Охота на Хекану

Глава 1. Да начнется Охота

Парусники, несущие гибель и перемены, причалили к пескам Фив на закате. Сезон Ахет уже вошел в силу, воды Нила вышли из берегов, из кроваво-алых превратились в бурые, отчаянно провонявшие глиной и илом. Взгляды воинов то и дело примечали лениво скользящих в бурой воде или греющихся на песчаных берегах крокодилов.

Время пира для всего живого, для хищников тоже.

Наблюдая за приближением земель Верхнего Египта, Кинамун нахмурился. Прошелся тяжелым темным взглядом по низким, плотно прижатым друг к другу неровным домам из сырцового кирпича, над которыми виднелись величественные колоны Карнака. Здесь все было иным: разлившийся Нил позволил подогнать парусники к самому городу, пустил зверье ближе к людским селениям: прячась от дневной жары в тенях, почти к самым домам подобрались крокодилы и размеренно шагающие галдящие ибисы.

Мужчины на проплывающих мимо них рыбацких лодках не носили привычных взгляду хитонов, по обнаженной лоснящейся загорелой коже груди и меж лопаток струился пот, бедра и ягодицы едва прикрывались шанти. Женщины не хвастали звенящими и сияющими искусными украшениями – темные глаза, бронзовая кожа… Казалось, Кинамуна выдернули за шкирку из привычного мира и швырнули в более дикий, необузданный.

– Я здесь и умру. – Выглянувший из-под навеса Ахмес встал по правую руку от него, плотнее закутался в белую накидку, бросая на узкие улочки полный кровожадности взгляд. Кинамун невольно усмехнулся, хлопнул названного брата по плечу.

– Мы найдем лекаря, который сумеет изготовить твои масла. В запасах осталось мало?

– До паскудного.

Свое недовольство друг выражал смело, не таясь и не боясь осуждения. На эту тему за весь их долгий путь никто из отряда не пошутил. Не было слышно смешков, видно перемигиваний – каждый из мужей, готовых ступить на берег, как только парусник уткнется острым носом в пески, понимал: для Ахмеса это не пустые слова, воин не привередничает.

В отличие от Александрийского солнца это было злее – его лучи плавили воздух, пуская по пескам дымное марево, сухой ветер при каждом вдохе нырял в рот, вгрызался в глотку. Отправляющиеся по поручениям в верхний Египет, македоняне нередко жаловались: глаза в населенных богами землях слезятся и воспаляются, голос застревает в растрескавшейся глотке, пузырится и слазит кожа. Обычные македоняне. Что уж речи вести об Ахмесе? В нем слились воедино и спели свою песню египетская и македонская кровь двух знатных семей военачальников. И сделали это так затейливо, так жестоко, что он навечно остался изгнанником для двух народов. Проклятый или целованный богами в задницу, Кинамун не знал, только кожа его друга была светлее лунного диска и не выносила солнечных лучей. Весь его вид кричал об инаковости: светлые волосы Ахмес не остригал, оставляя белоснежные пряди падать на лицо и серые, морозящие внутренности глаза. Широкий, мускулистый, среди других он выделялся внушительным ростом, с которым в отряде мог посоперничать только Кинамун. И красивый. Той красотой, которая не привычна человеческому глазу. Слишком острый, грубый, как скала: с широкими резкими скулами, квадратным подбородком и прямым носом. Быть может, и были где-то в этом человеке округлости, но Кинамун мог поклясться: о том могли сказать лишь девы, снискавшие расположения правой руки командира отряда эпистата.

Вновь тяжело вздохнув и опустив голову ниже, Ахмес бросил на него внимательный взгляд исподлобья, повел плечами.

– Ты сразу порадуешь эпистата Фив или помедлишь, обождешь, как доберемся до дома?

– Обожду…

Стоило паруснику качнуться, упираясь в мягкий подъем берега, Кинамун, не медля, ступил на влажный берег, неспешно озираясь. В прошлом году ему выпала четь наведаться в номы верхнего Египта в составе отряда, сопровождавшего чиновника для проверки. Тогда Кинамун едва не скончался от скуки: проверка налогов, бесконечные списки с перечнем земель, перепись населения… В тот раз две недели, в которые они возвращались в Александрию, почти свели его с ума. Правая длань эпистата, командир отряда. Огрызаясь, словно взбешенный зверь, он сам сел к веслу, пытаясь занять ленное, почти не текущее время.

Теперь все было иначе. Он прибыл во главе собственного отряда. Один.

В Александрии пошли шепотки, что наставник его, эпистат Павсаний, обленился, а слишком молодая правая длань, выскочка и зверье чистой египетской крови, метит на его место. Может, так оно и было. Но и эпистата, и его все ныне устраивало.

Прознав, что в комиссии не будет важных чинов, Фивы не так явно дышали напряжением: на берегу все так же вытягивали сети рыбаки, грузчики их отряда выгружали сундуки и корзины, между ног сновала ребятня, с тревогой дергающаяся от каждого водного блика – крокодилы своего не упустили бы.

– Ты только поду-у-умай… – Растягивая слова, Ахмес дернул подбородком в сторону приближающегося к ним человека. Да, Фивы выдохнули. Ныне встречал их не сам эпистат, а его приближенный писарь.

Высокий, тощий, словно тростниковая палка, человек с чрезмерно длинной шеей, на которой крупная голова выглядела чем-то неказистым и неправильным. На шумно ходящих боках выделялось каждое ребро, один вид запавшего живота и тонких, почти лишенных мышц ног, заставил нервно поежиться. В собственном брюхе тут же заурчало, несмотря на то, что не так давно отряд останавливался и ел. Писарь опаздывал. Рамосе? Ранефер? За год воспоминания о его имени стерлись и Кенамун ничуть этим не озаботился. Стоило хрупкому человечку прижать к груди свиток, с которым он суетливо скакал к ним, и запрокинуть голову, Кенамун мрачно кивнул.