Окольцованные

Глава 1. Единственная женщина

Денис

Ярко-алое сплошь усыпанное блестками платье колышется перед моим лицом. Гипнотическая мелодия проникает под кожу. Течёт по венам, пульсирует в крови, входя в резонанс с ударами сердца.

Девушка плавно покачивает бедрами в такт музыке. Изгибы ее тела завораживают, движения околдовывают. Мой взгляд облизывает ее стройную фигуру, скользит от тонкой талии вниз, к манящим округлостям попы, по длинным ножкам к тонким лодыжкам и стопам в изящных лодочках. А потом вверх. По бедрам, плоскому животу, к сочным полушариям грудей, которые провокационно выглядывают из декольте.

Не могу отвести глаз. Как магнитом тянет к этому аппетитному телу. С головой погружаюсь в вязкую трясину желания, тону в пьянящей похоти.

Отчаянно пытаюсь выбраться, выплыть из этого сладкого, горячего марева. Мысленно встряхиваю себя: "Очнись! Подотри слюни! Соберись, тряпка! В твоей жизни есть лишь одна-единственная женщина. И думать нужно только о ней".

Только кое-кто с этим утверждением не согласен. Приподнимается, упирается в натянутую ткань брюк. Ноет, зудит, подначивает: "Давай, давай! Только сегодня, всего один разочек… Ну очень надо..."

И поскольку он встал, теперь я не могу подняться с места и уйти.

Продолжаю сидеть и пялиться на красотку. Хотя последний глагол все сильнее хочется использовать без “ся”.

Блеск алой ткани, чарующая музыка против воли погружают меня в приятный расслабляющий транс. Забываю обо всем на свете: кто я, где и зачем. Перестаю замечать окружающих, тех, кто танцует рядом, сидит за столиками, больше не слышу их разговоры и смех; в этом кафе нас лишь двое – она и я.

Залипаю на соблазнительном теле. Эта потрясающая девушка танцует только для меня. Эротично прогибается, встряхивает головой, так что светлые волосы рассыпаются по обнаженным плечам, ведет ладонью по телу, словно ласкает себя. По боку, по бедру, будто невзначай цепляет низ короткого облегающего платья, и оно чуть задирается вверх, на секунду показав резинку чулка.

В танце девушка приближается к сверкающей огнями новогодней ели, поглаживает ее ветки. Она сама – яркая, блестящая, словно елочная игрушка. Можно подвесить на елочку и любоваться. Хотя, конечно, лучше разложить, приспустить, раздвинуть…

От горячих фантазий дыхание сбивается, голова идет кругом. Впитываю мягкие, плавные движения рук, призывные покачивания бедер. Стремлюсь к ней всем своим существом, словно мотылек, летящий на свет. И кажется, ладони уже ощущают ее гладкую шелковистую кожу…

– Надеюсь, ты помнишь, что пожарному инспектору мы дали на лапу, – произносит прямо мне в ухо сидящий рядом Диман. – Противодымная вентиляция не в порядке, и с аварийным выходом проблемы. Если пожар случится, закроют нашу лавочку к чертям.

– Какой пожар? – подскакиваю я на своем стуле.

– Ты в ней дыру прожжешь! – кивает на девушку в алом. Ржет, гад, и по плечу меня хлопает.

– Да пошел ты...

– Я-то пойду. Жена уже звонила, поджидает. И тебе советую. С ней. Уверен, ее сладкий ротик умеет не только хорошо петь. Вангую, не откажет.

Посылаю его так далеко, как могу, и сам сползаю со стула, иду проветриться. Так засмотрелся, что не подумал, как выгляжу в глазах подчиненных. Надеюсь, только Дима, мой друг и партнер по бизнесу, заметил, как я растекся.

Нет, нужно стряхнуть с себя это наваждение. Не так уж много я выпил, чтоб потерять над собой контроль, забыть, что для меня существует только одна женщина. Самая близкая, самая любимая. Самая родная.

Лишь она по-настоящему мне важна. Ради нее я горы сверну, и все женщины мира, как бы красивы и соблазнительны они ни были, ее не стоят.

Моя Даша. Дашенька. Дарья. Божий дар. Моя дорогая доченька.

После того, как ее мать бросила нас, я один за нее в ответе. Ее интересы и потребности стоят неизмеримо выше моих собственных желаний и прихотей. Ущемить ее хоть в чем-то, поставить под удар ее благополучие, спокойствие – недопустимо.

И минутное удовольствие не стоит риска внести сумятицу в нашу стабильную, размеренную жизнь.

Нет, монашеский образ жизни я не веду, но свои сексуальные потребности удовлетворяю аккуратно. Время от времени сознательно ухожу в запланированный загул. Неукоснительно соблюдаю все меры безопасности от использования латексных изделий до отдельного “бабского” телефона.

Только гостиничные номера, пансионаты и съемные квартиры. Только одноразовые подруги и встречи без обязательств. Дочки не должны коснуться никакие последствия моих похождений.

Поэтому ни малейшего намека на мой интерес к Лили Эстер – девушке в алом – быть не должно. Она певица, часто выступает в нашем кафе с сольными номерами, весьма оригинально перепевает популярные песни. Не лишена таланта и амбиций. Предпочитает, чтобы даже близкие знакомые и коллеги звали ее Лили. Хотя по-настоящему зовут – я-то паспорт видел – Алина Хвостова. Девушка цепкая, своего не упустит. И, вероятно, не прочь завести себе состоятельного покровителя.

Поэтому осторожность прежде всего. Вляпаешься в такую – потом не будешь знать, как отвязаться.

Да и в принципе крутить шашни на работе для меня табу. С сотрудниками ли, деловыми партнерами или клиентами.

Глава 2. Красавец-мужчина

Марина

– И как это называется?! – пытаюсь посмотреть в глаза сыну, который упрямо от меня отворачивается. – Откуда такое украшение?

Матвей сопит и молчит, как партизан на допросе. Весь вечер, поросенок такой, старался не попадаться мне на глаза.

Когда пришла с работы, он делал уроки в своей комнате. Сказал, что очень много задали. Не обнаружив на кухне грязной посуды, зашла уточнить, ел ли. Сын, не поднимая головы от тетради, заверил, что уже поужинал и посуду помыл. Я-то, наивная, порадовалась: девять лет, а такой самостоятельный и ответственный. А надо было уже тогда насторожиться.

Весь остаток вечера он просидел за письменным столом. Не выпрашивал компьютер, не прибегал посмотреть, что идет по телевизору, не таскал с кухни печеньки. И мои подозрения потихоньку росли.

В половине одиннадцатого, не сказав мне ни слова и стараясь не привлекать внимания, сын стал готовиться ко сну, и я утвердилась в мысли, что дело нечисто.

Отловила, когда он, вжав голову в плечи, как нашкодивший кот, быстро семенил по темному коридору из ванной. Посмотрела в лицо, а там… под левым глазом наливается багровый синяк.

– Признавайся, где ты такой знатный фонарь отхватил? – тормошу я ребенка.

Вот дуралей! Неужели думал, что я не замечу?

– Ты дрался?

Стараюсь контролировать свой голос, но, кажется, в нем все равно слышится что-то нелогичное – проскальзывает нотка надежды.

Да, понимаю, что нормальная мать не хочет, чтобы ее отпрыск пускал в ход кулаки. Но я, видно, ненормальная. С некоторых пор для меня категорически важно, чтобы сын мог постоять за себя.

– Я на косяк налетел, – неловко пытается врать Матвей, не поднимая головы.

Разочарованно цокаю языком, бессовестно угрожаю:

– Звоню маме Зины Сорокиной?

Зина – глаза и уши нашего класса. Всегда и все про всех знает. А ее мама, Нина, знает все про родителей. Дочка – староста класса, мама – председатель родительского комитета. Что поделаешь – такая фамилия.

– Не надо, – обиженно пыхтит Матвей.

Дальше из него буквально клещами удается вытянуть обстоятельства дела.

Учительница объявила конкурс на лучшую новогоднюю открытку. Мой сын – перфекционист. Уж если взялся делать, то должен создать шедевр.

– Я достал трафарет со снежинками, который ты мне купила, и попросил у Маши Деминой фломастеры с блестками, – объясняет Матвей. – Я уже почти закончил, но тут ко мне подошел Степа Шмелев.

О! Все ясно! Ни одно школьное происшествие без Степы не обходится. Учится плохо, зато задиристый и наглый. “Энергичный мальчик”, как дипломатично выражается учительница.

– Он посмотрел и сказал, что моя елка похожа на зеленую соплю. А потом стал трясти стол, чтоб я не смог доделать открытку. Я старался не обращать внимания, как ты учила. Но он не прекращал. А потом увидел мой трафарет и забрал.

– Но ты этого так не оставил? – спрашиваю с тайной надеждой.

– Я просил, чтобы он назад отдал. Но он не вернул. Сказал: “Что, маменькин сынок, жаловаться пойдешь?” Положил перед собой на стол и рожи стал корчить. А когда отвернулся, я хотел трафарет схватить. Но Степка меня толкнул, и я прямо в шкаф отлетел. А на шкафу бумажные снежинки лежали, которые мы всем классом на технологии вырезали. Они как посыпались…

Я давлю улыбку, вызванную эпичной картиной.

– Весь класс смеялся… А Шмелев мой трафарет к себе в рюкзак положил, – Матвей тяжело вздыхает, заново переживая унижение.

– Синяк-то откуда? – напоминаю сыну.

– Я сзади подошел, хотел из рюкзака тихонечко достать, думал, не заметит. А Степка кому-то упражнения показывал, которые на гимнастике делает. Как развернется резко, и локтем мне прямо в глаз заехал.

– То есть ты даже не дрался, все случайно вышло, – констатирую я, ощущая привкус горечи во рту.

Если бы речь шла не о моем сыне, о другом мальчике, я бы, конечно, посмеялась. Нелепая, дурацкая ситуация. Елка-сопля, копеечный, но такой ценный трафарет, лавина бумажных снежинок… И все было бы смешно, когда бы не было так грустно.

– Мама, не расстраивайся, – едва не плачет Матвей, видя, как дрожат мои губы от гнева и негодования. – Синяк к Новому году точно пройдет.

Еще раз прокручиваю в голове фильм о том, как мой сын был обижен, осмеян и нечаянно побит. Сказать, что я расстроена – это ничего не сказать. Я в тихом бешенстве, и все силы уходят лишь на то, чтобы не допустить его перехода в буйную стадию. Еще один укол моему самолюбию, еще одно раздражающее слово, и я обрушу весь свой гнев на сына.

И, разумеется, буду неправа.

Поэтому бегу остудиться на улицу. Тем более образовалась крайняя необходимость – нужно срочно купить мазь для скорейшего заживления синяка.

То, что на часах одиннадцать вечера, а к дежурной аптеке идти безлюдными в этот час дворами и через темный пустырь – меня не пугает. Я так зла, что сейчас любого насильника и грабителя размажу по стенке.

Морозный декабрьский воздух приводит меня в чувство. Деструктивные эмоции растворяются, уступая место практическим идеям.