Околье

Пролог

Из Летописей "Окольских"

Не было в начале ни Дорог, ни Межей. Лишь сырая ткань мира, и боль, что сеяли люди и духи, прорастала чёрными корнями, спутывая всё на своём пути. Страдал тот, кто причинял боль. Страдал тот, кто стоял рядом. И тот, кому нередко боль предназначалась. И не было конца и края этому круговороту. Мир тонул, захлёбывался в собственной ярости и скорби.

Веками страдали люди, но не выдержав взвыли зверьми. Приползли к Древнейшим – к Дубам, что помнили первые племена людей, к Камням, что видели первое падение рода людского, к Озёрам, что хранили скорбь.

- Научите, - взмолились те, - Собственная ярость выжжет всё живое. Не можем мы так более.

И ответ пришел людям. Но не голосом, а сутью.

Земля содрогнулась, выпустив из трещин тени. Холодные и тяжёлые, как пласты забытой ранее памяти. Воздух прошелестел сквозь ветви Дубов шёпотом.

- Боль – река без русла. Она точит, она губит. Дайте же ей путь. Дайте берега.

И взмолились смертные:

- но как?

- Дайте берега и русла теми, в ком уже есть трещины, - проскрипели тени. – Теми, чьи души надломлены так, что смогут вместить себя вашу скорбь, как сосуды, но не разбиться. Станут те живыми руслами, но перестанут быть живыми, аки вы. Не смогут держать своей боли – лишь чужую. И сны их будут отголосками ваших кошмаров. Покой им станет – лишь перерывом меж чужими муками. Тела же будут помнить каждый перенесённый удар, каждую пролитую слезу. Будут ходить эти русла среди вас, но принадлежать Дорогам. Не живые – но не духи. Мостники.

Так скрепили люди и духи Договор.

И начали люди приводить к духам тех, кого жизнь уже искалечила: сирот, над которыми глумилась сама Ткачиха Судеб, раненных воинов, чей дух оставался на полях брани. Коснулись первых мостников духи и выжгли в них собственную скорбь. Оставили взамен лишь пустые каналы, способные принимать чужое.

Таки и родились первые 12 мостников, заворачивающие чужую боль в узлы, носившие её по проложенным тропам – Старым Дорогам – к местам-хранилищам: старым болотам да мёртвым лесам.

Платили люди Духам за хранение горестей своих. Но не монетой, а памятью рода. Сбрасывал мостник узел страдания в черные воды Озера – стиралось из людского сознания что-то светлое: забывалась мелодия первой людской песни, расплывались черты лица давнего друга. Становился мир бледнее, безличнее, но тише. И уходила боль людская, оставляя за собой лишь чувство утраты. И приняли люди эту утрату как плату за покой.

Так и повелось в наших землях: за облегчение сегодняшней муки – жертва частью вчерашней радости.

Да не учли мудрецы, что ткань мира прорехи имеет.

Иной раз в узел пустота забиралась, нить рвалась, оставляя дыру. Так и рождались Тишинницы. Дети, в которых духи по ошибке выжигали всё до дна. Не каналы, а пропасти. Боль, попадая в них, как и радости, не оставалась. Проваливалась она в тишину – и не возвращалась. Не требовала платы.

И заметили духи, что нарушено равновесие. И явили людям своё решение. Не голосом, а через самих мостников. Следующему, кто приносили пустой узел боли духам, возвращали его освирепевшую боль на время до следующего узла. Видели это люди. Чувствовали, как голос духов в голове восклицал:

«Выбирайте. Иль платите за хранение вдвойне – чтоб покрывать пустые узлы. Иль найдите тех, в ком пустоты, да отдайте их нам. А коль откажетесь – перестанем ваши скорби принимать. И наполниться ваша немота болью, от которой уж не будет спасения.»

И выбрали люди путь немой жертвы. Стали сами искать тех, в ком прорехи. Глазами, полными страха, высматривать детей, что не плакали от боли и недугов, не смеявшихся от радостей. И находя отрекались от тех, ссылая их за околицу. В места, где уж не текли воды договора – в Болота Отпуска да на окраины Заброшенных Станов.

Так и стали тишинницы живым долгом Околья. Не по своей воле, а по воле расчета. Неуплаченным долгом, который несёт наши земли на своих плечах по сей день.

И добавили тогда Старшие Записи в устный свод «Дорог Памяти Околья» строки последние и неизменные:

«И да будет всем, кто ходит под солнцем и луной окольскими:

Два изъяна породил Договор наш. Первый – мостник, что боль переносит, не имея своей. Второй – тишинница, что боль стирает, оставаясь сосудом пустым.

Да не встретятся слуга и укор на одной тропе судьбы. Ибо узревший бессмысленность ноши своей, страшнее мятежника. А пустота, узнавшая цель, ужаснее боли. И встреча их – не союзом, а приговором будет. Приговор им самим, либо всему Околью. Ибо нельзя вечно платить по счетам, если среди нас живут те, кто счетов не ведёт»

С той поры и живём, заповедь блюдя. Мостников чтим, но за три версты обходим. Тишинниц изгоняем, но в глухих местах украдкой кормим – чтоб долг не иссяк, и гнев духов на всех не пал.

Записано сие не для памяти, а для предупреждения. Ибо пока стоит мир – будет стоять закон. А коли рухнет Закон – рухнет и мир.

Договор скреплен.

Глава 1

Хлеб пах не тестом и семенами, как это бывало обычно. Он пах чем-то ещё. Я поняла это сразу, стоя на пороге мельниковой избы. Воздух в горнице был густой. Он смешивался с жаром печи и чем-то, что я ещё едва могла уловить, но с помощью чего отчётливо понимала: беда не миновала этого дома.

Меня привели к мальчику. Не мельник – тот стоял безмолвен и понур, как осеннее небо перед затяжным дождём. Его жена, Арина. Тучная женщина, чей язык был острее серпа и чьи глаза видели во всех то, что можно было вывернуть наизнанку, да пересказать потом другим. Она выволокла меня к высокой печи, на которой лежал её сын. Женщина схватила меня за край рубашки, словно боясь прикоснуться к моей коже. В её голосе не было тревоги. Лишь холодный расчёт.

- коснись его, - приказала мне Арина. Я чувствовала, как её пальцы болезненно оттягивают рукав моей рубахи, заставляя меня стиснуть зубы. – Ты ж берёшь все эти хвори на себя. Ну так бери. И вопросов никаких не задавай лишних.

Я наконец высвободила руку и подошла к печи, на которой, повернувшись к стене, лежал сын мельника, сам на себя не похожий. Многие бабы уже думали, что в него дух какой вселился, аль он увидал чего такого, что видеть живой не должен, от того и занемел. Я, прикрыв глаза, глубоко втянула воздух у мальчика в легкие, позволяя ему самому рассказать о том, что гложет мальчика.

Что-то тяжелое осело у меня на сердце. Словно скорбь от потери какого-то живого существа. Я медленно протянула руку и коснулась лба мальчика. Казалось, что на мгновение весь мир замер. Я чувствовала, как что-то серое и липкое прошло сквозь мои пальцы, растянулось до сердца, словно речная тина со стоячих заводей, истончило и наконец совсем растворилось. Будто чернила в ведре воды.

Я открыла глаза, взглянув на мальчика, который вдруг глубоко вздохнул. Его лицо, до этого напряжённое, со сведёнными к переносице бровями, разгладилось, вновь приобретая детские и беззаботные черты. Плечи его задвигались в ровном, живом ритме. Я знала, что эта скорбь где-то в глубине его сердца всё ещё осталась пятном памяти. Но по крайней мере она перестала душить мальчика. Он просто спал.

Тишина в избе стала иной. Будто после долгой болезни, когда наконец вынесли пропитанные простыни и открыли окна. Воздух словно зазвенел от внезапного облегчения.

И в этой самой тиши прозвучал резкий, сдавленный вздох.

Арина.

Я обернулась на хозяйку дома, что замерла у сундука совсем не двигаясь. Её взгляд, полный отчаянной надежды, теперь походил на взгляд напуганного ребёнка.

- Не врали бабы… Тишинница…

И тут я поняла. Она позвала меня, потому что не думала, что я просто коснусь и всё исчезнет. Думала, что я устрою пляски, прямо как здешние знахарки, с травами, шёпотом и дымом, что потом оставлю повод потешаться над собой. Она ожидала всего чего угодно, но не этого. Знай она, что я «тихая», то не подпустила бы к сыну и на версту.

Губы женщины дрогнули, но крика не последовало. Только шёпот. Сиплый и бесцветный, словно пепел с костра:

- Вон… Вон… тихАя –голос её словно в истерике на секунду дрогнул. Страха передо мной?

Я хотела было объяснить, хотела защитить себя, но зародившуюся грозу в избе прервал мельник, которой зашел в избу, сгибаясь перед низким сводом дверей. Он и при свете дня ненароком походил на медведя – тяжёлый, в щетине и вечно с красными щеками, а в приглушенном свете избы казался ещё устрашающе. Лишь голубые глаза выдавали в нём доброе, человеческое. Говорят, молчал он всегда, потому что по молодости голос в лесах после битвы на Межах оставил.

Он кинул взгляд на сына на печи, потом на перепуганную жену. Во взгляде его промелькнула что-то усталое и давно мне знакомое. Стыд. Стыд за страх Арины, а может и за собственный.

И лишь потом он взглянула на меня. Задержал взгляд дольше положенного. Мельник словно безмолвно благодарил меня за помощь, но при этом старался сделать это так, чтобы никто не понял. И вот, медленно и тяжело, как поворачиваются жернова, благодарность сменилась сухостью, какую он обычно изображал.

Мужчина выдохнул, и сжав кулаки, кивнул в сторону двери. Всего один раз. Коротко, едва заметно. Словно давал мне времени на побег, пока его жена не подняла шуму на всю избу, а вскоре и на весь наш городок.

Я всё поняла. Повернулась уже, чтобы уйти, но не успела и шагу сделать.

- стоять! – голос Арины взмыл в воздух словно птицей. Она рванула к двери дикой кошкой, загородив мне путь.

- Тихон, ты что, ослеп?! – она шипела, не сводя с меня горящих глаз. – Тишинница она! Не врут люди! И ты итак вот просто отпустишь её?! Духов гневить?! – голос Арины перешёл на истерический вопль. Она обернулась к распахнутой двери, высовываясь из неё своим заплывшим лицом. – Люди! Сюда! На помощь! Тишинница души выворачивает, а мой-то, дурак, дорогу ей кажет!

Крик стал словно ударом. Он раскатился по улице эхом, цепляясь за каждую щель в ставнях. И двери, что прежде лишь слегка приоткрывались, в моменте распахнулись настежь. На порогах показались фигуры. Сначала любопытные, потом настороженные. Но завидев рыдающую Арину на пороге и мою фигуру в полутьме сеней любопытство сменилось враждебностью.

Я в панике взглянула на мельника и его сына, который сонно потирал глаза, словно после долгого сна. Тихон бегло глядел то на меня, то на жену. Он сделал шаг ко мне, не знаю уж для защиты или для того, чтобы вышвырнуть меня из дома самому, но Арина впилась в его руку.

- не смей, окаянный! – выкрикнула она. И в голосе женщины уже был не страх, а победа. Зеваки на улице и в соседних домах уж точно теперь были на её стороне, не оставляя мне шансов. Сам закон Околья был на её стороне. – всё видят! Всё слышат! Гони пустую, пока она всех нас не обездушила!

И тут толпа словно ожила. Я слышала, как в ответ Арине, которой я по глупости своей помогла, вторят с улицы, окружая дом мельника. Времени оставалось всё меньше. В голове крутились воспоминания как при мне одну из тишинниц толпа и вовсе затоптала на рынке. На том самом, куда выходили окна моего дома. Мать меня тогда схватила за плечо с такой силой, что синяки не проходили ещё долгое время. «Не смотри. И чтобы никто не догадался. Никогда. А если уж и догадаются, то беги. Со всех ног».

Глава 2

Солнце ещё не поднялось в небе, а я уже успела совершить три преступления.

Первое – позволила узнать о себе городским. Второе – не умерла от прикосновения переполненного мостника, чем поставила под сомнение целостность законов Околья. Ну а третье – теперь шла за ним, вглубь ничейной земли, и каждым шагом всё больше подтверждала свою вину.

Мы шли уже несколько часов: он передо мной, а я еле плетясь позади. Подлесье у Межей сменилось на сухую землю и тёплый воздух. Мы с мостником будто чувствовали друг друга. Он не оглядывался, но точно знал, что я отстаю. Мне же казалось, что я слышала, как в нём поскрипывают остатки той боли, что не ушли в меня. Эхо.

Наконец тишина стала совсем невыносимой. Она давила громче любых криков и упрёков.

- Куда? – мой голос прозвучал хрипло, будто я промолчала целые сутки. – куда ты меня ведёшь?

Парень не остановился. Ответ пришёл через плечо, ровный, лишённый каких-либо эмоций:

- в Южные Пределы. Там есть одно место.

- Какое место? – что-то внутри меня словно забило тревогу, почуяв ловушку. Южные пределы были краем Околья, но не концом Договора.

- пристанище. – он слегка повернул голову, и я поймала взгляд его профиля. – Где такие как я можем перевести дух… в прямом смысле.

В голосе мостника прозвучала горькая ирония. «Перевести дух». Их, мостничья шутка. Место, где они сбрасывают не боль, а напряжение.

- ты из ума выжил?! – взъелась я. – Хочешь тишинницу в становище мостников заманить?! Да они же... они…

- Они ничего не сделают, если сама первая себя не выдашь – вдруг резко отрезал парень, вновь глядя вперёд. – только рот не раскрывай по напрасну. И глаза в пол.

Он продолжал идти вперёд, словно вёл какую-то немую клячу на привязи, а не живого человека.

- ну а если почуют? – не унималась я от собственного волнения. – У вас-то наверняка нюх на страдания наточен.

- на страдания – да – бросил мостник через плечо. – а на тишь – нет. Для меня ты как пустой туман над болотом. Видно, что есть, а потрогать – ничего нету. Только глаза мозолишь.

Он продолжал идти в том же быстром темпе, а мои ноги с каждым шагом становились всё ватнее. В висках стучало. То ли от побега, то ли от того узла чужих мук, что растворился во мне час назад. Узел оставил после себя не боль, а тяжесть. Как если бы выпить ведро ледяной воды – желудок полон, а внутри пусто и зябко.

Я споткнулась о корень, едва не полетев кубарем. Рука сама уцепилась за ствол дерева рядом, спасая меня от очередного унижения перед мостником.

Парень передо мной остановился. Не сразу, будто почувствовав разрыв в ритме. Он обернулся с явным раздражением.

- что ещё? – взгляд его проскользнул по мне несколько раз, быстрый и цепкий, как у лесного зверя.

- ничего – пробормотала я, отряхивая ладони от грязи с коры. – идём.

Я сделала пару шагов, но мой спутник не сдвинулся с места. Стоял и смотрел. Потом лишь щелкнул языком недовольно и огляделся по сторонам.

- Ладно. Тут заночуем. Дальше до Пределов без отдыха идти не выйдет. Ты едва-то на ногах стоишь. Я тащить тебя на себе я не намерен.

Не договорив, мостник отошёл в сторону, к небольшой прогалине меж двух стволов сосен. Постелив на землю сумку, он спустился на неё, сползая по стволу дерева спиной, скрестив руки, будто давая мне время.

Я не стала церемониться. Спустилась на колени у другого дерева, поодаль от парня, прислонилась спиной к шершавой коре и закрыла глаза. Мир сразу же поплыл. Тишина внутри меня, обычно абсолютная, сейчас гудела слабым, надоедливым звоном. След от того, что не должно было оставаться.

- что с тобой? – голос парня донёсся сквозь этот звон. Не заботливый, а словно наблюдающий.

- ничего. – моментально ответила я, желая избежать дальнейших расспросов.

- врёшь. После узла всегда что-то да остается.

Я открыла глаза. От усталости я совсем потеряла хватку, потому не услышала, как мостник подошёл ко мне почти вплотную, изучая меня словно какого-то зверя.

- это не боль, верно? – словно считав меня, произнёс он. – Это… дырка от боли. Пустота, которая помнит форму того, что в ней было. Пройдёт. – он сказал это так, будто говорил о погоде.

Но на протесты сил у меня не осталось. Я лишь молча наблюдала за тем, как парень ловко сгребает в кучу сухие ветки и огнивом высекает искры. Костерок разгорелся маленький и жадный, отгоняя ползучую тьму вокруг.

Молчание между нами снова растягивалось, наполненное треском веток да уханьем филинов. Я сидела, сгорбившись, грея замёрзшие пальцы. Парень же сидел напротив, неподвижный словно идол, глядя в самое сердце костра.

- Идан, - вдруг сказал он в тишину, не отрывая взгляда от пламени.

Я вздрогнула. Он назвал своё имя так, будто подбросил щепку в огонь. Совсем без церемоний и просто, чтобы было.

- что? – сбивчиво спросила я.

- меня зовут Идан. Чтобы ты знала, кого предавать, если решат пытать, - в его голосе прозвучала всё та же горькая ирония.

- никого я не предам… - совсем глухо ответила я, сама будучи в этом не уверена.

- все предают. – парировал парень с лёгкостью. – Когда больно. Когда страшно. Я видел это сотни раз. – на мгновение Идан замолчал, словно проматывая чужие воспоминания, которые теперь стали его личными. – так что знай. Если что говори: «Идан из Стана Юга меня увёл». Может, хоть прикончат быстро.

-а зачем тогда меня тащишь, если знаешь, что я тебя предать могу? – не удержалась я от какой-то внутренней обиды.

- потому что ты – доказательство. – Он наконец взглянул на меня.

Оранжевые блики танцевали в его тёмных зрачках. – Доказательство того, что не всё в этом мире устроено так, как они говорят. Что можно коснуться пустоты и не сойти с ума. Что может, и мне необязательно сгнить у дорог. Пока ты жива и при мне – эта мысль жива. И сейчас эта мысль мне дороже безопасности.

Это была далеко не надежда, как он думал. Я видела этот взгляд у некоторых людей раньше. Одержимость. Холодная, расчётливая, отчаянная. Он цеплялся за меня не как за человека, а как за ключ к собственной свободе. И в этом была его жуткая честность.