Охотник на привидений

1) Михалыч.

Михалыч расстегнул верхнюю пуговицу своего засаленного ватника, закурил от услужливо подставленной сигареты Ефима, пыхнул два раза, попутно оценивая как разгорается огонек сигареты, откинулся на спинку дырявого офисного стула и заговорил, скрывая слова за клубами дыма.

– Было это в конце восьмидесятых. Я тогда в учебке тарабанил. Суббота, в общаге сидим, домой никто даже и не думает. Что делать?.. То да се, решаем… Лениво так. А куда спешить? Без денег-то, – размеренно вещал Михалыч, стряхивая пепел в бутылку из под кофе. – Степуху спустили всю, из дома уже второй месяц никаких передачек – домашние сами не в курсе как жить дальше... Короче, поскребли по сусекам, посчитали: хватает только на бутылку паленки и серый батон. Пойдет, думаем, берем Паху и шлем его в ларек. Он у нас шустрила был тот еще, куда хочешь без очереди продраться мог.

Михалыч замолчал, разглядывая тлеющий кончик сигареты, точно призывая к памяти мысли, как огонек вызывал завитки синего дыма.

– Н-да, – со вздохом заключил он, затянулся покрепче и еще неторопливей, задумчивей даже, продолжил. – Приносит, значит, Паха бутыль, а на сдачу ещё «Космос» взял. Сели мы в той самой комнате, на третьем этаже, у Серёги-сварщика. Хе-х у него там еще бабинник допотопный стоял, с одной единственной пленкой Высоцкого. «Охота на волков», ага... Ну вот, разлили по стаканам, выпили. Сидим, пересуды всякие. А тут Паха говорит: слышал, мол, что в старом корпусе, который на консервации стоит, народ по ночам что-то странное видит. Огни какие-то, звуки...

Он снова затянулся и медленно выпустил дым, поглядывая на Ефима сквозь неверные завитки.

– Мы, конечно, в серьез не приняли. Мало ли что люди видят, когда по бутылке примут. Мало ли чего не наговорят от скуки. Но Паха, серьезный как бревно, добавил, что вахтёрша тётя Клава рассказывала ему, будто ключи от старого корпуса кто-то взял и не вернул. Пошел разбираться, да и не вернул. Да и вернулся ли сам? А туда уже больше трех лет никто не захаживал. Официально, естественно. Ну, туда-сюда, и забыли тему. Допили бутыль, сидим в козла на троих дуемся, а тут стук в дверь. Ба! Семен Фарада приперся. Хорошенький такой уже, мокрый с осенней дождины, но веселый. И, что главное, с початой литрушкой сэма.

«Товарищи! – кричит, – чего киснем сидим?! Я пришел дать вам жизни!» – и бутылью этой своей перед носом у нас машет. Скидывает мокрый бушлат на радиатор, пододвигает ногой табуретку и подсаживается за столик. А сам все, хе-х, глазами четвертый стакан ищет. Сели мы, значит, вчетвером: я, Серёга‑сварщик, Паха и этот, артист недоделанный. Серёга заново бабинну врубил. Лента шуршит, Высоцкий хрипит и в комнате как-то снова тепло стало, уютно.

Разлили, выпили, закусили хлебцем, раздали карты и сызнова в козла, но только теперь пара на пару. Партия, две, снова разлили, чокнулись, хлебнули – сэм тот ещё был. В горле точно кнопки ржавые, но зато потом ничего, тепло, так, внутри, хорошо. Да и в голове. Чисто.

Раздобрели, короче, неплохо так. Глаза у всех масляные, рожи красные, а воротники не по уставу расстегнуты. Сидим, развлекаемся, а тут Сёма и говорит, что я, мол, мужики, слыхал сегодня, что в заколоченном корпусе дичь какая-то твориться. Что звуки странные там раздаются по ночам, плачь чей-то, скрежет и огоньки белые летают.

Паха сразу напрягся. Он же не позже чем за час до того нас той же байкой угощал. Только в Клавином исполнении. «Ага», – говорит, – «а вы мне не верили всё. Тетка пусть она и Клава, но трындеть зря не будет».

Михалыч опять примолк на минутку, улыбнулся так скупо-скупо своим мыслям, снова вздохнул и стряхнул пепел в бутылочку.

­ – Но слово оно ведь как спичка на сеновале. Чиркнул, а дальше все горит само. Так вот примолкли мы, задумались. Даже карты опустили и сдавать сызнова никто не требует. А тут еще и Высоцкий умолк и бабинник защелкал пустой лентой. Серега выключил его и в комнате как‑то совсем тихо стало. Слышно только как дождь по отливу с той стороны окна молотит. Вот как сейчас.

И он, а вслед за ним и Ефим, посмотрел в шумящую непогодой ночь.

– Да и осень была такая же, – заключил через некоторое молчание Михалыч, не отрываясь от окна. – Сырая и темная.

Деревьев за окном сторожки не видно. Они слились в непроглядную стену лесного кордона, у кромки которого ютилась егерьская. Был виден лишь одинокий фонарь, раскачиваемый ветром, точно световая игрушка на палочке в мельтешении затянутого шквалами дождя. Ефим подумал, что сорвись он сейчас и, то немногое, что еще осталось здесь в действующей реальности, сгинет в пучине глухого сна. Вместе с ними, Михалычем и сторожкой в придачу. Навсегда.

– Н-да, – крякнул Михалыч, подобрался и встал. Затушил окурок, отправил его в бутылочку, поправил соскользнувший с плеч ватник и подошел к буржуйке. Ржавой кочережкой он распахнул зев печки, разукрасив бревенчатые стены адской пляской пламени, и пошуровал угли. Затем подкинул несколько полешек, закрыл дверцу и вернулся за стол к Ефиму, закурил.

– Чудно устроен мир Фимушка, – проговорил он, уставившись невидящим взглядом в темный угол сторожки. – Стоит немножко сменить точку зрения и все сразу переворачивается с ног на голову. Малейший шашек в сторону и все – мы в полной неизвестности! Там где нас никогда не было и быть не должно. Да и знать об чем нам нельзя. Знать об чем нам вредно. Вот ведь как оно обстоит, – он посмотрел на Ефима, глубоко затянулся, – Шторки они ведь не для того, чтобы ограничить нас в чем-то, а в том, чтоб нас от чего-то оградить. Зашторить ненужное, пагубное для тела и души. М-да… О чем это, бишь, я? Ах, да…

Несчастный стул снова скрипнул – это Михалыч откинулся на его спинку, продолжив рассказ.

– Паха тогда, ну, после того, как Фарада повторил принесенную им байку, завелся, точно дрындулет. Ля-ля, да ля-ля, пойдем, да пойдем, все. Все равно, говорит, делать нечего, а так хоть развеем сельский миф. А я старый корпус припомнил. Ну, то, как его закрывали. Длинный, тёмный, окна заколочены, местами фанера, местами – просто чёрные провалы стекол... Когда его на консервацию посадили, неделю народ из него железо да проводку тащил, потом завхоз психанул, замки новые поставили. Ключи у тёти Клавы осели, а та если и выдавала их, то под строгую запись. – Михалыч ухмыльнулся, – Проголосовали мы, значит. Хе-х, по демократически, по новинке. Против только один Серж был. Так даже идти до последнего отказывал, но все-таки пошел. Страшно, может, ему стало одному оставаться.