Охота на магов: путь к возмездию

Часть первая. 1. Приказ на смерть

Давным-давно исчадия ада основали себе пристанище на далёком севере. Древний остров, лишенный живности и отчужденный от остального мира, прозвали Гроунстеном. Издавна чужеземцы лишь мечтали о существовании и процветании жизни за бесконечным горизонтом. Однако, как же они ошибались, и как велико было их опасение, когда корабли их достигали неизведанного клочка земли среди буйных волн. Океанское течение непредсказуемо и случайно.

На горячий побережий песок была выплеснута кровь, бурлящая тиранством и беспощадием, и вся пахучая мерзость скоро разнеслась по городам и ближним деревням. Испуганные стоны не успели вырваться из уст, как свет вдруг померк в глазах. Стало ясно, что нападение — смелый рывок на смерть. Все завертелось в беспощадной череде трагедий. Сказка замерла, удушенная злом. Теперь Гроунстен — огромное кладбище, хранившее останки погибших.

Пепел прекрасного витал в облаках, зачерняя и хмуря небосвод. Природные красоты горели, ныли, умоляли, а в их стенах, не шевелясь, доживали свой век старики, растворяющиеся в жгущем пламени. Крушение, будто болезнь, настигло каждое существо, особенно людей, вовсе не признанных за таковых. Сопротивлялись не все колдуны: лишь те, кто жаждал посмертное награждение, чтобы потешить самолюбие своих потомков. А вопросы все накалялись: как же так вышло? За что же их мучают? Провинились ли? Ни за что — к моральным унижениям никто не преклон.

Но были на этом острове и свои немыслимые причуды. Афелиса, сотканная из противоречий — враг мертвого Гроунстена и человек, одаренный величайшей силой, порожденной в этих землях. Как непредсказуемо и ужасно насмехается судьба! И как иногда удачно удается скрывать свои роли, не наткнувшись на ловушку! Кровавые революции и разрушения никого не оставили в стороне, вынудив девушку сражаться, биться до последней капли крови за свое благо. И сколько усилий стоило каждое действие, каждый удар! Что уж там, честь бесценна. А звание охотника с легкостью будто испаряется в клубе дыма, ощутимо и быстро.

Пробил поздний час, когда Афелиса переступила порог старого домишки. От сотрясения шагов на глазах понемногу осыпалась грязно-серая штукатурка, а лунный свет настырно пытался пробиться в заколоченные окна. В комнате повисла тишина. Неугомонный свист ветра и шуршание мышей под полом изредка прерывали ее. Заброшенная хижина казалась давно мертвой, однако жизнь в ней затаилась, тихо и неспешно продолжаясь. Жесткая кровать, окутаная серыми, грязными тряпками, замявшаяся подушка, маленькое окошко с темными, рванными шторами, едва ли висевшие на поломанном карнизе, да столик со стулом в углу — таковым было все скудное убранство. Воск стекал по свече так же неспешно, как и тянулось время в безмятежные минуты.

Что могло привести молодую охотницу в этот беспросветный мрак? Нищета, потеря крова, смерть матери и любимой сестры? Печаль взвалилась на ее сильные плечи, но, как бы ни старалась, победить дух не смогла. Беда не принудила ее к скитанию по усопшим домам. Это было ее решение. Решение, принесущее народу спокойные ночи и дни.

Ее долг — истребить магию и прочую мелкую нечисть, в каких бы темных закоулках они не скрывались. Опасение взмыло вверх над честью, едва ли не перекрыв ей доступ к кислороду, и, потрепанная судьбой девушка полезла в нищенские кошмары. Неужели только ради охотничьей задачи? На самом деле, совесть — ее мученица. Не в радость было убивать магов, внутри которых погасла звезда, стремившаяся к небу. Афелиса была частью зла, развращения, обмана — такову характеристику она вовсе не признавала. Сторонилась, и лишь плевала на навязчивые доводы охотников.

Мирное время вспоминалось ей тяжело. В памяти проглядывали яркие, людные улицы Гроунстена, которым судьба предпослала рушиться под пушками, и устрашающим, смертельным хором. Старенький, потрепанный дневник — единственное, что, без сомнений, навечно похоронило в себе давешнюю светлую жизнь.

Когда наступил ночной час, Афелиса, увлеченная чтением, села за записи.

«Командир даже не подозревает, и уж точно не догадывается о моей настоящей, скрытой силе. Он лишь подшучивает, попрекая меня во лжи. А я, как бесхребетная дурочка, только улыбаюсь и глотаю обиду, не смея ответить лишним словом. Ничего. Завтра я выйду на задание, и они увидят, на какие подвиги я способна. Только увидят и все их сомнения отпадут. Ангарет ждать не намерен. Он погибнет без меня, и я даже не узнаю! Утром все решится, и тогда я наконец покончу с этим. Покончу с этим немедленно, иначе дело будет тянуться к плохому концу.

Осталось лишь дожить до утра».

Не прошло и получаса, как перо снова понеслось по листку:

«Только что же это — моя ложь? Пока я охотница, и держу за своей спиной долг, то этот обман необходим. Необходим не для меня, а для будущего всего моего народа. Я принесу пользу колдунам, а носить на себе роль верной слуги — настоящее унижение. Но что не поделаешь, ради цели и будущего. Посмотрим, сколько еще мне нужно будет играть истребителем невинных тел».

Она сидела словно в забытье, пустым взглядом уставившись во мрак. Мысли сплетались в паутину, утопая ее в мрачной досаде, вынуждая стучать кулаком по столу в очередном приступе гнева. Схватив листок, она, ничего не видя вокруг, надорвала его. Резко опомнившись, Афелиса судорожно вдохнула и выдохнула, успокаивая себя и натянутые нервы. Внутренний голос не заставил ждать, снова зазвучал в голове:

«Несомненно, так и будет. Мне лишь нужно прикончить их ненавистников, чтобы признали меня величайшим человеком на Земле. Завоевать доверие командира трудно, но, некоторым ведь удавалось, чем же я хуже? Нужно лишь подождать… совсем немного. Кажется, этот час уже наступил».

Город стремительно покрылся туманной пеленой. Афелиса ступала осторожно, заглядывая за каждый угол. Ее тело уже давно продрогло от наступивших морозов, а румянец не сходил с бледных щек. За крышами домов виднелся тусклый свет, исходящий от темного купола замка, вздымающегося к небесам. Окруженный глубоким рвом, недосягаемый для врагов, замок гордо именовался базой охотников, хотя в далекие времена там заседало правительство Гроунстена. Варвары отличались непоколебимой жестокостью, призывая на помощь всю свою воинскую силу и отвагу, несомненно необходимую при свержении магов с престола. После бывших правителей казнили, а охотники заполучили значимые ценности и богатства. И не пропали чужеземцы, а напротив, раздобыли богатые хранилища! Всю историю сожгли, разорвали, надеясь на новое начало. Несомненно, их жизни.

2. Принц Вальгард

На другой день Афелиса проснулась поздно. После тревожного сна бодрости не было и в помине.

Жгучая ненависть разливалась по ее венам, стекаясь болью в голове от одного лишь взгляда на свой домишко. Жалкий вид пыльных, отставших от стен обоев внушал отвращение к самому своему бытию.

Она все думала и думала, лежа в постели без движения, и страх потихоньку покрывал ее сознание, внушая, что вчерашняя встреча – всего лишь ночной кошмар. Вдруг это просто ужасный сон? Действительность перемешалась с фантазией, закручивая мысли и воспоминания в водоворот сумбура в голове. Уверенность в доводах требовали силы, чего ей и вовсе не хватало.

Так или иначе, она все же поднялась с кровати, копошась в воспоминаниях о беседе ее с командиром. Как он выглядел? Ругал или поощрял? Необузданное недовольство или гордость выражалось на его лице? Душа командира была в мимике.

Афелиса весь день провела вдалеке от жизни, пока не сгустился вечерний сумрак.

Вечерняя заря тихо угасала. На западе к горизонту опускался огромный пурпурный занавес, открывающий вид на бездонную глубь неба и игривое сияние звезд, поселившихся в ней. Луна поджидала, когда яркие лучи дневного светила окончательно потухнут. Пушистым облаком окутал город теплый мрак, а зажженные в окнах домов огоньки только подчеркивали, что город все еще жив и невообразимо волшебен.

Афелиса закрыла деревянную дверь на засов и двинулась вдоль разрушенной улицы. Она знала, что, хотя дорога недолгая, неожиданности поджидают ее на каждом углу. Маги, уподобившись крысам, тихо попрятались в темноте, лишь изредка выходя на свет; зато их появления удивляли, и наводили опасность на прохожих.

Беспокойство об Ангарете и муки совести ледяными щупальцами охватывали ее сердце. Чудилось, что однажды она застанет бездыханный, прекрасный труп возлюбленного, непременно облив его слезами отчаянья и безутешной скорби. Подобные мысли Афелиса старалась выбрасывать из головы как можно скорее, повинуясь внутреннему голосу. А голос, с которым хотелось покончить раз и навсегда без устали повторял:

«Это непременно сбудется!»

Наконец, Афелиса подошла к высокому, но ветхому и давно заброшенному зданию. Попасть необходимо на самый вверх, в уцелевший чердак.

Впереди – полуразрушенная лестница. Опасно, да только выбора нет. По каменным отступам, цепляясь пальцами за малейшие выступы, содрав кожу ладоней, Афелиса все же вскарабкалась на второй этаж.

Доски ломились под ногами, шероховатые стены осыпались прямо на глазах вместе с грязной, засохшей краской. И все же, она упорно держалась за единственную цель, принуждавшую ходить по развалинам.

Ее провинность перед принцем была необъятнее мира. Океан слез пролился зря, но долг обязывал следовать бесчеловечным правилам. Подошло время раскрыть душу, показать свои истинные чувства.

Последняя лестница, ведущая на чердак, оказалась винтовой. Чувство безопасности затопило душу, пока охотница поднималась. А стоило ей постучаться в выросшую сразу после лестницы дверь, как полотно со скрипом отошло в сторону, а мужские руки крепко сжали девушку.

– Афелиса! Ангел мой ненаглядный! – с пламенным желанием принц обвил ее талию руками, вмиг вспомнив и признав родное тепло, ничуть не изменившееся с последней встречи.

Плотно прижимаясь, она слышала его ускоренное сердцебиение, а томные вздохи обжигали кожу теплотой. Светлые волосы рассыпались по ее плечам, а знакомый запах тут же укутал Афелису в одеяло крепкой тоски по ушедшему... Безумно хотелось умереть в его руках, никогда больше не отпуская. Предательский румянец выступил на взволнованном лице.

Встреча с любимым придала ей сил, даря возможность забыть все невзгоды и беды, зажить счастливо.

– Как я ждал тебя, моя дорогая! Я готов был умереть в одиночестве, но все верил, что ты придешь. Мои мечты сбылись! – глаза его сверкали долгожданным счастьем, которое возможно испытать лишь любя. – Что ж мы у порога стоим? Заходи скорее!

– Цела? – взволнованно шепнул Ангарет, взяв ее холодные руки. – Что же ты молчишь? Я не спал ночами, все думал о тебе: где ты, что с тобой... Даже обвинял тебя в измене, прошу, прости меня за это!

– Успокойся, Ангарет. Как видишь, я жива-здорова. В том, что меня так долго не было, следует винить командира.

Он прикрыл дверь, предложив Афелисе сесть. Глядя на его невинное, чистое ото лжи лицо, ей невообразимо хотелось укутать Ангарета в одеяло материнской, пламенной заботы. Жгучая жалость к его скудному быту и вечному одиночеству усугубляла положение, вызывая у нее сострадание к покинутому принцу.

– Я был готов сегодня говорить только о тебе: ты моя жизнь, Афелиса. Однако, воинский долг в тебе все никак не утихает? – поник парень, едва успев договорив, позволяя глубокой грусти отпечататься на лице.

– Не хочу врать, ведь это так. В последнее время обстоятельства резко ухудшились. Мы вынуждены отступать, хотя сейчас командир собирает отряды и вызывает подкрепление.

– Вот как... – он положил голову ей на плечо, руками обхватывая талию. – Я не слышу ничего из новостей. Откуда мне знать? Никто ко мне не приходит, лишь ты время от времени гостишь. Выходить на улицу опасно, на меня сейчас идет охота.

– Тебя не поймают. По крайней мере, пока. Ты всегда веришь мне, и в этом мое счастье.

Афелиса, словно теплый сентябрьский ветер, играла с его волосами, глядя при этом в пустоту.

– Ты надолго ко мне?

– До вечера, потом пойду на задание. Пожалуй, проведаю тебя завтрашним утром, – голос ее задрожал, и взгляд, обезумев, налился страхом, словно она глядела в туманное будущее. – Как там твой брат?

– Живет в своем пригородном доме, вестей все нет.

– Вы ведь враждовали?

– Было дело. Все не могли власть поделить после смерти отца. В ссоре так и разошлись…

– Ты знаешь точный адрес?

Ангарет нахмурил брови, с подозрением глядя на Афелису.

– Зачем тебе?

– Чтобы обеспечить тебе безопасность. Разошлись вы на не слишком радостной ноте и кто знает, что может быть у него на уме.

3. Призрак бродящей девочки

Внешность братьев настолько схожа, что Вальгарда можно было с лёгкостью спутать с Ангаретом.

Принц остановился у порога, смерив испытующим взглядом Афелису, – словно хищник, вонзающий точеные когти в жалкую добычу. Бледные губы растянулись в подобии улыбки. Несмотря на безразличие, окрасившее его больное лицо, девушке казалось, что она читала печать смерти, вглядываясь в тонкие черты.

Хмурое облако молчания сгущалось над ними, а атмосфера гнетущей тишины удручала. Афелиса посмотрела по сторонам, ловким взглядом выхватывая дверь, ведущую на задний двор.

– Так что, и вправду охотница? – вдруг поинтересовался принц.

Афелиса вздрогнула, наконец заметив, как Вальгард тихо подкрался к ней. Брови съехались к переносице, и она опасливо отступила назад.

– Охотница.

– И зачем же ты сюда пришла, охотница? Надеюсь, мы не знакомы

– А вы не помните нашу встречу? Вы стали забываться. Думаю, одиночество и домоседство не идут вам на пользу…

– Почем знать, – с протяжным вздохом плюхнулся в кресло юноша. – Моя жена уехала в Клаутон, дай бог, чтобы возвратилась. Поехала на похороны батюшки, да запозднилась… – Вальгард с надеждой поднял голову. – Жду ее, она – мое единственное спасение. Обещала привезти лекарства, но, кажется, я помру до ее возвращения…

Бросив сочувственный взгляд на принца, жившего верою в свою богиню, Афелиса ощутила, как опускались перед грехом руки, ведь, страшно признаться, разбитая честь и покинутость невинного юноши тронули ее до глубины души. Афелиса умела чувствовать и всякий раз окуналась в горечь, стоило нагрянуть несчастному случаю. Угрызения совести и муки боли настигали ее сознание со скоростью света, и, пожалуй, сейчас она была подобна разбитому стеклянному бокалу.

– Впервые слышу о вашей женитьбе.

– Прошло уже два года, но ощущается, как целая вечность. Не будем углубляться в тонкости супружеской страсти. Я буду даже рад, если мы закроем эту тему.

– Как скажете, – с показным равнодушием отозвалась девушка.

– Может, чаю? Невозможно встречать такую прекрасную девушку без должного гостеприимства. Уж простите за мое обращение на "ты". Право, так я ощущаю себя свободнее.

– Не откажусь. Ничего страшного, меня это не задевает.

Вальгард чинно прошествовал к небольшому столику, накрытому белой тканью. Набирая воды в чугунный чайник, он обернулся на Афелису, словно почувствовав ее напряженность и слабость. Когда принц наконец отвернулся, голова охотницы неожиданно закружилась, а сознание затуманилось. Рука метнулась в карман, ловко схватив оружие. Тело с каждым мигом все слабело, а руки немели. Страх уронить револьвер помутил рассудок, ведь это может накликать беду с последующей кошмарной карой. Едва чувствуя себя, из последних сил, она взвела курок и приставила его к светлому затылку.

Сейчас или никогда.

Голоса вновь взяли над ней вверх, и в Афелисе вмиг родилась охотничья сила. Палец медленно опускался и… Выстрел! Сдавленный вскрик принца заставил ее опомниться и машинально пустить вторую пулю. Тело осело на пол, а кровь ручьем хлынула из головы. Охотница отступила, дав упасть, и вмиг нагнулась к его лицу. Принц Вальгард мертв. Лицо и лоб его были сморщены, искаженные ужасающей гримасой судороги.

Спрятав оружие в карман, она рядом с трупом села на корточки, стараясь не испачкаться вытекающей кровью. Затмений и вялости уже не было, но руки все еще дрожали. Все тело Афелисы продрогло страхом и, кажется, ей уже мерещились шаги за дверью! Паника охватила ее, она подбежала к двери, дергая сломанную ручку. Закрыто. Она резко обернулась, будто чувствуя взгляд Вальгарда на себе. Афелиса вспоминала, как была осторожна и внимательна, и даже смогла выволочить труп через заднюю дверь. Внезапно ей захотелось все бросить и уйти, но это было лишь на мгновение. Последний раз она посмотрела на кровавую лужу и заперла дверь. Тревожная мысль ударила ей в голову, и она усмехнулась. Вдруг принц все еще жив и сейчас же очнется? Афелиса взяла оружие и выстрелила в самое сердце. Сомнений не было, он уже мертв.

***

Девушка была до того тревожна, что не могла уснуть ночь напролет. Лишь изредка она выглядывала в окно, искала в ветвях деревьев страшные фигуры и вновь, как не в себе со страху, падала на кровать. Вставать ей не приходилось – она задернула занавеску и сломя голову билась в истерике. Наконец, после непроглядного мрака стало светло по-дневному. Тело и разум ее остолбенели после недавней судороги и забытья. Грубые голоса лесных охотников доносились на улице: они-то, впрочем, ее и разбудили. Все не выходил из головы вчерашний день, и Афелисе казалось, что рассудок ее вмиг ослабел.

Это произошло вчера!

Тот день зародил начало ее грешного пути! Страшный озноб охватил Афелису. Она закуталась в одеяло и вслушивалась в тишину. Теперь никакие шумы не достигали ее покоев: дом погряз в мертвой тишине. С изумлением охотница оглядывалась вокруг, да все не доходила до нее мысль о совершенном убийстве. Желалось верить в кошмарный сон и вновь проснуться светлейшим человеком без единой оплошности! Вот только никакое божество не примет ее горьких искуплений. Однако твердое решение впилось в ее сознании. Ангарет опять останется один-одинешенек, ибо чувства плохого преграждали путь двум влюбленным.

С усохшими силами охотница пролежала в кровати весь день, а на вечер закрыла дверь на засов и двинулась по утоптанной лесной дороге. Все потому, что центр связи охотников, бывший замок магических сил, имел краткую дорогу через дремучий лес. Некогда здесь промышляли охотники и лучше быть начеку, ведь ночь скрывает в своих объятьях очевидные вещи! Афелиса до костей была вооружена и, впрочем, что еще носит с собой одинокая девушка?

4. Неожиданный гость

– Я... я уверена! – всхлипнула девочка. – Прошу, не оставляйте меня одну! Маменька моя умерла, а я и не видела, как она умирала… – она коротко глянула на Афелису и безропотно плюхнулась на поцарапанные колени, подняв облачко пыли. – Вы добрая, я чувствую это. Моя мама была такой же доброй и милой, поэтому я умоляю Вас не проходить мимо! Я могу стать Вам и дочерью, и близкой подругой, и рабыней, да даже просто распутной девчонкой…

– Зачем же так унижать себя? – осуждающе взглянула на нее Афелиса. – Вставай давай, – от удивления губы девчонки дрогнули, и Афелиса потянула ее вверх за тощую ручонку. – Я правда не могу оставить человека в беде, но мне ведь нужно знать... Кто ты такая? В наши времена опасно доверять первой встречной. Ты странная, ничего не хочешь говорить, ничего не спрашиваешь у меня и все равно умоляешь о помощи… Вдруг ты посланница магов? И шпионишь за мной?

– Нет! Нет! Нет же! – истерично взвизгнула незнакомка, вскакивая с колен и глядя на Афелису безумными, заплаканными глазами.

Поведение девочки настораживало Афелису – она то хохотала до боли в животе, согнувшись пополам и давясь собственной слюной, то плакала, вырывая себе волосы, и замолкала, словно погружаясь в глубокий транс.

– Обещаете, что никому не расскажете? – наконец успокоилась она. Когда-то звонкий и мелодичный голосок охрип и сорвался.

– Обещаю… – устало плюхнулась на лавочку охотница, чувствуя себя медведем после спячки.

– Она странная, но я расскажу Вам ее. Расскажу свою историю. Но только Вам, добрая колдунья.

– Я сбежала из детского приюта только вчера, скрывшись в лесу. Так сильно бежала лишь потому, что боялась темноты. Я не раз падала в ямы и поранила себе все колени и руки, – незнакомка оголила части тела, демонстрируя кровавые раны. – Было больно, но я не останавливалась. Позже, уже вечером, я услышала голоса воспитателей, и тут-то мне стало по-настоящему страшно. Я спряталась в кустах, но упала в грязную лужу… Как оказалось, они еще не знали о моем побеге. Знаете, почему? Всем всегда было наплевать на меня! Они желали, чтобы я умерла! Да, умерла… Другим ребятам тоже жилось не сладко. Мне так жаль их! Я бы забрала их с собой. Но они такие неуклюжие и глупые, что нас бы поймали, не успей мы и за ворота выйти. Когда вокруг все стихло, я снова принялась бежать. Мне посчастливилось встретить вас! Вы – мой ангел!

– Почему же ты сбежала из приюта? – изогнула бровь охотница. – Где была твоя мать?

– Меня забрали в приют насильно. Мама даже не знала… Быть может, она думала, что я погибла. С милостынею я шла за хлебом и солью, но по дороге меня забрали и отобрали все деньги. Как же я страдала, чтоб получить хоть одну копейку! И мама моя страдала! Без меховой куртки ходила на работу каждый день по морозу… Потом она слегла, совсем плохо стало, – в стеклянных глазах на миг сверкнулась горькая скорбь об утерянной матери. Девочка сжимала руки Афелисы, тихо проговаривая каждое слово. – Тогда я приносила деньги домой. Правда, хватало только на черствый хлеб. Но однажды мы накопили на лекарство. Матушка выпила его и ей стало лучше… Она больше не грустила так много. Хотела даже идти на работу, вот только ослабела через два дня.

Холодные ладони крепко сжали руки Афелисы, одаривая их подобием тепла. Она говорила, что так же держала ладони матери в своих ручонках, окутывая ее заботой и любовью.

– Но подожди, – остановила ее рассказ Афелиса. – У тебя ведь умерла мать. А потом забрали в приют... странное дело.

– Просто я часто гуляла, выпрашивала деньги, и, – всхлипнув, она жалостливо посмотрела на нее. – И, соседка заподозрила, что мою маму не видно нигде, а как узнала, что ее не стало, то отправила меня туда... в приют. Это ужасно!

Затаив дыхание, девушка слушала несвязные речи о былых, местами болезненных временах. Чуткое сердце трепетно отзывалось на страдания ребёнка, заглушив возгласы разума. Ей безумно хотелось приласкать девочку, познакомить со светлыми и дружественными эмоциями.

Наконец, она отпустила ладони Афелисы, шагнула назад и отвернулась к тропинке с видом покинутого дитя.

– Простите мою вчерашнюю грубость… Я тогда была не в себе... Но я не глупая! Слышите? – резво обернувшись, она ожидала ответа. – Запомните это и никогда не называйте меня глупой девчонкой!

– Тогда мне нужно узнать твое имя, – мягко улыбнулась Афелиса, стараясь не спровоцировать ребёнка на непредсказуемые искры эмоций.

– Розалинда… – буркнула девчонка спустя пару секунд угрюмой паузы.

– Прекрасное имя. Я – Афелиса. Будем знакомы, – встав со скамьи, охотница отодвинула засов двери. Розалинда кивнула, скользнув в хижину. Разочарование пропитывало Афелису от невозможности навестить Ангарета. Никому не известно, что на уме у этой девочки, а потому доверием здесь даже не пахло. Вдруг она соврала о своей личности? Что если Афелиса умудрилась нарваться на беду и ее дом окружен шпионами?

Афелиса все рассматривала Розалинду, стараясь не прозевать резких поворотов судьбы, однако странностей больше не было.

Выглядела она как обычная нищенка, не смыслящая в магических делах. Пару раз она все же подходила к Афелисе – боязливо, стеснительно спрашивая о времени. Только эти слова слетали из ее уст, сплетаясь в единый вопрос:

– Сколько сейчас времени?

Охотница признала это подозрительным, но все же молчала, предпочитая считать это обыкновенным детским задором. На последнюю ее шалость она ответила встречным вопросом.

– Зачем тебе знать, сколько сейчас времени? Неужели ты куда-то спешишь? Или выжидаешь время для чего-то?

– Не подумайте ничего такого, это моя привычка, – ответила Розалинда, водя карандашом по исписанной бумаге. – Уж извините, пожалуйста…

Пропуская причуды Розалинды мимо ушей, Афелиса опустила взгляд на ее истоптанные ботинки. На самом деле, от ботинок осталось одно лишь слово. Порванные в некоторых местах так, что стала видна болезненная кожа, истоптанная, отклеившаяся подошва и стертый розоватый край.

5. Тюремные дни

Старинные каменные стены хранили в себе дух преступников, тех, что поневоле, или по случайности переступили черту законности. Все здесь было слишком тесным, темным. Прямой коридор глядел насквозь, в душу, угнетая несчастную жертву суда.

Повсюду витал холодный, будоражащий ветер. В первые дни, когда было только смутное, неясное представление о невольниках за решетками, буянах и дураках, Афелиса лишь их и увидела напротив своей камеры — клетки. Ее отвели в особое отделение — «звено кровядумов», как обозвали те заключенные, что сидели в общих комнатушках. Здесь храпели все дремучие — и атрандцы, обколенные своими двойными треугольниками на упитанных шеях, и беженцы — пойманные рабы, и стрельцы, сошедшие с пиров и лишенные ордена — лука. А сие оружие — сердце, честь и имя! Поникли головы обездоленных, повяли и ростки света в этой чёрствости. Отличие этих бедняг огромное, на лицо. Оттого Афелиса намотала на уз , что ссориться, рычать друг на друга — скверно, грязно и лишь звонкий смех со слюной в лоб прилетит: вот, кажется, чего добивались эти мужики-циркачи. Как доведет их до отчаяния скука, так в пляс, так в такт стука каблучков, бегом народ смешить! Странно, но все веселились. Еще как, а те, кто особенно хорош умом или соображением, разучивали тюремные песенки, да и стучали себе под нос деревянными ложками: " во-о-о-льные птицы летят, летят, блеста-а-а-ют…а ты, седой парнишка, сам под суд нарвался…». Манера протягивать «о» и «а» хранилась в каждой певчей пташке. Правда, вечера таковы редки были. А как намечаются, так тут же все мужики из других отделений пританцовывают и свистят троекратно, возвещая о своем веселье, словно о празднике. Преступниц Афелиса вовсе не замечала в такие дни: будто пропали девицы — раненные негодяйки.

В дни, когда вся тюрьма облачилась в тихий, старый гроб, каждый шорох ощущался подобно волне цунами в тихом море. Стук сердца, дыхание: ничто не могло ускользнуть от обостренного слуха. Таковы крайности, а середины нет.

Как увидела Афелиса свою клетку, так испариться в пепел захотелось, и вольно гнаться по ветру: камера скудная, мертвая. Деревянная кровать и стол со стулом, неизвестно для какой надобности. Чтобы преступник писал завещание родным, утирая слезы краем серого костюма? Возможно, однако Афелиса сильно в этом сомневалась. Все «соседские» лица застыли в вечном одиночестве и гневе.

Как воспоминания кошмара, в ее памяти возникали злые, здоровые мужики, готовые накинуться на нее, словно оголодавшие хищники лютой зимой на долгожданную добычу. Небритые и грязные головы, чья кожа изуродована сеткой шрамов, да дикий взгляд первобытного человека. Нашлись и другие: люди до того спокойные, что иной раз казалось будто все в них поблекло, даже намека на жизнь было не сыскать среди мертвых черт. Они сидели и спали в тени, бледные и худые, и от одного их вида слезы жалости наворачивались на глаза. Афелиса это презирала. И сама не понимала до конца, чем было вызвано недовольство в ее чутком сердце. Удивлялись иногда начальники, что какой-нибудь прилежный, покладистый тюремник жил несколько лет примерно, спокойно, со всеми на хорошем ладу вертелся, даже хвалили его за похвальное поведение, а сокамерники пусть и посмеивались, однако, авторитет грубо давал пощечины, принуждая заткнуться и не скалить озлобленно свои грязные зубы. И вдруг — точно черт испивал его соки и дергал за ниточки — рискнул на преступление, нахамил, ругань свою выплеснул в отравленный бранью воздух, пытался выпросить у кого выпить, да тут же по рукам давали, что костяшки хрустели. Непочтительность в этих гневных глазах, гордый плевок на начальников, частые походы в среднее отделение — все точно друг у друга перенимали мерзкое одеяло. Может, похороненный заживо маленький, никчемный человек так силится сбросить крышку гроба, что все силы вымещаться лишь этом, а на рассудок, на сознание, что все усилия тщетны — не хватает. Убить — так убить, подраться — так подраться, бурлящее желание рискнуть, нарваться, попробовать хоть раз, душило глотку. К счастью, Афелиса сторонилась всех забав, но многие слухи и байки доходили и до ее ушей.

Она сама твердила, что светлыми чувствами нужно наслаждаться, беречь их словно зеницу ока в своей душе, а темные и мрачные — отбрасывать на предмет ненависти. Таким оставалось ее мышление, не измененное даже с началом войны. Находя осыпавшиеся камни под скрипучей, твердой кроватью, Афелиса, от безделья, выцарапывала на кирпичных стенах линии, и сколько шуму, ругани порой поднимали бездумные каракули!

— Опять она страдает, женщина! — выплеснул здоровяк, примыкая к своей решетке, — ты, давай, прекращай, а то начальников на тебя натравим, не отделаешься!

Из соседних камер разносился смех, колкие шутки. Поджав губы, она лишь сильнее сжала осколок в ладони, и однажды от жгучей злобы попала в живот негодяя, болящий со смеху. Согнувшись, он кряхтел, что-то невнятно тявкая, а рожа то — еще злее становилась! Месть расплылась по всему телу, согревая и издавая внутреннее ликование: « Вот так-то ему! Пусть лучше заткнется, чем снова слышать этот ужасный смех. А ловко я, впрочем, попала. Что ж, случайности не случайны».

Нередко наведывались гости из других отделений. Хоть и особо опасные преступники водились на этом этаже, но отчаянных отделяла лишь железная решётка. А то, непременно бы, хвастовство их довело до тьмы суровой! И не проснуться больше мелкие воры, крутя перед раздутыми ноздрями куски хлеба, добытые из честных рук. Хитрость преобладала: частенько они договаривались, и тот, что ворюга, приносил ему целую булку. Целую! Не надкусанную, не черствую, а ароматную и свежую, что окрепшим зубам непривычно было жевать мягкий хлеб. Такие чудеса в кошмарном мире. Связей Афелиса не вязала, но в один светлый, ясный денёк душа одного отцеубийцы сжалилась над одиночкой, и с видом деликатнейшим, он, в тайне от начальников, пронес ей пару ломтиков, порезанных черти как. Но значения это не играло. С огромным удовольствием Афелиса надкусывала, стараясь оставить настоящую еду надолго. Удовольствие разливалось в горле, и, наконец, попадало в ненасытный желудок.

6. Тайна ожившей живописи

Тем временем Розалинда поселилась в поместье Амеанов, в южном городке на берегу древнего моря.

Годы меняли не только окружение, но и саму девочку. Розалинда с горечью вспоминала о своей спутнице, сидя на лоджии высокого дома. Память о Афелисе рассыпалась с каждым днем, но она помнила всю грусть ее потускневшего лица, помнила последнее слово, услышанное перед самым уходом.

Все переменилось в ее жизни: из покинутого дитя, не видящего и шанса на спасение из нищенских кошмаров, она в один миг превратилась в знатную даму. Общество почитало ее, хотя слухи гудели у самых ушей. Уважение окружения она заполучила вовсе не из-за ума, привлекательности или других внешних качеств: в ней ценили удачную возможность попасть в плодовитую семью с денежным достатком.

Малрен воистину озаботился судьбой маленькой подруги, отчего благодарность и по сей день не утихает в ее душе. Театр и кино – вот, что взаправду полюбилось девочке как нельзя нежно и трепетно! Она не пропускала ни одной премьеры, иногда слушая прекрасное пение ухоженных красавцев, блещущих красотой на сценах большого театра. Мачеха поддерживала ее всеми силами, помогая достичь высот, которых она не могла и представить.

«Белая полоса требовала жертв, чтобы после обогатить мою сущность талантом,» — думала Розалинда, заканчивая сборник рассказов о колдовстве. Она покинула Гроунстен, и могла свободно предаваться фантазиям о родных краях. Дух колдовства не исчез, сохранился в ней, не утратив трепетного желания вырваться наружу.

Подруг у нее не оставалось, все разъехались в разные стороны без какого-либо следа. Иногда, в воскресные дни, в ее комнатку тихо прокрадывался Малрен, пугая Розалинду неожиданностью своего прихода. Она злилась и, хотя могла прогнать его подальше отсюда, сама предавалась смеху. Все-таки, озорством Розалинда оказалась не обделена.

Братья предвзято относились к новоиспеченной родственнице, однако ее это не волновало. Они оказались славными ребятами, хотя, когда злились об утерянном платке – спокойно могли разгромить весь дом, заодно доведя и без того нервную служанку до белого каления.

Писательская деятельность Розалинды длилась уже пять лет. Она обучилась письму и чтению, и все никак не унималась читать литературу с запада. Вдохновение находилось в каждом творении природы, иногда в творениях людей.

Однажды, девчонка с головой погрузилась в написание одного сценария, который впоследствии оказался невозможно нудным, как и поставленная по нему пьеса; после грандиозного провала, никто больше не замечал ее в стенах дома. Двери в покои Розалинды были всегда закрыты, а мертвая тишина временами разбавлялась веселой музыкой местного оркестра.

Да, настоящая ценительница искусства! Бледность ее лица скрывалась под смущенным румянцем, когда ей приходилось получать подарки от Малрена. Доброта и забота юноши приходились ей теплом души и самой настоящей поддержкой.

Представьте, каково это: зашуганной девчонке очутиться в поместье?

Ужасно, но это придало ей сил на будущее.

В один из рабочих дней, когда принимать и приветствовать никого не хочется, в поместье развелись сплетни – похвала пожалованному гостю слышалась отовсюду. Розалинда, впрочем, не была заинтересована в лишних знакомствах; аппетита не теряла и, по обыкновению, в половине первого принимала участие в завтраке, схожем на обед, с мачехой и двумя братьями.

Прибыв в поместье, ее распорядок дня радикально переменился, и теперь ей приходилось выпивать по чашке утреннего кофе в постели сразу после пробуждения. Ей настолько полюбились такие обычаи, что установились они раз и навсегда.

К обеденному времени из маленькой столовой раздавался звон вилок и ложек, а запах свежих оладий вынуждал ее лениво встрепенуться и сонливым взглядом посмотреть на жизнь богатой дамы.

В то утро все семейство собралось за столом в ожидании гостя, обещавшего явиться в половине первого. Двое мальчишек, на чьих румяных лицах все еще не проявилось и отблеска взросления, смеялись и гоготали подобно сумасшедшим. Розалинда недовольно поджимала губы, тайком оказавшись подле мачехи. Женщина и впрямь была в самом рассвете сил.

Казалось, бодрости в ее пышном теле оставалось куда больше, чем в ее чудаковатых сыновьях. Никогда не доходили до слуха девочки бранные слова или ругательства на неловкость маленькой горничной. Она все не умолкала о мужчине – знатном и грамотном, и, правда, Розалинда готова была поклясться, что женщина желает выйти за него замуж!

Хотя, харизме и обаянию души Дарьи подвластна любовь мужчины схожего нрава, а из ее слов можно вынести, что тот еще и заводила. Окрики больной души рвались в страхе перед чем-то новым; девчонке пришлось слиться со стенами знатного убранства, со всем незнакомым и пугающим.

Естественно, в глубинах чувственной души все еще таился страх жестокости и корысти. Подобного не пожелать даже врагу. Есть ли хоть один человек столь идеальный, что ни одного плохого слова о нем не ходило? Розалинда не могла понять особенность гостя, даже когда он явился в гостиной.

Высокий и щуплый, мужчина смотрел на всех исподлобья; потертый свитер висел на нем хуже, чем на старинной вешалке, которую сломает любой, не прилагая особых усилий. Короткие белобрысые волосы оказались собраны в косу, а переносицу венчали круглые очки в серебряной оправе. Он был бы похож на какого-то нудного школьного учителя, если бы не улыбка, отражавшая всю его доброту и застенчивость.

С Дарьей он был милостив и обходился довольно приветливо, как и полагалось в кругу дворян. Близость и дружба между ними виднелась в обращении на «ты» и во взглядах несостоявшегося союза.

«Они стали бы хорошей парой, хотя я все равно считаю, что этот мужчина не достоин матушки. Странный и критичный тип людей, с которыми хочется разорвать все связи в первый же день знакомства. А учитывая, как он сильно схож с одним из ухажеров воспитательницы детского дома… Как же противно от таких воспоминаний,» – мелькнуло в голове Розалинды, пока она водила взглядом по помещению.

7. Магический рубин

«Он умер потому, что эта смерть была нашей необходимостью; жизнь медленно подводила его к этому случаю. Он должен будет слечь в могилу, когда единственный свет разом потухнет, а руины надежды окончательно рухнут, как бесплодная, пустая мечта. Наверняка ты проклинал меня в тот день. Скрывать мой грех было непростительно, подло и грязно. На это способна лишь нечистая совесть, подпитываемая едким желанием лицемерия. Душа моя давно кается и временами я не могу отыскать здравого смысла в этом поступке. Стоит сказать, что сумасшествие поглотило плоды благоразумия, и, черт, не припомнится мне и секунды того страшного дня.

Мне необходим твой голос, твоя близость и любовь ко мне… Нам не удалось разъяснить многие моменты тогда, о чем я сожалею и хочу написать сейчас. Житейский опыт на каторге дал мне силы на осознание тех безумных мотивов, на воспоминания о том несчастном человеке, что порой пугает до жути, всплывая в памяти. Мною двигало веление сердца – чистое и невинное стремление уберечь тебя. Убить его не составило труда, ведь, признаться, я была не в себе в тот вечер. Мое письмо, кажется, не столь бессмысленно, как я полагала раннее, когда в голове зародилась мысль об этом. Мне известно о твоем укрытии, известно, как ты в отчаянии бежал на юг – подальше от Гроунстена. Хвала небесам за этот воистину бесценный подарок. Ты жив, и это воодушевляет меня. Однако не стану более отходить от главной мысли.

Я вошла в его дом с неясным волнением и предчувствием гадкого конца. Страх сковывал мои движения, ведь, о ужас, я слышала шаги за стеной! Все еще полагалась на богатые плоды воображения. С того убийства прошло немало времени и все вокруг переменилось. Кроме стремлений охотников. Это точно всегда будет прежним.

Чтобы ты знал и это уняло твое волнение, – я сейчас вдали от Гроунстена. Мне удалось сбежать. Похвально, но не более. По пути встречались купцы, что продавали оружие так свободно, что затревожилась даже я. Пистолет, купленный за цену до смешного малую, и по сей день со мной. Кто знает, когда решат проявить себя враги. Пешком я прошла колоссальный путь, показавшийся вечной дорогой. Добрые люди проживали в сельских местностях, отчего мне повезло – вопреки безысходности. К сожалению, не смею сказать, куда в итоге привела меня дорога. Надеюсь, я дождусь ответа столь же быстро, сколь стремительно пролетела та давняя сцена.

Афелиса Д.»

Пару раз пробежавшись взглядом по строкам в едком желании найти то, что и поныне не должен знать Ангарет, она откинулась на стуле. Навязчивые мысли рассыпались по бумаге, словно песок, твердея печатью на ее совести. Истощенная переживаниями, – внешними и душевными страданиями, – Афелиса поселилась в ветхом городишке вдали от побережья.

Серое облако повисло над головами славных горожан, выжимая капли дождя, подобные горьким слезам. Прошлое вилось позади бродячей жизни и истязало совесть в клочья.

Стук в дверь прервал молчание, и Афелиса вернулась в непривычные хлопоты скитальчества. Почтальон забрал письмо скорейшим образом, и казалось, что тот парень оставался единственным посторонним человеком в этой тесной квартире.

Резкий переворот в жизни случился в роковое время; промелькнет ужасом воспоминание о восстании магических сущностей.

Обыкновенные люди, подобные тем, что презирают и попрекают колдунов в демоническом происхождении, оставались холодны и скептичны к противостоянию. Беззаботные и неглубокие умы не знали о предстоящих планах магов, отчаянно прятавшихся от света в своих темных укрытиях, помышляя о сильнейшем ударе по охотничьему самолюбию. Афелиса, уязвленная и униженная в охотничьих кругах, более не хотела скрывать свою настоящую сущность от мира. Она заявилась в общество тех магов, чья способность над превосходством охотников была столь же сильна, как и вина, следующая за Афелисой по пути в маленький городок.

Пусть верховные жрицы недоверчиво и косо смотрели на яростный порыв Афелисы влиться в их общество, но вскоре тепло приняли ее в объятья испытаний и всяческих моральных унижений. Магов в темнице было немного – большая часть даже не подавала голоса, стыдливо теснясь в укромном углу. Люди внешне мудрые, совершенно разного возраста. Один парнишка на радостях едва не сломал рубин, сжимая его в крепких руках, а старика, кажется, готового уже слечь в гроб, почитали, как бога.

После Афелиса узнала о ценности его силы и умений. Все здесь уживались скудно и тесно, подобно серым мышам, что боялись показать свой хвост. Заброшенная темница внушала смердящее чувство страха и ощущение места воистину мертвого и опустошенного. Никто не смел выходить за стены этого места или показываться в закопченных окнах, закрытых черной тканью.

Темница располагалась в отдалении от города и на устах горожан была местом недоступным. Всякий раз легенды о проклятии и порче того места нагоняли панику на приближающихся людей.

«Такая тоскливая аура. Думаю, это место пережило множество потерь,» – раздумывала Афелиса, спускаясь вниз по винтовой лестнице.

После недавнего разговора чувства внутри стерлись, а ожидание доверия верховных жриц стремительно возрастало.

На следующий день, едва начало светать, маги собрались на чердаке под черной крышей темницы.

– Хорошо, что сегодня без плохих новостей, – оглядела магов жрица. – Элид, я правильно говорю? Ничего не изменилось за утро?

– Конечно, никаких новостей не было. Охотники вдали от горизонта, все еще в Гроунстене, – поклонился низкорослый парнишка в легком смятении.

– Настанет момент, когда Гроунстен совсем развалится. И всему виной те глупые люди, коим хватило наглости вторгнуться на остров магов, – другая жрица уселась рядом с Афелисой. – Им не понравился рассвет магических сил, как и другим людям, скептически относящимся к колдовству. Надеюсь, после воскрешения сил рубина справедливость восстановиться.

– Постойте, но почему вы не могли сделать это раньше? – прервала ее речь Афелиса, игнорируя возмущенные взгляды. – Или было недостаточно энергии? Право, я не понимаю и размышляю об этом с тех пор, как впервые услышала о рубине.

8. Ключ к избавлению от ночных бесов

Те проклятые слова отдавались эхом в ее голове. Девочка проснулась от кошмара, словно душившего ее, преграждавшего путь кислороду. Ворочаясь с бока на бок, Розалинда нехотя прокручивала в мыслях те до боли страшные события, а порожденное фантазией удушение все еще припекало чувствительную кожу.

Ярые солнечные лучи струились через шторы, озаряя сонное девичье личико. Садясь на кровати, она расслышала чей-то разговор, сверху, нарушавший идиллию тишины. Однако, непривычные чувства, дотоле не испытываемые, затмили обыкновенную картину.

Этим утром никто не стучался, выходя за пределы ее спокойства, –мать и служанка, не навещавшие девицу до самого полудня, навеяли на нее чувство чего-то странного и подозрительного. Беспокойство, пытающее Розалинду с самого сна, не отпускало, напрочь вытесняя из умиротворения, не давая свободы мысли.

Впрочем, тревожилась она долго и мучительно, а когда пришло время выходить, то и вовсе не повстречала никого.

Затуманенному рассудку казалось, что вокруг нет ни единой живой души. За стенами пусто и тихо, что ощущалось внутри по-особенному холодно и отстраненно. Мертво и сухо было угнетение, возвышенное над приемным залом, где прежде она повстречалась с гостем. Все же Розалинда не обращала столь внимания на все странности так чувственно, как во всем желании глаза ее бегали по каждому углу.

«Платье, забранное горничной, должно быть, сушится, – размышляла девица, спускаясь вниз по лестнице, – Все же, стоит проверить. Вдруг она в отъезде? А мне ни слова не сказали, к тому же мама...»

Мысль ее неожиданно прервалась. Лестница вела к холлу, но нежные ступни до того замерзли, что следовать по пути оставалось невозможным. Еще тогда она вспоминала, как вывозили все вещи из комнаты в иное помещение, называемое её новым местом для написания сценариев. Иначе шум, доносившийся с третьего этажа, нарушал ход ее мыслей, и не позволял вдоволь заниматься работой. Братья, что жили над ней, будто нарочно приносили столько проблем, может даже из-за всё ещё неутихающего чувства ревности. Хоть они и признали Розалинду, но оставались не против подшутить над девчонкой и увидеть яркие пятна возмущения на бледном лице. Оттого мать взяла идею со сменой помещения в свои руки. Только все равно девице удалось заскочить туда лишь пару дней назад, во время ремонта.

Теперь же она без сомнения знала куда идти.

Пижама, что сидела на ней так свободно, досталась ей от матери в качестве подарка. Легкая ткань облегала черты ее тела, и небольшой бюст, а черные кружева обрамляли белые плечи.

Свернув за угол, она остановилась, все же прислушиваясь, вертя головой в разные стороны. Матушка не желала видеть ее в растрепанном виде, впрочем, не упоминая то болезненное и пугающее ее состояние.

Розалинда тихо отворила дверь в конце коридора. Понять, что комнатка, тихая и до жути темная, и обжита лишь — кроватью, столом и шкафом. Белое деревянное полотно напротив кровати оказалось чуть приоткрытым, и на вид выступал зеленый, переливающийся костюм.

Девица шагнула прямо к нему, в легком трепете отворив резные дверцы. Разнообразием нарядов Розалинда не могла похвастаться, тем не менее отрекаясь от излишних походов в бутики, вопреки настоянию матери и братьев. Они интересовались модой, хоть и посмеивались над глупостью человечества приравнивать всех к единому стандарту. Но, все же, в глубине души, братья стыдились устаревших рубашек и восхищались эпохой минимализма.

Сняв с плечиков легкое платье, обрамленное по краям золотой лентой, девица собрала волосы в косу и обула ботинки поверх носков. Покинув комнату, она все еще не переставала думать о сновидении, от которого холодок пробегал по всему телу. Хотелось верить в обыкновенный кошмар, какому не было дозволено переступить роковой порог сна.

Ужас и страх нагоняли эти стены холодными ночами, а странные шорохи слышались из-за каждого непроглядного, заботливо укрытого мраком, угла.

«Глупо будет так истратить желание, – думала Розалинда, покусывая губу, – Однако оставаться здесь мне еще долго, может быть, всю жизнь. Не хочу мириться с этими кошмарами. Каждую ночь эта женщина словно съедает все светлые чувства внутри меня. Это существо, должно быть, моя умершая мать! Как я могла уехать с Гроунстена, не поглядев на ее тело… Может быть, того кошмара и не было. Я могла бы позвать на помощь добрых людей, только… Воли не хватило. Нужно непременно рассказать матушке, надеюсь у нее есть найдется что-то, что непременно поможет».

Этим днем дома не было никого, кроме отчаявшейся девицы. Она бродила из угла в угол, копаясь в ящиках на кухне и создавая чудовищный беспорядок. Приступ яростного желания затмил опасение внезапного прихода служанок, и она без стеснения, чуть прибравшись, пробралась в комнату матери. Внутренний голос, лгавший так искусно, словно шептал ей, – то средство, к которому бедная девочка так стремится, без сомнений прячется в пределах покоев матушки. Однако, перерыв темную тумбу у окна, ей удалось отыскать лишь пару прозрачных бутыльков без применений. Силы ее иссякли, а рассудок словно помешался. Это, должно быть, порча? Проклятье скрытого ненавистника? Или месть покойной женщины, которую она так страшится называть матерью? Розалинда терялась в сомнениях, и мысль, озарившая ее, - что это не больше, чем случайность, – успокаивала волнение, помогая дышать легче.

Заметая все следы, девица в тревожном спокойствии затворила дверь. День пролетел быстро, вот только для нее он казался очередной пыткой. Как ей стало известно после, – члены её семьи, любимые и преданные, уезжали погостить к крестной матери тех двух мальчишек, и посчитали, что Розалинду не стоило брать с собой, поверив в её безусловное доверие. Стоило им всем вместе ввалиться в приемный зал, как дом окутал шум вперемешку с беспредельным озорством.

Розалинда не силилась подойти к матери, прильнуть к ее нежным, любящим рукам, так искренне ласкавшим. Страх, вновь нагонявший злые мысли, сковывал вольность движений, и, поприветствовав родных, ей больше ничего не удалось сорвать со своих уст. А на вопрос ее времяпрепровождения в одиночку, она тихо и скромно ссылалась на рисование, но после стала отмалчиваться. Горничные прибыли на два часа раньше, готовя ужин, хотя Розалинда уверовала, что оставалась одна.

9. Побег

– Я всегда честен с тобой, Илекс. И буду говорить тебе только правду, ведь это всё не случайно произошло, – говорил Элид, потупив взгляд. – Все здесь – не есть пустое стечение обстоятельств. Сказать честно, я против намерений жриц. Вот не нравится мне это и все. И никто не заставит меня исполнять их волю.

В порыве взбушевавшейся злости он сжал ладони в кулак, садясь на подоконник, что прогревал луч света из шелохнувшейся занавески. Парень помолчал несколько секунд, украдкой, как бы пытаясь казаться незаметным, глядел на Илекс, ожидая ее слов. Он нуждался хоть в одном изречении, как никогда четком и прямом, отражавшим истинный приговор.

– Ты пойдешь со мной, – твердо заявил Элид, но минуту спустя смутился и деликатнейшим образом продолжил, – …хотел бы я. Знаешь, мы пойдем не одни – по крайней мере, я так надеюсь.

– Куда пойдем? Как же? Да ты обезумел в этой темнице! Нас ни за что не отпустят, – в возмущении проговорила Илекс, то вскрикивая, то вдруг продолжая шепотом, осознавая, что кто-то может проснуться. – Точно сумасшедший!

– Ты расстраиваешь меня… а я то думал, что ты не разделяешь их чёрствых мыслей. Ты хоть знаешь, что они задумали?

– Я… честно говоря, только догадываюсь, – потупилась Илекс, ощущая грозный взгляд друга, – но лишь слышала, что они собираются приносить жертву.

– Вот. Это омерзительно! Неужели я один догадался, что жертва эта – один из нас? – он спрыгнул с подоконника и, прислушиваясь к шуму, тяжело выдохнул. – Я даже знаю – кто.

– Афелиса? – кратко проговорила девочка, прижимаясь к каменной стене. – Она недавно с нами и уже хотят изгнать.

– Неправда, все ложь. Наоборот они, впрочем, заманивают ее в ловушку. Она, конечно, хорошая подруга, но при мысли, что ее приняли так тепло с распростёртыми объятьями в круг магов, не дает мне покоя. Уж тем более, что Афелиса бывшая охотница, а может и сейчас она выслеживает нас, узнает о планах и докладывает все командирам.

– Она не могла, Элид, – настойчиво твердила Илекс, без капли смущения. – Эта девушка во многом сильна и способна стать колдуньей. Я говорю о величии, известности и могуществе. Возможно, в твоих словах есть только опасение, и, во всяком случае, мы не можем долго задерживаться здесь.

Илекс, шагая на носках, медленно подошла к двери и, прижавшись к стене всем телом, посмотрела на лестницу. Из ночлега не доносились голоса, что облегчало и пришлось им в огромную пользу. Элид замолчал так уныло, словно недопонятый ребенок, хотевший рассказать о своих детских пристрастиях, однако взрослые и другие ребята восприняли в нем лишь обыкновенную затею. Илекс не обращала внимание на его чрезвычайную отчужденность и молчаливость в таких ситуациях, и сама держалась холодно и непоколебимо. Взмахом руки она позвала его следовать за собой и мигом спряталась за стеной.

– Подожди, – остановила она парнишку, – что это были за ножи, и зачем они тебе надобны?

– Средство выживания.

Он взошел на лестницу и, более не оборачиваясь, без опаски зашел в маленькую комнатку. Илекс же до полудня никто не видел.

Все оставалось по-прежнему. Иногда, правда, не очень часто в последнее время, маги организовывали собрания, всячески отказываясь от приютившейся у них Афелисы. Но происходило это в ночное время, так что ей ничего объяснять не приходилось. Как-то раз Афелиса задала Миладе ненавязчивый вопрос о том, что слышит каждую ночь шум и скрип двери. На ужине жрице удалось в силу обстоятельств скрыться от расспроса и сделать вид, что пропустила ее говор мимо ушей. Но услышали другие присутствующие. Настроение у Афелисы было прескверное. Мертвые стены будто бы выжимали все оставшиеся силы, рассыпая ее на части. В общем, последние дни обошлись ей особенно худо. Все из неясного ей чувства или мысли остерегались ее компании и даже молча проходили мимо на зов помощи. Что уж говорить, если даже самая честная и светлая душа этого захудалого местечка оскорбила ее достоинство пред всеми так нелепо и прямо, что все живое, трепещущее внутри нее, сжалось в ничтожное страдание. Жрец, казалось бы, обладавший особенным пониманием людей, больше не стремился беседовать и проводить с ней вечера. В увядшей темнице не различались времена суток. Все оставалось монотонным и вечным в своем отсутствии перемен. Именно в тот последний день, когда ее хоть немного замечали, Милада, смотревшая на нее дружелюбным и снисходящим взглядом, вмиг похолодела, что не могло ни вызвать подозрений.

Говоря о письмах Розалинды, то Афелиса не получала их с момента своего бегства. Они сыпались на неверный адрес и могли бы стать объектом для чужого любопытства, но тот домик в Графвиле мигом снесли после ее ухода. Ей хотелось выйти на свободу, прижиться в толпе и навсегда отказаться от единственного пристанища, которое угробит ее жизнь во благо ее народу. Вот только казалось это невозможным. В то время поступало много угроз со стороны охотников, а маги могли лишь прятаться в укромных уголках мира, затевая великий переворот, что войдёт в историю Гроунстена. Как стало известно, что они были отправлены и на Графвиль, рассчитывая на огромное скопление врагов своих в маленьком государстве. Переживания и непосредственное желание скорейшего решения высших сил ощущалось на лице двух жриц. Со жрецом они советовались об их следующем шаге, и даже прогремела мысль среди них об одиночном возрождении магического рубина. Элид услышал это совершенно случайным образом и тут же хотел воспротивиться их желаниям своим ненужным голосом. Получив лишь наставления и требование послушания, в нем загорелось скорейшее стремление доложить все дела жрецов Афелисе.

Случился этот разговор неожиданно и как-то невзначай. Элид долго рассуждал о том, стоит ли воспротивиться своей «матери» во благо одной беглянки. Но, все-таки, дружеские чувства и чрезмерная доброта, в чем он стыдится, не могли опуститься в поражении. Во время сильной болезни он вывел Афелису на самый первый этаж и хотел было остановиться, сознавая ту грань крайности, которую он переступил, однако, немедля завел ее в подземелье. Афелиса отталкивалась и с жаром требовала объяснений, но Элид крепко сжал ее руку и говорил, что расскажет обо всем на месте.

10. Власть огня

Завтрашний день – тот самый, в который должна была безвозвратно решиться судьба Авианы Хендерсон – был одним из знаменательнейших дней, тронувших до глубины души и потерянную в сомнениях Дарью Амеан. День неожиданностей, развязок и завязок пугающего начала новой истории и еще пущей путаницы. Как известно, в позднюю ночь на пороге дома появилась давняя знакомая матери Розалинды, содрогавшаяся от холода и имевшая весьма жалкий вид в те мгновения, когда глаза ее горели ярким пламенем сумасшествия. Дарья все же не спросила сразу о том горе, какое накрыло черной тканью Авиану, желая, чтобы приятельница сама обо всём ей поведала. Луна нескоро шла по ночному небу, озираясь по сторонам, словно насмехаясь над разбитыми надеждами и слепой верой маленькой женщины. После ванны ее без промедления уложили в постель. Дарья Амеан около часа не покидала гостевых покоев, лаская теплыми словами ранимое эго Авианы Хендерсон и заключая ее тело в нежные объятья. Служанки перешептывались, навострив уши, однако улавливали лишь невнятные отголоски фраз. Так прошло все время, и, как оказалось, из-за подгонявшего страха она не смогла выговорить ни слова о покинутом ею доме. Заикнувшись, впадала в безмолвную тоску, стыдливо прикрывая лицо руками. Горькие слезы стекали по скулам, спускаясь за воротник рубашки. Слышались только приглушенные всхлипы покрасневшей от смущения женщины, разлетавшиеся по всем стенам. Дарья не могла подобрать слов, страдая от крайней безысходности. И мысль – пусть и сомнительная, однако, самая здравая, что могла ее осенить – мигом взвилась вверх над всеми чувствами и проказами души. Авиана поглядела на нее, вставшую с кресла, но взгляд ее скрывала темнота, и, дожидаясь слов, она опустила ноги на пол, будто бы готова была последовать за Амеан. Крепко сжав белое покрывало, женщина скрежетала зубами, прибывая в нервном припадке. Дарья тяжело вздохнула, выражая всю тяжесть беды подруги, и монотонно промолвила.

– Я оставлю тебя… на время.

– Как… как оставишь? – голос прерывался на полуслове. – Не пойми меня неправильно. Я страдаю не по своей вине, пусть так и говорит моя семья. Да какая же они мне родная кровь после этого, а, голубушка? Спаси меня от сына моего, душегубца, иль погибнуть мне скоро суждено…

Опустив голову, она вновь заплакала, только проговаривая молитвы и изредка обращаясь к своему «спасению». Несколько минут пролетели, как один миг. Не успела Дарья опомниться, как, придя в осознание происходящего, увидала у ног своих миссис Хендерсон. Слезами она заливала ее ступни и, не смея поднять взгляд, приговаривая: «Окаянная я, грех бес наложил мне на душу! Окаянная душа!»

– Что же ты молчишь, голубушка моя? Неужели не поможешь мне?.. Я исполню все прихоти, только скажи же ты мне хоть слово!

Крик сорвался с ее дрожащих губ. Из унижающей свое достоинство мольбы, внутреннее самолюбие ее, пусть прескверное и очерненное, в возмущении взвыло на свет. Поднявшись с колен, женщина схватила Дарью за руки, как во время встречи, и замолкла в ожидании ответа.

– В чем тебе помочь? – спросила Дарья, всматриваясь в заплаканные ее глаза.

– Приюти меня у себя на время… на несколько дней, не помешаю.

– Что же случилось у вас там? Амери заявился?

Авиана кивнула в глубоком прискорбии.

– Что же? Чего ты ревешь, а, дурочка?

– Да как иначе, как не реветь? Тиранит сын, все силы из меня истрепал, – шептала женщина в желании прильнуть к груди подруги. – Надеялась, что ты приласкаешь, успокоишь… Эх, ты… Родная душа!

Дернувшись, Авиана вырвалась из объятий, складывая руки у груди. Вид ее с каждым словом становился мрачнее. Горе потрепало ее, сверкавшую красотой и воспламенявшуюся прекрасными чувствами, до горбатой старухи, мучившуюся от болезненной худобы. Пятна на щеках исчезли так же, как и всплеск горечи.

– Иди, если нужно…

– Знаешь, оставлять тебя на краю смерти непозволительно. Прошу, скажи, требовал ли он деньги? – спросила Дарья, наклонившись к ее лицу.

– Потребовал, так потребовал, но где их взять? Дом наш оклеветал, имя свое опозорил… На что он мне? – говорила Авиана, всхлипывая. – Еще не все известно, не известны его промыслы за границей! С отцом не общается, за святого его почитает, грешника-то! Да я сама не лучше, – воззрев на лицо Дарьи, она вновь преклонила голову, растирая слезы по щекам, – хоть в петлю полезай. Хорошо, что дитятко-то единственное! Не представляю, что стало бы со мной, будь их несколько!

Всю ночь Дарья преклонялась над миссис Хендерсон, да все без толку. Женщина, настолько отчаявшаяся в своих силах, не смогла более возвыситься над чувствами. Вскоре, к утру, выплакав все несчастье, она сначала хотела вскользь упомянуть и замять тему, но все же под давлением чувств рассказала о подробностях трагедии.

***

Погостивши у родной сестры, Авиана застала у порога гостиной ненастного сына своего в обличии настоящего бедняка. Старая кофта висела на худых плечах, подпоясанные штаны спадали в пол, а потёртые сапоги еле выглядывали из-под них. Не стриженный давно, не чёсанный; на лице его все же выступили чувства тоски и хандры, а глаза так и вторили о скуке. С раскрытыми руками он двинулся к матери, однако в ответ получил лишь резкий отказ. Авиана оттолкнула его и робко посторонилась, будто бы страшась перед диким зверем. Черты лица ее дрожали, проскальзывал ужас неожиданности, а губы застыли на полуслове. Амери вслед посторонился, а после вновь прильнул к ней со словами лести и удивления от неподобающее отношение матушки. Все же, игра в любовь стремительно быстро закруглилась, как только сын начал отпускать слова, жалеющие свое внутреннее лицемерие. Говорил он нескоро, растягивая каждое слово, наполняя его нужным оттенком чувств. Вцепившись в ручки кресла, женщина пыталась уловить каждый жест, пусть и случайный, но она хотела разглядеть в нем значительные перемены. Сердце забилось, она трепетала в ожидании, словно пойманная птичка. Амери украдкой поглядывал на нее и иной раз замечал, как нервная дрожь пробивала тело матери. Она в предвкушении необычайного, поистине особенного слова, готова была разорвать в клочья собственного сына, чтобы не слышать наглой лжи. Монолог его мог иметь и продолжение, вот только наконец-то прозвучал колкий вопрос, заставший дрожать его в оцепенении. Деньги и упоминание о них сводили парня с ума. Было видно, насколько глубоко азарт способен погрузить грешников в бездонную яму сожаления и раскаяния. Замолчавши, он вдруг стремительно резко ступил в ее сторону. Ладони были сжаты в кулаки, а в глазах отражалась злоба и ненависть. Одним движением он схватил Авиану за волосы и скинул на пол. Он кричал, бил кулаками в стену, будто бы позабыл о матери. Глазами рыскал повсюду, а как только заметил ее движение, то тут же замахнулся и ударил по раскрасневшейся щеке. Далее женщина не могла промолвить ни слова, забываясь в воспоминаниях. Она содрогалась от страха, как и тогда; лишь румянец воспламенился на щеках.