Охотничий клуб

Бумаги отца

Прошло два года, как я уединился в фамильной усадьбе в Стрешнёвке. Родительница моя, добрейшая Агафья Ниловна, никак не могла поверить в то, что годом раньше скончался мой батюшка.

«А что это, Леонид Прокофьич к нам не идут, кофий-то, поди, уже холодный!» – бросала она на меня беспомощный взгляд.

Я доставал из шкапа горелку, которая верой и правдой служила мне в химических опытах, и в который раз подогревал кофейник на огне. Поначалу я деликатно напоминал ей о том, что папенька умер, но она словно не слышала, вернее, не хотела слышать правду. В конце концов я смирился. Через какое-то время maman уходила в себя, осознавая, что papa никогда не выйдет к нам.

В тот день матушка оделась во все новое, была оживлена и много улыбалась за завтраком. Я был удивлен, что она не справилась, как обычно, об отце. Лишь когда завтрак был окончен и лакей принялся собирать со стола, она заговорщицки прошептала:

– Батюшка-то наш, Леонид Прокофьич, сейчас утром у меня были: «Собирайся, говорит, Агаша, в дорогу, заеду за тобой непременно». Уж я и вещи собрала! – Она кивнула на стоящий подле стены сундук, накрытый дорожным плащом, потому и не замеченный мной раньше.

– Матушка, что это Вы такое говорите? – нехорошее предчувствие кольнуло меня. – Разве можно? Дороги размыты, какое теперь может быть путешествие?

– Отец твой запросто так говорить не будет. Дальние края обещался показать и то мне радостно: что я видела-то в своей жизни, где бывала? А за ним не боюсь ничего! – она достала платок и промокнула глаза. – Что-то голова закружилась... пойду, полежу немного перед дорогой. Леонид Прокофьич прибудут, сразу ко мне его проси, ладно, Алёша?

Стоит ли говорить, что тем же днем матушки моей не стало…

В день похорон наконец кончился дождь и выглянуло холодное осеннее солнце. Наблюдая, как кладбищенский пейзаж светлеет на глазах, я думал о том, что мои родители, быть может, действительно отправились в путешествие вместе. Мысль эта стала для меня утешением.

Ничто теперь не держало меня в отчем доме: ни жены, ни детей у меня, к великому огорчению моих бедных стариков, не было. Однако, я не спешил покидать усадьбу, тем паче продавать – эти стены помнили меня мальчишкой. Я решил пожить немного среди воспоминаний о далеком детстве, оказав тем самым дань уважения родителям. К тому же, я давно мечтал написать книгу о своих похождениях, особенно об одном из них – в котором я лишился глаза.

Вечером следующего дня я собрал немногочисленных слуг в гостиной, и, поблагодарив за верную службу, предложил остаться только двоим: кухарке Марфе и её мужу Федору, который мог делать любую работу по дому. Справедливо рассудив, что для нужд моих и на содержание усадьбы много народу не требуется, я рассчитался с остальными и отпустил по домам.

К моему удивлению, седой как лунь лакей, служивший у моих родителей с незапамятных времен, так и остался стоять посреди комнаты. Я подошел к нему ближе и заметил, что глаза старика мокры, а подбородок дрожит.

– Что с тобой, Фрол? Стряслось чего? – я признаться не думал, что у него были причины горевать, тем более что в матушкином завещании он был помянут и нищая старость ему никоим образом не угрожала.

– Нет, что Вы, что Вы, благодетель Алексей Леонидыч! Это я, старый дурак, расчувствовался совсем, никак не думал, что придется мне пережить моих хозяев – ваших достопочтимых родителей! – достав огромный платок в клетку, старый слуга шумно высморкался, после чего, воззрившись на меня, продолжал:

– Дозвольте мне служить вашей фамилии и впредь. Весь смысл жизни моей…

Он не смог договорить, подбородок его задрожал сильнее и он замолчал.

Я был тронут такой преданностью и заверил старика, что оставлю за ним место. В Англии, к примеру, в моде дворецкие. Так чем я хуже английского дворянина?!

Минул месяц. Я сидел в кабинете и просматривал бумаги отца. К чести его, все они были в полнейшем порядке, все рассортированы и разложены в алфавитном и хронологическом соответствии. Мне оставалось только вникнуть в суть некоторых из них. Разбирая векселя земского банка, я обратил внимание на один документ, который не имел отношения к ценным бумагам означенного учреждения: никогда прежде не видел я подобных манускриптов. Почерк был мне незнаком, я едва смог разобрать эти каракули. А писано было вот что:

«Граф Леонид Прокофьевич Опалинский-Стрешнев, обязуется не позднее последнего дня последнего осеннего месяца присутствовать на собрании Охотничьего Клуба, являясь его почетным членом. Причина, оправдывающая его отсутствие, может быть только одна – смерть».

Далее шел текст, что-то в виде устава клуба, читая его, я не верил глазам, настолько нелепыми казались мне некоторые правила. Например:

«Обязуюсь никогда не допускать сочувствия относительно жертвы, ибо жертва моя угодна Богу. В случае ослушания – да будет мне вечное презрение и печать проказы»

или:

«Не должно выставлять напоказ знак отличия вне клуба, без вящей нужды, а хранить его способно в надежном месте, которое, однако, должно быть известно приемнику».

Внизу стояла подпись красными чернилами. Неужели кровь? – подумалось мне, но я отбросил тотчас эти мысли, совершенно несовместимые с добрым именем моего покойного родителя. Не имея возможности думать ни о чем другом, я ещё раз прочел бумагу, от начала до конца.

Что за чепуха? Отчего-то клуб этот своим уставом сильно напоминал масонскую ложу. И что за преемник? Сын? Если это я, то почему отец не никогда и ничего не говорил мне о Клубе?

Сильнее всего меня смущало вот что: будучи сам заядлым охотником, я знал, что мой отец не один из нас. Ни разу не было, чтобы он выбирался на охоту. В доме, правда, было ружьё, но, скорее всего, он ни разу не стрелял из него.

За окном было безветренно и холодно: стояла такая стеклянная, прозрачная погода, которую лучше всего наблюдать из окна, сидя в кресле и вытянув ноги к камину. Фрол принес мне чаю с липовым цветом и обеспокоился моим бледным видом:

Брат Николя

Наутро я проснулся на диване в том же кабинете. Меня разбудил Федор, рубивший дрова на улице. Каждый удар топора отдавался у меня в голове. Камин, вероятно, погас ещё ночью, комната остыла, и я ощутил, что изрядно замерз. Я дотянулся до шнурка и дернул несколько раз. Никто не явился. Несмотря на разбитое свое состояние, я встал и посмотрел в окно.

Кроме Федора во дворе не было ни души, но была видна незнакомая коляска: дорогая, запряженная парой гнедых. «Должно быть, доктор!» – подумалось мне, но я тут же отмел эту мысль – доктора не ездят в таких дорогих колясках. Надев поверх одежды халат, и закинув в рот пару тарталеток с неубранной со стола тарелки (мысленно я снова обругал «дворецкого»), я переместился в гостиную.

Там меня дожидался молодой человек. Росту он был среднего, рыжий, но без особых примет, разве что одет странно: в чёрные высокие сапоги и серый плащ, скрывающий лицо до самого подбородка. В руках незнакомец мял черную шляпу, какие носят в городе казённые служащие.

Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что незванный гость нервничает. Завидев меня, он подался было мне навстречу, но вдруг отступил, прижал руку правую руку к груди, а левую со шляпой убрал за спину. Поклонившись, он поспешно отрекомендовался:

– Позвольте представиться – Николай Винер, Ваш покорный слуга! – шпоры его чудных кавалерийских сапог щёлкнули, одновременно с тем, как он опустил голову, отчего рыжие вихры его упали на глаза.

Я пожал ему руку (она оказалась прохладной на ощупь) и пригласил садиться. Взяв со стола колокольчик, я позвонил в него с некоторым раздражением: отсутствие моего дворецкого было совсем не к месту.

На зов явилась кухарка Марфа. Вытирая руки о передник, она осведомилась, не пора ли ставить ли самовар. Я согласился, что пора.

– А где-то наш Фрол запропастился? – как бы невзначай осведомился я у неё, а самому в голову лезли самые неприятные картины: вот позеленевший старик с открытым ртом лежит поперек своей кровати, а вот он, царапая паркет, пытается дотянуться до двери, чтобы позвать на помощь. Всё-таки пожилой человек, почитай ровесник моих покойных родителей.

Марфу сперва удивил мой вопрос, но потом, как видно, она тоже вообразила себе бог знает что.

– А что, разве Фрол не появлялся ещё? Вчерась ещё уехал за дохтуром! – уставилась она на меня светло-зелеными, слегка раскосыми глазами.

Перед моим взором тотчас возник новый сюжет для картины: Фрол сидит на дереве, а вокруг дерева расселись волки и ждут поживы. Самые матёрые из них делают попытки достать старика, прыгая и клацая зубами.

– Ладно, чего зря болтать, ставь самовар, – поёжился я.

Невежливо заставлять гостя ждать. Узнаю, в чем цель его визита, а уж после займусь пропавшим дворецким.

– Чем обязан? – повернулся я к гостю, и обомлел: невыразительное лицо визитёра сделалось ужасно: нос вытянулся, глаза запали, губы потемнели. Я покрутил головой и лицо снова стало таким, как я впервые его увидел – невыразительным лицом городского чиновника. Интересно, что за мёд размешал я вчера в своем стакане, или всё дело в липовом цвете?

– Я, милостивый государь, как вы уже смогли догадаться, по делу. – Придав своей постной физиономии строгое выражение, молвил Винер.

– Слушаю, – улыбнулся я ему.

– До меня дошла весть о кончине вашей матушки. Не имел чести быть ей представленным, очень сожалею-с… зато я хорошо знал вашего батюшку, Леонида Прокофьича, и даже водил с ним дружбу!

Я молчал, терпеливо дожидаясь, когда же он перейдет к делу, но ему видать никак не удавалось побороть свою робость. Он ещё четверть часа рассуждал о краткосрочности бытия.

– Постойте-ка! Я, кажется, понял: Вы по поручению из банка? – спросил я, чтобы он, наконец, обозначил цель своего визита.

– Нет. Я… – было видно, что внутри у молодого человека идет борьба. – Дело в том, что… я…я… тоже в некотором смысле… сын графа Леонида Прокофьевича! – выпалил он наконец и потупил взор – правда, внебрачный.

Стало так тихо, что мы услышали, как под полом попискивает мышь.

Выражение, написанное у меня на лице, поставило Винера в тупик. Вероятно, он ожидал, что я заключу его в объятья, и признав братом, разделю с ним права на отцовскую часть наследства, либо (что вернее всего) думал, что начну ругаться и прогоню его прочь. Но я не сделал ни того, ни другого.

– Что вы сказали, сударь? – в моем тоне не было ничего, кроме холодной учтивости.

– Я внебрачный сын вашего… нашего батюшки. Давно мечтал о встрече с вами, часто воображал её себе… но до недавних пор… по понятным причинам, не мог решиться.

– Какие доказательства можете представить? – я не верил ни одному слову этого фигляра, и в голове моей уже выстроилась нехитрая комбинация, каким образом можно было заставить взять свои слова обратно. Мне было очень обидно за отца, память которого пытался опорочить этот вдруг ставший неприятным мне человек.

– Да, да. Я понимаю и нисколько не обижен! Покорно прошу удостовериться! – и он протянул мне маленький кожаный тубус, в котором находилось рекомендательное письмо писанное знакомым мне почерком. Письмо было адресовано самому губернатору и содержало нижайшую просьбу найти для молодого, но «весьма смышленого и подающего надежды» Николая Винера вакантное местечко на государевой службе.

– С тех пор, (мой гость, кажется, был воодушевлен моим замешательством) – с тех пор минуло почти десять лет, и я, признаться, преуспел за это время: дослужился до надворного советника, имею награды! Словом, я совсем не похож на того робкого юношу коим был раньше. Вы не смогли меня признать, ведь так? – и он впервые за все время выдержал мой тяжелый взгляд.

Я внимательно всматривался в его черты, но они были настолько блеклыми и невыразительными, что это оправдывало мою забывчивость.

– Неужели мы встречались? – в тон ему спросил я. — где и когда?

– Встречались, точно так. Правда, тогда у вас оба глаза были на месте, впоследствии я слышал о ваших баварских приключениях, и признаться, завидовал вам. Мне ведь все это время приходилось копаться в ведомственных бумагах. И все, что я видел, это унылый вид из окна конторы! — Винер вздохнул и продолжал: — впрочем, жаловаться не в моих правилах, к тому же в прошлом году я сменил кабинет.