было написано вверху страницы. – Обряд, который нельзя проводить дважды. Если желание истинное – твоя жизнь изменится навсегда, и ты не сможешь вернуть прежнюю себя. Если ложное – ничего не произойдёт, но ты навсегда запомнишь: Вселенная видит тебя насквозь. Никто не знает, что тяжелее – потерять себя или жить с осознанием собственной лжи. И никто не хочет узнавать».

Я перечитала этот абзац три раза. Потом четвёртый, просто чтобы убедиться, что не пропустила строчку, где говорилось «на самом деле это безопасно, не бойся, Юкиэ».

Такой строчки не было.

Я закрыла тетрадь и посмотрела на свечи. Девять красных свечей, перевязанных льняной нитью. Бабушка когда-то подарила их мне на шестнадцатилетие со словами: «Используй, когда поймёшь, что терять нечего». Тогда я обиделась – какой нормальный взрослый говорит шестнадцатилетней девочке такое? – а теперь понимала, что она просто была честной. Бабушка никогда не умела приукрашивать правду, и за это я её любила, хотя иногда это было неудобно.

Мне двадцать три. Я работаю фрилансером – перевожу тексты с английского и китайского, иногда пишу небольшие статьи для какого-то онлайн-журнала, который платит ровно столько, чтобы я могла оплачивать эту квартиру. У меня есть друзья, с которыми я иногда хожу в караоке и делаю вид, что мне весело. У меня есть сестра, которая живёт через три района и звонит раз в неделю спросить, не умерла ли я. У меня есть интернет, Netflix и подписка на доставку еды.

У меня нет ничего, что заставляло бы меня просыпаться по утрам с ощущением, что этот день имеет значение. Я устала. Не физически – хотя недосып последние месяцы стал моим постоянным спутником – а как-то глубже. Я чувствовала себя листом, который ветер носит по пустой улице: он движется, но не знает зачем, и никто не обернётся, если он вдруг остановится.

Поэтому я решилась.

До полуночи оставался час. Я приняла душ, надела чистое бельё и короткое кимоно, которое использовала как ночнушку – бабушка говорила, что магия не терпит грязи и беспорядка, а уж тем более магия, которая касается судьбы. Потом я выключила свет во всей квартире, кроме одной лампы в углу, которую накрыла шарфом, чтобы свет стал тусклым и тёплым, как от костра.

Я вернулась на пол в центре гостиной, расчистив пространство от ковра и журнального столика. Девять свечей я расставила по кругу – ровно, на равном расстоянии друг от друга, фитилями к центру. Рис из шёлкового мешочка насыпала в маленькую глиняную пиалу, которую сама слепила на гончарном курсе два года назад, и поставила её в углу комнаты, как учила бабушка: «Духам нужно подношение, иначе они обидятся и ритуал пойдёт не туда».